Глава 1. Часть 6. Роковая ошибка

Раннее утро в одиночке всегда пахло одинаково — застоявшейся сыростью бетона и перегоревшей мазутной гарью, которая за ночь оседала на полу липкой пленкой. Фонари Берилага ещё не перешли в дневной режим. Из дежурного кабеля под потолком пробивался всё тот же тусклый янтарный свет, едва разгонявший густые тени по углам камеры. Катя проснулась за секунду до того, как в замке натужно звякнул ключ. Плотное оцепенение, в котором её разум дремал всю ночь, мгновенно сменилось резким, концентрированным уколом страха. Решётчатая дверь скрежетнула о порог, впуская внутрь холодный сквозняк. Комендант переступил через порог. На его лице лежала серая тень, а под синим глазом залегли глубокие темные круги, выдававшие, что до рассвета он не сомкнул век. Но в самой глубине его зрачка Катя мгновенно поймала лихорадочный отсвет. Голодный азарт исследователя, который всю ночь просчитывал варианты. Катина спина инстинктивно выпрямилась прямо на жёстких досках нары — балетная осанка вернулась на место раньше, чем она успела осознать происходящее. Одной рукой Корбут жестко держал за шиворот заключённого. Чеслав грубо толкнул арестанта вперед, заставив того мешком повалиться на ледяной бетонный пол прямо у ног Кати. Пленник даже не пытался подняться, лишь слабо, прерывисто хрипел, уткнувшись лицом в грязь. Начищенный Тульский Токарев показался из кобуры без единого лишнего звука. Плавным, отработанным движением комендант извлёк пистолет на свет, и холодный металл тускло мазнул по глазам янтарным отсветом дежурной лампы. Ствол замер прямо в переносице Кати. Она слабо дёрнулась, но спину удержала, не позволяя себе ни отвернуться, ни зажмуриться перед лицом этого стального зева. В ответ раздался хлёсткий смешок Корбута, от которого шрам на его щеке едва заметно перекосился. — Я так и знал, — с леденящим превосходством обронил он, не опуская руки. — Собственной смерти ты не боишься. Оружие рассёкло воздух и замерло над затылком распластанного на полу арестанта. Мужик под пистолетом даже не пошевелился, продолжая сипло втягивать ноздрями пыль. Внутри у Кати всё оборвалось — плотина, которую она упрямо выстраивала, затрещала по швам от подступившей паники за чужую жизнь. — Что… что вы хотите? — выдохнула она, теряя прежнюю автоматическую ровность голоса. — Покажи мне ещё раз, — скомандовал Корбут, и его уцелевший зрачок расширился. — Вылечи его. Прямо сейчас. В горле пересохло. Требовалось любой ценой удержать последний рубеж, не дать этому человеку окончательно запереть её в своей клетке подопытным экспонатом. — Так… в лазарет значит надо, — сбивчиво заговорила она, неосознанно сминая пальцами подол серого ситцевого платья. — Инструменты у Волынова, бинты там, антисептик… Здесь же условий нет, заражение пойдёт… — Не беси меня! — комната сжалась от его резкого шага вперёд. Голос коменданта сорвался на опасный рык, а лицо превратилось в яростную маску. — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю, девка. Никаких бинтов. Лечи. Как ночью. Колени коснулись ледяного цемента почти беззвучно. Подол платья мгновенно впитал известковую пыль, но Катя уже не замечала грязи. Взгляд выхватил контуры тела доходяги. Его била крупная, непрекращающаяся дрожь — животный ужас перед направленным в затылок стволом выбивал из него последние силы. В душном воздухе камеры отчётливо пахло кислым рвотным выдохом и металлом. На обнажённой шее и бледных запястьях уже проступили характерные, пугающие маркеры: россыпь мелких подкожных кровоизлияний, похожих на багровые бусины, и влажная синюшность губ. Лучевая болезнь. Начальная стадия, когда костный мозг ещё пытается сопротивляться радиационному удару с поверхности, но тело уже начинает медленно гнить изнутри. Катя медленно протянула руки вперёд, на момент застыв над содрогающейся спиной смертника. Ловить его панический ритм было больно, сердце в груди заколотилось в ответ, но под буравящим взглядом коменданта у неё не оставалось выбора. Пальцы