Глава 1. Часть 10. Мёртвенное великолепие

Бумажная рутина Берилага постепенно засасывала Чеслава, возвращая лагерную жизнь в привычные, монотонные рамки. На столе снова копились рапорты караульных, сводки выработки на штреках и накладные на дефицитное продовольствие. Карандаш в его пальцах двигался с сухой, методичной быстротой. Требовалось выверить баланс пайков: заключённые на добыче угля жрали слишком много, а толку от полудохлых каторжников ЦК требовало всё больше. Приходилось лично затягивать гайки, копаться в гнилых цифрах и выжимать из ИТЛ имени Берия последние крохи эффективности. Отчёты для партийных крыс с «Комсомольской» писались неохотно, но порядок в бумагах Корбут держал идеальный — Красная линия не прощала ошибок в статистике. В повседневность плавно возвращались и другие дела. Чеслав лично контролировал распределение новых арестантов по баракам. Его мысли лениво переключились на Григория Носова. Сталкер сидел в глухом карцере Берилага уже давно, превратившись в постоянный, надёжно запертый элемент лагерной экосистемы. Корбут держал его как один из козырей для будущих оперативных комбинаций. Григорий был идеальной, живой наживкой для своего брата-близнеца — известного туннельного мутанта Вездехода. Этот уродливый карлик-недомерок обладал уникальным даром ориентироваться в радиоактивных штреках и заброшенных ветках метро, куда обычный конвой не мог сунуться без риска для жизни. Подчинить себе Вездехода означало получить абсолютный контроль над тайными путями всей Красной линии. Рано или поздно братские чувства заставят мутанта сделать глупость: он попытается вытащить Григория и сам приползёт в расставленные сети. Рапорты Якова Берзина подтверждали, что режим содержания заложника оставался безупречным, без малейших поблажек. Из «Кузнецкого Моста» как раз пришёл секретный рапорт о перемещениях тамошних челноков. Наёмники работали исправно, патрули на блокпостах трясли прибывающие дрезины до седьмого пота, а Волынов послушно застрял в лазарете среди гниющих тел, отрабатывая за двоих. Порядок в ИТЛ имени Берия восстанавливался неукоснительно. Безупречный, высеченный из бетона механизм снова функционировал без единого сбоя. Было и ещё одно рутинное дело, ставшее за эти несколько месяцев обязательным, неотменяемым ритуалом. Каждую смену, заперев сейф с ведомостями, комендант отправлялся к одиночной камере Поповой. Он всегда приходил в разное время — то глухой ночью, подменяя дежурных офицеров, то в серые утренние часы, когда станция только начинала просыпаться. Логического объяснения этим визитам у Корбута не было, но не приходить он просто не мог. Безбилетная беглянка превратилась в его личную, постыдную манию. Чеслав просто не мог уснуть в своей комнате, пока самолично, через решётку не убеждался, что девчонка на месте, заперта и никуда не рыпается. Иногда он перебрасывался с ней парой коротких, бессмысленных фраз, но в целом упрямо не нарушал её сенсорную депривацию. Это было его сознательное, выверенное наказание за тот дерзкий побег. Пусть посидит в тишине и поймёт, под чьим крылом находится. Однако результаты этой изоляции Чеслава не радовали. Катя восстанавливалась после той ночи в заброшенной сбойке крайне медленно. Пленница почти всегда пластом лежала на жёстком топчане, укрывшись с головой засаленным сукном, много спала и отказывалась от лагерной баланды через раз. Волынов дважды докладывал, что у неё крайнее истощение, но девчонка отворачивалась к стене, игнорируя миски. Чеслав раздражённо прокручивал это в голове, меряя шагами свой кабинет. Если эта пигалица решила тихо сдохнуть в его застенках назло Партии — она это зря. Корбут точно не позволит такому ценнейшему биологическому ресурсу пропасть впустую. Чекистский прагматизм требовал набраться терпения, и комендант покорно ждал, пока её организм переварит последствия истощения и восстановит