Глава 2: Шёпот и Тишина

Прошло три недели. Три недели, или триста лет — для меня разницы не было. Время в Нижнем городе не текло, оно сочилось, как грязная вода сквозь прохудившуюся крышу. Каждый день был точной копией предыдущего: тягучий, серый, наполненный работой до ломоты в костях и тишиной, которая звенела от невысказанных слов. После ухода Эйлы я устроилась в дубильную мастерскую старого Йонаса. Это была самая грязная работа, которую только можно найти, и именно поэтому я за неё ухватилась. Едкий запах химикатов, извести и сырых, окровавленных шкур, казалось, въелся мне под кожу, вытесняя все остальные запахи мира. Он был моим спасением и моим наказанием. Когда я часами стояла по щиколотку в ледяной воде, скобля мездру с воловьей шкуры острым скребком, или таскала тяжёлые, мокрые шкуры из чана в чан, мои мышцы горели огнём, а спина разламывалась на части. К вечеру у меня не оставалось сил думать. Только чувствовать тупую, ноющую боль в теле. Эта физическая боль была бальзамом. Она была честной. Понятной. Она заглушала другую, невидимую боль, которая грызла меня изнутри. Но ночами, когда я лежала на своей койке в крохотной каморке, Эйла приходила ко мне. Тишина давила, и в этой тишине я слышала её голос. Я видела её лицо, искажённое обидой в тот последний вечер, и её упрямый, вздёрнутый подбородок. Я прокручивала наш разговор снова и снова, подбирая другие слова, пытаясь изменить прошлое, которого уже не было. И каждое утро просыпалась в холодном поту с чувством вины, таким тяжёлым, словно на груди у меня лежал камень. Сорен приходил каждый вечер. Он никогда не стучал. Просто появлялся на пороге, как молчаливая тень, и его присутствие было единственным островком чего-то настоящего в моём сером тумане. Он приносил мне кусок чёрствого хлеба или вяленую рыбу, садился на край моей койки и молча смотрел, как я ем. Мы почти не говорили об Эйле. Её имя застряло у нас в горле, как рыбья кость. Произнести его — значило признать, что она ушла навсегда. А мы оба, каждый по-своему, всё ещё цеплялись за призрачную надежду. В первую неделю я была уверена, что она вернётся. Прибежит обратно, в слезах, проклиная шёлковые платья и высокомерных господ. Я даже репетировала, что скажу ей. Что-то вроде: «Я же говорила». Но знала, что на самом деле просто обниму её и заплачу от облегчения. На второй неделе уверенность сменилась глухой, липкой тревогой. Надежда — это яд, который действует медленно. Она изматывает хуже самой тяжёлой работы. К концу третьей недели от надежды не осталось ничего, кроме горького пепла. Остался только страх. Животный, ледяной страх, который я прятала даже от Сорена. В тот день я заканчивала работу раньше. Старый Йонас, заметив мои тёмные круги под глазами, буркнул, чтобы я шла домой. Я как раз смывала с рук вонючую жижу в бочке с дождевой водой, когда его тень упала на меня. Сорен. Он пришёл раньше обычного. Я подняла голову и увидела его лицо. Серое, как пыль на наших дорогах. Словно из него вынули все краски. — Что случилось? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал чужим, скрипучим. — В порту выловили тело, — сказал он ровно, но я видела, как напряжённо ходили желваки на его скулах. Узел в моём животе превратился в ледяной камень. Я продолжала тереть руки, хотя они уже были чистыми. — В порту каждый день кого-то вылавливают. Пьяницы, должники… — Она молодая. Светловолосая, — он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был прикован к грязной воде в бочке. — Говорят… одета в форму дворцовой прислуги. Мир качнулся. Я оперлась рукой о влажную каменную стену, чтобы не упасть. Ноги вдруг стали ватными. — Это не она, — прошептала я. Это была не просьба и не утверждение. Это была отчаянная молитва богам, в которых я никогда не верила. — Во дворце сотни служанок. Сотни светловолосых девушек. — Мира, — Сорен наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела приговор. — Мы должны пойти. Убедиться. Чтобы… чтобы знать. — Нет! — я отшатнулась от него, как от огня. — Я никуда не пойду! Это не она! Я не буду смотреть на чужой труп! — Я пойду один, — твёрдо сказал Сорен. — А