легли на покрытую каплями пота кожу между лопаток арестанта. Внутренний затвор распахнулся с ментальным треском. В ту же секунду его агония — горячая, разъедающая, словно жидкий свинец — хлынула по её венам. Катя сжала челюсти, сдерживая рвущийся из горла крик, а её спина немного выгнулась от нахлынувшей боли. Чужие клетки кричали о разрушении, и этот радиационный тлен теперь выжигал её собственные внутренности. Но её сила уже выполняла свою работу. Скрытый защитный фактор, послушный её воле, монолитным щитом устремился навстречу смерти. Катя пристально, до кровавых кругов перед глазами контролировала этот вязкий поток, перекачивая разрушение в себя и отдавая взамен восстанавливающую прохладу. Пленник под её ладонями затих. Лихорадочная дрожь, сотрясавшая его костлявое тело, спала волной. Синие губы разжались, жадно втягивая воздух, а тёмные пятна на шее начали растворяться под кожей. Разрушенная лучами система арестанта экстренно перезапускалась, возвращаясь к жизни, пока сама Катя медленно оседала на пол, опустошённая этим страшным обменом. Превозмогая навалившуюся ватную слабость, Катя медленно заставила себя подняться на ноги. Колени дрожали, но спина выпрямилась. Громко выдохнув скопившийся в лёгких душный воздух, она заставила помертвевшие мышцы лица вернуть маску абсолютной отстраненности, а ходившие ходуном пальцы спрятала за спину, крепко скрестив руки. — Это вы хотели увидеть? — ровно, почти безжизненно спросила она, глядя прямо в изуродованное лицо хозяина станции. Мужик на полу тем временем начал нелепо, испуганно шевелиться. Напрочь позабыв про наведённый ТТ, он сел, неверяще переворачивая перед глазами собственные ладони. Пленник осторожно размял шею, которая ещё минуту назад горела от радиационного огня, и дико, ошалело уставился на Катю, не понимая, в какую чертовщину его только что втянули. Чеслав медленно опустил пистолет. Внешне комендант оставался неподвижен, но для Кати его реакция проступила со всей очевидностью. Давящий вакуум, который всегда окружал Корбута, внезапно расширился, накрыв собой всю камеру и окончательно похоронив остатки её собственной боли. Азарт исследователя в синем глазу сменился сытым торжеством хозяина, нашедшего бесценный клад. В его взгляде чувствовался собственнический расчёт. Он осознал, что получил в свои руки ценнейший ресурс. И этот ресурс теперь принадлежал ему одному. — Это, — хрипло, с едва заметной сытой усмешкой отозвался Чеслав, плавным жестом возвращая ТТ в кобуру. — Именно это, Попова. Ошалевший от внезапного исцеления мужик вдруг испуганно всхлипнул и начал дёрганно забиваться в самый дальний угол помещения, скребя грязными ногтями по бетону. Реакция коменданта последовала без малейшего промедления — армейский берц Корбута хлёстко впечатался арестанту прямо в челюсть, едва тот успел дёрнуться. Раздался глухой хруст, и пленник мешком осел на пол, потеряв сознание. — Забрать падаль! — хрипло выкрикнул Чеслав в темноту коридора, даже не оборачиваясь на распахнувшуюся дверь. Катя упорно стояла на прежнем месте, заставив себя оцепенеть и превратиться в камень. Она смотрела на облупившуюся известку стены, на носки собственных туфель, на эмалированное ведро в углу — куда угодно, лишь бы не сталкиваться с живым глазом коменданта. Принятая радиация чужого тела ворочалась под рёбрами обжигающей тошнотой, заставляя внутренности гореть, и Катя тратила скудные ресурсы организма, чтобы переварить это, не выдав своего состояния ни единым вздохом. В камеру торопливо зашли конвойные, подхватили обмякшего арестанта за шкирки и поволокли прочь, шурша одеждой по цементу. Всё то время, пока человека уносили, Корбут стоял у самой решётки, но его взгляд ни на мгновение не отрывался от бледного лица своей добычи. Стоило шагам конвоя стихнуть в перегоне, как Чеслав развернулся. Не разрывая этого немигающего, удушающего визуального контакта, он медленно подошёл вплотную, остановившись в полуметре от неё. — Какая же ценная рыбка приплыла ко мне в