силы для будущей работы на Красной линии. Но больше всего Чеслава пугало и злило другое. Во время последних визитов, вглядываясь в её лицо при тусклом свете дежурного фонаря, он подмечал странные, пугающие изменения. Катя как будто стала выглядеть старше. На её бледном, довоенном лице проступили новые, едва заметные, но жёсткие складки у губ, а пшеничные пряди словно потеряли былой живой блеск. Аномалия платила за свои фокусы самым дорогим ресурсом — собственным временем. Откинув рукав кителя легким движением, он взглянул на циферблат командирских наручных часов. Раннее утро. Всего через полчаса лагерное стадо помчится в столовую на завтрак. Самое подходящее время для личного обхода ярусов — ничто так хорошо не затягивало дисциплину, как внезапное появление коменданта на путях в дорежимный час. Чеслав привычно натянул портупею, проверив, как тяжело сел в кобуру воронёный ТТ. Накинул на плечи любимый кожаный плащ, поправил фуражку с красным околышем и, заложив руки за спину, покинул кабинет. На ходу он застегнул верхнюю пуговицу кителя, мгновенно каменея лицом. Обход станции Корбут всегда проводил в полном одиночестве, без Берзина и караульных псов. Его размеренные шаги гулко разносились по бетонной галерее станции, заставляя редких дежурных у пулемётных гнёзд вытягиваться в струну и вскидывать ладони к козырькам. Комендант шёл молча, опустив голову и сканируя взглядом каждую кабельную коробку, каждый ржавый костыль на путях. Берилаг функционировал без сбоев. В вентиляционных штреках дежурные кочегары уже раздували мазутные примусы, а у первой секции бараков двое санитаров лениво грузили на дрезину обмякший труп доходяги, не выдержавшего ночной смены в забое. Чеслав мазнул по покойнику равнодушным левым зрачком и двинулся дальше, сворачивая к санитарному блоку. У самого стыка обводного туннеля, где сырость смешивалась со стойким шлейфом карболки, его перехватил Волынов. Он выглядел изнурённым, почти серым от бесконечной работы. Халат старика был густо заляпан бурыми пятнами, под глазами залегли глубокие тени, а прокуренные до жёлтых ногтей пальцы мелко подрагивали, удерживая пустую жестяную кружку. Он шёл навстречу, едва волоча стоптанные ботинки, но, заметив коменданта, попытался подобраться. Чеслав скривился при виде изнеможённости старика. Его внешность выдавала предел, за которым человеческое тело просто отказывалось работать. Старый нейрохирург не был для него чужим человеком — доктор помнил коменданта ещё пацаном в первые, самые дикие годы после Катастрофы, когда выжившие только обживали Метро, лечил его туннельные болячки и всегда верно, безропотно служил ему здесь, в Берилаге. Видеть, как единственный надёжный кадр медленно сдаёт под грузом двойной лагерной смены, хозяину станции не хотелось. — Товарищ комендант, — буднично начал врач, привалившись плечом к выступу кабельного короба. — В третьем бараке двое с тифом, изолировал. Из забоя ночью притащили путейца с раздавленной стопой — ампутировал, до вечера протянет. Медикаменты на исходе, сульфаниламидов осталось на три дня. Рапорт был выслушан молча, со скрещёнными за спиной руками. Правый висок отозвался глухим уколом боли, но лицо осталось неподвижным, прикрывая внутреннее замешательство привычным прагматизмом. — Препараты закажем, на складах имеется. Помощники нужны? — сухо спросил он, буравя собеседника левым зрачком. — Ты мне живым нужен, доктор. Другого хирурга такой квалификации на всей Красной линии я не найду, а Берилаг без медицины быстро превратится в чумной могильник. Расходовать твой ресурс на рутинную резку доходяг я не намерен. Старик неверяще вскинул седые брови, и его кружка едва слышно звякнула о пуговицу халата. — Конечно нужны… — старик сглотнул, переходя на менее формальный тон. — Пальцы уже не те, инструменты путаю от усталости. Стажёра бы какого, хоть шприцы кипятить. — Запрошу с «Проспекта