ты жди здесь. Он развернулся, чтобы уйти, но я вцепилась в его рукав. Мысль о том, чтобы сидеть здесь и ждать, пока он вернётся и своим молчанием подтвердит самое страшное, была ещё мучительнее. Если это она… я должна увидеть. Я должна. — Я с тобой, — выдохнула я. Дорога к порту была пыткой. Вокруг уже шептались. Слухи в Нижнем городе распространяются быстрее чумы. Я ловила обрывки фраз, которые жалили, как осы: «…совсем юная», «…из дворца, точно говорю, форма на ней», «…игрушка принца сломалась, вот и выбросили». Игрушка принца. Эта фраза впилась мне в мозг раскалённым гвоздём. Толпа у старого причала была плотной и молчаливой. Это было не простое любопытство. В лице мёртвой девушки каждый из них видел свою дочь, сестру или соседку. Двое стражников в грязных ливреях лениво отгоняли самых назойливых. Тело лежало на мокрых, склизких досках, прикрытое грязной рогожей. Сорен своей широкой спиной проложил нам дорогу сквозь стену людей. Он что-то сказал стражнику, сунул в руку монету. Тот кивнул, не меняя скучающего выражения лица. Для него это была просто рутина. — Мира, не смотри, — прошептал Сорен, пытаясь заслонить меня. Но я оттолкнула его руку. Он присел на корточки и осторожно, почти благоговейно, откинул край рогожи. Время остановилось. Воздух застыл в лёгких. Весь шум толпы, крики чаек, плеск волн — всё исчезло. Осталась только звенящая, оглушающая тишина. Это была она. Её светлые волосы, всегда такие чистые и пушистые, слиплись от тины и грязи. Её лицо, когда-то такое живое и мечтательное, было бледным и опухшим от воды, с синеватыми губами. Дешёвое синее платье прислуги, которое она, наверное, считала нарядом принцессы, облепило её хрупкое тело, подчёркивая, какой тонкой и сломанной она стала. Но не это было самым страшным. Самым страшным были тёмные, уродливые синяки на её шее. Отчётливые следы пальцев. Её не просто выбросили. Её задушили. Убили. Я смотрела на неё и не могла поверить, что этот неподвижный, сломанный предмет — моя Эйла. Эйла, которая смеялась так, что у неё появлялись ямочки на щеках. Эйла, которая таскала для меня горячие булочки из пекарни, рискуя быть пойманной. Эйла, которая верила в сказки. Вот чем заканчиваются сказки в Нижнем городе. Я не почувствовала, как слёзы потекли по моим щекам. Я не почувствовала, как Сорен снова закрыл её лицо рогожей, поднял меня на ноги и повёл прочь от толпы. Я шла на автомате, ничего не видя и не слыша, кроме одной фразы, которая теперь билась в моей голове, как набатный колокол: «Игрушка принца сломалась». Когда мы вернулись в мою каморку, Сорен заставил меня сесть. Он нашёл кружку, плеснул в неё немного дешёвого, крепкого эля и влил мне в рот. Жидкость обожгла горло, но не принесла тепла. Внутри меня всё вымерзло. — Я убью его, — сказала я. Мой голос был спокойным, ровным, и от этого спокойствия Сорен вздрогнул. Это был не крик отчаяния. Это был факт. Такой же неоспоримый, как то, что утром встаёт солнце, а Эйла мертва. Сорен сел рядом и обнял меня. Его тело дрожало. Я знала, что он плачет. Молча, беззвучно, как плачут сильные мужчины, когда их мир рушится. Эйла была ему сестрой так же, как и мне. — Мы сделаем это вместе, — пророкотал он сквозь слёзы. Но я покачала головой, высвобождаясь из его рук. У него был больной отец, о котором нужно заботиться. А у меня… У меня больше не было ничего. Ничего, кроме этой новой, ледяной цели. Слёзы высохли. Шок прошёл. Боль никуда не делась, но она сжалась, уплотнилась, превратилась в острый, холодный осколок льда в моей груди. Я подошла к маленькому, мутному осколку зеркала, висевшему на стене. На меня смотрела незнакомая девушка с тёмными кругами под глазами и взглядом старой женщины. Мечты и грязь. Эйла выбрала мечты, и они её убили. Значит, я выберу грязь. Я пролезу в их дворец, в их сияющий, прогнивший изнутри мир. Я доберусь до него. До принца Рейнара. И он заплатит за всё. В тот вечер девочка по имени Мира умерла вместе со своей подругой. А на её месте родилось нечто другое. Нечто тёмное, целеустремлённое и очень, очень терпеливое. Месть стала моим воздухом, моей кровью, моим единственным смыслом.