сети, — негромко произнёс он, и от его дыхания до Кати донёсся густой шлейф дорогого табака. — Повезло. Очень повезло, Попова. Комендант чуть наклонился, полностью перекрывая ей свет дежурной лампы. Он зажал её в тиски своего присутствия. Вблизи его стеклянный протез казался абсолютно мертвым, зато живой зрачок сузился, упираясь в её влажный от пота лоб. — В лазарете у Волынова скоро прибавится работы, — вкрадчиво продолжил Чеслав, и в его голосе прорезались жестокие ноты. — Будешь принимать всех тяжёлых из забоя. Лично. И только попробуй отказаться, студенточка. Халтурить начнёшь или дурочку опять включишь — эти доходяги станут дохнуть у тебя на глазах один за другим. Исключительно по твоей вине. Каждую их судорогу запишем на твой счёт. Катя невольно сглотнула, чувствуя, как принятая от арестанта лучевая тошнота подступает к самому горлу. Силы стремительно покидали тело, спину держать становилось всё труднее, но она не опустила головы, уставившись на начищенную латунную пуговицу его кожаного плаща. Её молчание и каменно-упрямая маска безразличия мгновенно взбесили Корбута, ломая его недавнее довольство. Чеслав резко выкинул руку вперед, грубо вцепляясь пальцами в её подбородок. Сила его длинных пальцев была такой, что зубы Кати звучно щёлкнули, а голова оказалась закинута назад. Ей пришлось смотреть прямо в его лицо, в этот голодный глянец глаза. — Ты меня поняла? — рыкнул он. Зрачки Кати суматошно задёргались под его давлением. Внутренний набат выбивал одну и ту же страшную мысль: она сама, по собственной воле обрекла себя на вечную помощь этому монстру. Но куда сильнее принятой радиации, которую её истощённое тело наконец переварило и растворило внутри, теперь пугала дальнейшая, абсолютно непроглядная неизвестность. — Что… что с ним будет? — пересиливая боль в сжатой челюсти, выдавила она. — Что теперь будет со всеми ними? Чеслав тут же опустил её, словно брезговал касаться кожи заключённой дольше необходимого. Излом его изуродованных губ остался жёстким, безразличным к её милосердию. — Это не твоя забота, — сухо отрезал комендант, поправляя портупею. — Будут служить на благо Красной линии. Сколько протянут. Катя медленно сощурилась, подавляя страх. Она наконец отняла руки из-за спины, уронив их вдоль швов платья и окончательно принимая на свои плечи неподъёмный груз этой роковой ошибки. Ломать комедию и играть в дурочку больше не имело смысла — её рубеж был смят. — Я вас поняла, — твёрдо произнесла она, глядя в его стеклянный протез. Чеслав демонстративно сделал широкий шаг назад, с хлопком отряхивая ладони друг об друга. Вся его минутная агрессия испарилась, уступив место издевательскому торжеству хозяина положения. — Вот и славненько, — хмыкнул он, и в его прокуренном голосе снова звякнул металл лагерных приказов. — Бегом за работу, Попова. Волынов заждался. Катя не стала дожидаться, пока он снова схватит её или потянется к кобуре. Она медленно двинулась к выходу, шаг за шагом преодолевая первобытное, удушающее желание сорваться на бег и броситься по тёмному перегону без оглядки. Спина оставалась прямой. Осанка держалась. Миновав замершего у решётки коменданта и едва не задев плечом рукав его кожаного плаща, она покинула сырой полумрак камеры. Только оказавшись в лазарете, она позволила плечам бессильно опуститься. В подсобке было пусто. Одиночество принесло долгожданное оцепенение, и Катя принялась заученными движениями раскладывать на марле чистые хирургические пинцеты и зажимы. Рутина успокаивала, помогая заглушить страх перед скорым будущим, в которую её только что швырнул комендант. Она едва успела вернуть себе хладнокровие, когда петли путейской двери натужно скрипнули. Волынов зашёл буднично, на ходу поправляя очки и убирая в карман халата пустую жестяную кружку. Заметив девчонку у стола, старый доктор удивлённо вскинул седые брови: — Уже здесь? — он шмыгнул носом, окинув её бледное лицо внимательным, оценивающим взглядом. — Я думал, Чеслав тебя до полудня мариновать в штабе