Маркса», — отрезал комендант, поправляя козырёк фуражки. — Пришлют тебе выпускника с кафедры, на обучение. Будет на подхвате, пока ты окончательно ноги не протянул. Врач приоткрыл рот, явно собираясь спросить о главном — о Поповой, запертой под тройным караулом в одиночке, но развивать эту тему ему не позволили. Чеслав резко развернулся и, не прощаясь, пошёл дальше вдоль путейской платформы, обрывая любые расспросы и возвращая утренний обход в русло жёсткой дисциплины. Тяжёлые сапоги размеренно печатали шаг по бетонному настилу, уводя его дальше, к пеналу центральной столовой. Возле дощатых дверей уже начала скапливаться первая утренняя очередь — серое стадо арестантов в замызганных ватниках, которых цепочкой, подпирая автоматами, выстраивал вдоль путейской стены внутренний караул. Конвойные псы Берзина зорко следили с надстроек, чтобы доходяги не переговаривались и двигались строго по одному. Комендант брезгливо смерил арестантов левым зрачком. Стоило толпе завидеть синий чекистский китель и знакомый кожаный плащ, как окрики вертухаев мгновенно стихли, а волна голодных, едва проснувшихся или не спавших после изнурительной ночной смены людей в гробовом молчании расступилась перед ним, ещё сильнее вжимаясь спинами в склизкий бетон. Ни один заключённый не смел поднять глаз. Хозяин Берилага шёл сквозь это конвоируемое ущелье, заложив руки за спину, и его присутствие замораживало живой коридор надёжнее любого гермозатвора. Миновав пищеблок, он спустился на нижний ярус и зашагал по глухому коридору к одиночным изоляторам. Возле камеры №14, как и было приказано, дежурил тройной караул — бойцы Берзина вытянулись в струну, едва комендантский силуэт соткался из туннельного полумрака. Молча мазнув рукой, он отодвинул надзирателя от смотрового окошка и заглянул внутрь сквозь узкую стальную прорезь. Попова была там. Взгляд первым делом удовлетворённо подметил, что порванное ситцевое платье из прошлого наконец отправилось в утиль: новая лагерная серая форма из грубого сукна сидела на её хрупком теле мешковато, но зато надёжно закрепляла за ней статус вечной заключённой Берилага. Однако радоваться было рано. Пленница снова безучастно лежала на жёстком топчане, отвернувшись лицом к облупившейся стене. Принесённую ей миску с утренней кашей, сиротливо стоявшую на полу, она привычно проигнорировала, даже не притронувшись к ложке. Ресурс упрямо отказывался восстанавливаться. Он долго молчал, вглядываясь в её застывший силуэт сквозь железную щель. Напряжение в сыром проёме изолятора нарастало, нарушаемое лишь монотонным гулом дизельных генераторов, вибрировавшим в глубине бетонных перекрытий. Наконец, комендант наклонился чуть ниже к решётке окошка. — Приятного аппетита, Попова, — с леденящей издевкой процедил он в темноту камеры. — Надеюсь, новые шмотки пришлись по размеру. Не заставляй меня кормить тебя через зонд, студентка. Мне твоя смерть невыгодна. Катя медленно приподнялась на локтях и устало взглянула сначала на остывшую кашу, а затем — на тёмный зев смотровой прорези. Спустив ноги на холодный пол, она села, принявшись безучастно разглядывать выданные новые ботинки из негнущейся кожи. Её худые пальцы уцепились за облупившийся край деревянного лежака, словно это была единственная опора в плывущей перед глазами сырости. Сквозь узкую щель комендант удовлетворенно наблюдал за этой молчаливой покорностью. Он выпрямился во весь рост, заложив руки за спину. Бунт Поповой предсказуемо захлебнулся в одиночной камере; выстроенная Корбутом система перемалывала и не таких упрямых довоенных студенток. Около минуты заключённая не двигалась, собираясь с остатками сил, после чего тяжело поднялась. Она подошла к углу, взяла порцию и показательно съела одну ложку. Каша была густой, жирной, щедро сдобренной кусками настоящей тушёнки — усиленный мясной рацион сильно отличал её от остальных заключённых. Рядом, на чистой деревянной дощечке, стояла кружка с прозрачной, фильтрованной водой без единого намёка на ржавчину, которую ей подносили ежедневно по специальному приказу. Чеслав лично следил, чтобы этот уникальный организм получал всё необходимое для регенерации. Проглотив еду с видимым трудом, Катя аккуратно отставила тарелку на лежак рядом с собой. Она замерла посреди камеры и без единого слова уставилась прямо в смотровое окошко, выискивая в темноте прорези немигающий синий глаз своего хозяина. Комендант криво улыбнулся её ясному взгляду, в котором сквозь изнурение снова прорезалась былая московская гордость. — Ну вот, другое дело, — негромко, с сытым превосходством одобрил он, не убирая лица от решётки. — А теперь доедай всё. Мне здесь голодные обмороки не нужны. Пленница тихо, раздражённо цыкнула и снова нехотя взялась за края миски. Убедившись, что ценнейший биологический ресурс послушно застучал ложкой по цинку, комендант резко задвинул стальную заслонку окошка и повернулся к караулу. Утренние лагерные дела были почти окончены, Берилаг функционировал без сбоев, и сегодня он намеревался покинуть станцию. Маршрут вел его на «Лубянку» — пора было нанести регулярный визит в секретную лабораторию отца. Профессор Михаил Андреевич Корбут как раз готовил масштабный проект по созданию генетически модифицированных людей, невосприимчивых к радиации, и Чеслав должен был передать ему обновлённые данные о живучести поверхностных тварей, а заодно обсудить оперативные комбинации вокруг запертого в карцере Григория Носова. Отцу требовалось «свежее мясо» для опытов, а комендант планировал использовать Носова как приманку для поимки карлика Вездехода, способного провести людей профессора на поверхность к Мавзолею. О существовании Кати и её аномальной силы Чеслав, разумеется, собирался умолчать — делиться этой добычей он не стал бы даже с родным отцом. Сапоги быстро донесли его обратно до штабного отсека, завершая утренний обход станции. Зайдя в кабинет, он быстро собрал со стола нужные папки с грифом секретности, уложил их в кожаный планшет и лично проверил надёжность закрытия массивного стального сейфа. Прежде чем погасить настольную лампу, он заговорщически окинул взглядом свою личную коллекцию из баночек, выстроившихся на стеллаже. Прозрачное стекло тускло бликовало, выхватывая из темноты законсервированные в формалине уродливые органы мутантов, сизые срезы мышечных тканей и заспиртованные человеческие патологии. Эта хирургическая изнанка Берилага почти всегда возвращала ему ясность ума. Закрыв кабинет на ключ, он быстрым шагом направился к дрезине. На путях, прямо за рычагами комендантской мотодрезины, ждал дед Кузьма — старый, сутулый, облачённый в засаленную, пахнущую мазутом телогрейку. Из-под нечёсаных усов торчал огрызок дымящей папиросы. Старик входил в число тех немногих проверенных людей, кому комендант без лишних опасений доверял возить себя в перегонах. Корбут не любил случайных лиц у мотора, особенно после того, как его предыдущий шофёр сгинул во время очередного неудачного эксперимента профессора. Тот случай оставил неприятный осадок, и теперь управление мотором Чеслав доверял только этому старому путейцу. — По коням, товарищ комендант? — Кузьма небрежно стряхнул пепел под сапоги. Чеслав молча взошёл на платформу дрезины, опустился на пассажирское сиденье и по-хозяйски откинулся на спинку, коротко махнув рукой вперёд. Мотор выплюнул облако сизого чада, оглушительно чихнул и затарахтел, набирая обороты. Дрезина плавно тронулась со станционного пути, унося хозяина Берилага прочь от распределителя. Фонари платформы быстро сменились редкими янтарными лампами кабельного коллектора, а затем и вовсе растаяли вдали, уступая место ровному, мощному лучу переднего прожектора. Холодный туннельный сквозняк ударил в лицо, заставив покрепче перехватить кожаный