будет. Катя мгновенно подобралась, каменно выпрямляя позвоночник и возвращая на лицо привычную маску. — Надо работать, — сухо бросила она, обрывая любые расспросы. Повернувшись к Волынову спиной, чтобы доктор не заметил, как до сих пор мелко подрагивают её пальцы, она принялась разжигать примус. Синее пламя с гулом охватило конфорку, и Катя поставила сверху жестяную коробку-стерилизатор, готовясь кипятить воду для обработки шприцев. Ей нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума. *** Следующая неделя оказалась адом. Обещание коменданта исполнилось с пугающей точностью: Берилаг словно прорвало, и в лазарет хлынул самый плотный поток искалеченных людей за все полгода её пребывания на станции. В первые три дня Катя почти не отходила от оцинкованных столов, удерживая внутреннюю плотину дара на пределе человеческих возможностей. Раненые прибывали один за другим — из забоев тащили путейцев, раздавленных сорвавшимися вагонетками, из дальних сбоек привозили конвойных с рваными осколочными ранами после стычек с анархистами, а со штреков доставляли крепильщиков с перебитыми позвоночниками. Катя принимала их всех. Её пальцы, онемевшие от постоянного мытья в ледяной воде, методично зажимали сосуды, вправляли раздробленные суставы и чистили гной, пока её собственное тело содрогалось от бесконечных приступов чужой, впускаемой под рёбра агонии. Каждое исцеление давалось с боем, выжигая нервы и оставляя в горле горький вкус чужого тлена. К четвергу поток лагерников плавно снизился, туннельный набат в её голове начал утихать, уступая место звенящему опустошению. На шестой день прибыл только один больной. Мужик лежал в самом центре лазарета, тихо и изнурённо хрипя; Волынов уже успел наложить ему грубую деревянную шину на раздробленное предплечье. Катя сидела в паре метров от него на хромом табурете, не в силах сделать даже вдох. Конец дня принёс такое абсолютное, выжженное выгорание, что границы её мира снова сузились до размеров этой бетонной подсобки. Сил оставалось ровно ноль. Внутренности горели, мышцы спины ныли от запредельного напряжения, а пальцы, искусанные в кровь за эти дни, отказывались сжиматься. Она силой заставляла себя удерживать перпендикуляр осанки перед лицом спящего лагерника, но внутри неё была лишь мёртвая пустота, в которой больше не осталось места ни для страха, ни для жалости. Превозмогая онемение, Катя привычно положила руку на предплечье раненого. В ту же секунду чужая боль рванула по её нервам с такой сокрушительной силой, что её собственную лучевую кость почти вывернуло наизнанку. В глазах потемнело. Её сильно шатнуло в сторону, едва не повалив на оцинкованный лоток. Она больше не могла здесь находиться — этот склеп выпивал её до капли. Поймав момент, когда Волынов зашёл за брезентовую ширму в углу, чтобы сменить фитиль в коптилке, Катя отшагнула от центрального топчана. Сил контролировать плотину больше не оставалось. Сжимая руки вокруг собственных локтей, она из последних сил выстроила вокруг тела плотный защитный кокон. Эта невидимая стена не просто отсекала чужие страдания — она буквально раздвигала пространство вокруг, создавая зону парализующего покоя. Катя просто пошла прямо по путям, прочь из лазарета. Прочь от станции. Ей нужен отдых. Внутренние и наружные гермодвери Берилага были открыты для вечерней смены караула, и возле стальных затворов цепочкой замерли конвойные с автоматами. Но стоило Кате приблизиться, как её кокон накрывал караул раньше, чем вертухаи успевали вскинуть фонари. Её сила действовала бесконтрольно, на чистых инстинктах самосохранения: защитное поле заранее и насильно отворачивало головы надзирателей в сторону, заставляя их тупо вглядываться в темноту кабельных коробов или рассматривать ржавые костыли на шпалах. Они не видели её. Их воля вязла в её аномалии, а Катя, шатаясь от усталости и глотая бесконечную тошноту, переставляла ноги вперёд — мимо постов, мимо пулемётных гнёзд, прямо в кромешную, спасительную тьму заброшенного перегона.