планшет с секретными отчётами. Предстоял долгий путь сквозь перегоны к сердцу Красной линии. *** Дрезина сбавила ход, со скрежетом преодолевая входную стрелку, и покатилась вдоль начищенного гранитного перрона. «Лубянка», которую партийные чинуши из ЦК упрямо переименовали обратно в «Дзержинскую», встретила мертвенным, подавляющим великолепием. В отличие от сырого и хрипящего забоями Берилага, здесь, в самом сердце Красной линии, шуметь было не принято. Всё вокруг подчинялось параноидальному регламенту: редкие прохожие в отутюженных френчах передвигались быстро, говорили исключительно вкрадчивым шёпотом и затравленно оглядывались на каждую тень, до судорог боясь обвинений в шпионаже и заговорах. Чеслав сошёл на платформу, по-прежнему прижимая локтем кожаный планшет. Его шаги гулко раскатывались под монументальными сводами, ломая эту стерильную тишину. В глубине станционного зала, прямо перед широким мраморным пилоном, выстроилась ровная шеренга молодых курсантов в новеньких шинелях. Шла репетиция парадного марша. Десятки кованых сапог синхронно, с пугающим грохотом впечатывались в полированный гранит, а над путейскими стенами лениво плыл слаженный, чеканный хор голосов, выводивших старую советскую песню: — Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе… В царство свободы дорогу грудью проложим себе! Чуть в отдалении от марширующей толпы за процессом внимательно наблюдал высокий, сухопарый мужчина. Михаил Андреевич стоял без привычного белого халата, облачённый в строгий, глухой чёрный китель без знаков различия, идеально сидевший на его прямой, профессорской спине. Время почти не тронуло его лицо, лишь добавило ледяной, хирургической сухости взгляду и выбелило виски аккуратно зачёсанных седых волос. В его позе угадывалась та же монолитная порода, что и у самого Чеслава, но в глазах профессора горел совершенно иной, фанатичный огонь человека, привыкшего перекраивать саму человеческую природу ради идеалов Партии. Чеслав заложил свободную руку за спину и размеренным шагом подошёл к отцу вплотную, замирая прямо у него за правым плечом под грохот курсантского строя. — Папа? — Чеслав! Давно здесь? — Профессор повернул голову, и его ледяной взгляд на секунду потеплел, зафиксировав фигуру сына. — Только прибыл. С минуту наблюдаю за парадом, — ответил он, сделав короткий вдох. Привычный, резкий запах озона, вечно исходивший от отца после работы с довоенными электрическими аппаратами и кварцевыми лампами, в этот раз отсутствовал. Вместо него от чёрного кителя шлейфом тянуло едкой гарью, палёной шерстью и сладковатой тухлятиной. — От тебя мерзостью какой-то пахнет и дымом, — хмуро подметил он, буравя отца левым зрачком. — Опять к Обжоре ходил? Бьётся в тесной печурке огонь? Под «Обжорой» в секретных ведомствах Красной линии цинично именовали огромную туннельную кремационную печь — круглосуточно полыхающий зёв, где без лишнего шума и свидетелей уничтожали бракованный материал после профессорских экспериментов и трупы врагов революции. — Бьётся, — сухо отрезал Корбут-старший, и его лицо мгновенно вернуло маску академической строгости. — Хватит ёрничать. Пошли ко мне, есть о чём поговорить. Они развернулись и быстрым шагом направились сквозь гранитные пилоны к служебным переходам «Дзержинской». Профессор толкнул дубовую дверь, впуская сына в свою личную рабочую каморку — тесный склеп, заставленный стеллажами с химическими реактивами и заваленный чертежами. Корбут-старший привычно уселся в глубокое кожаное кресло, чиркнул спичкой и зажёг масляную лампу, разгоняя густые угловые тени. Плавным движением он выдвинул нижний ящик письменного стола, извлекая на свет запылённую стеклянную бутылку и два чистых гранёных стакана. — Первач высшей очистки, — сдержанно похвалился отец, разливая прозрачную жидкость по цинку. — Такой сам Москвин пьёт. Чеслав невольно скривился при виде алкоголя. Спиртное в его личную систему координат не вписывалось — тупило хирургическую точность рук и размывало концентрацию, которую он упрямо удерживал все эти годы в Берилаге. — Ну, раз сам Москвин… — ядовито хмыкнул комендант, но стакан всё же перехватил пальцами, не торопясь подносить его к губам и усаживаясь на свободный табурет напротив отца. Отец тут же, не дожидаясь тоста, опрокинул стакан, и Чеслав последовал его примеру. Жгучая, чистая жидкость огненным комом покатилась по пищеводу, но привычного тепла не принесла — алкоголь словно увяз в его вечном внутреннем напряжении. — Ты уже в курсе, отец? — Чеслав поставил гранёное стекло на цинковую столешницу. — Парадик-то этот имеет к тебе прямое отношение. — И как же я связан с этими чудо-красноармейцами? — Михаил Андреевич удивлённо вскинул седые брови, лениво крутя в пальцах пустую тару. — Довелось мне случайно узнать о планах нашего дорогого генсека. — Так уж случайно! — Со скепсисом хмыкнул профессор. — Сути дела не меняет, — отрезал комендант, буравя отца левым зрачком. — Я должен быть в курсе планов наших вождей. Так вот: в секретном депо у нас строится метропаровоз. Насколько знаю, планируется перевезти тело Ленина на станцию «Проспект Мира». — Ну и пусть себе хоронят! Мне эта мумия… Стоп. — Корбут-старший резко осёкся, и его ледяные глаза мгновенно округлились. — А к Мавзолею же и на пушечный выстрел не подойти из-за звёзд этих! Москвин собирается послать за Ильичом слепых сталкеров? Ха! Чеслав молча выложил на стол кожаную папку с отчётами, глухо хлопнув ею по чертежам. Отец был абсолютно прав: Кремль и Красная площадь на поверхности давно превратились в проклятую зону. Довоенные рубиновые звёзды на башнях мутировали во что-то неописуемое — они гипнотизировали каждого, кто осмеливался поднять на них взгляд, выжигали разум и заставляли сталкеров безвольно шагать прямо в зубы к летающим тварям. Пройти мимо них зрячим было невозможно. Комендант скользнул взглядом по дну своего пустого стакана. Внутри нарастало беспокойство. Разговор с отцом всегда требовал от него запредельной концентрации, заставляя невольно нервничать — в этой каморке он снова чувствовал себя подопытным экземпляром под микроскопом старого профессора. Ему отчаянно хотелось, чтобы алкогольная магия наконец подействовала, заглушила этот мандраж и уняла фоновый зуд в правом виске, но первач высшей очистки оставался просто горькой водой. — Давай-ка ещё по одной, отец. Только по полной на этот раз, — хрипло сказал Чеслав и, перехватив бутылку, быстро разлил прозрачный напиток до самых краёв. — Хватит тянуть крысу за хвост, Чеслав! — Михаил Андреевич залпом, единым глотком опорожнил свой стакан и с силой стукнул им по столу. — Подземный ход нашли какой-то? Или рыть собираются? — Твои суперсолдаты должны этим заняться, отец, — ровно произнёс Чеслав, глядя сквозь прозрачное стекло. — Которым звёзды будут до лампочки. Профессор Корбут отреагировал на эти слова как на удар током. Он вскочил с кресла, заметался по тесному склепу, снова сел, хватая пальцами воздух, и опять вскочил, опрокинув пустой стакан на чертежи. — Но их нет! И в ближайшее время не предвидится! Опыты зашли в тупик! — Михаил Андреевич сорвался на испуганный фальцет, и его зачёсанные седые виски задрожали. Чеслав нахмурился. Стараясь унять внутреннюю дрожь и вернуть мыслям хирургическую сухость, он открыл кожаный планшет и заглянул в расходный бланк, где с точностью аптекаря учитывалось, сколько именно заключённых он своим приказом отправил на операционные столы за последний месяц. Цифры были огромными. — Успокойся и хорошенько подумай, — комендант поднял левый зрачок на отца. — Чего не хватает? — Людей! — Профессор со стуком опустил ладони на цинковый массив, нависая над сыном. — Твоё сырьё из Берилага, конечно, в последнее время стало чище, но это всё те же затравленные голодранцы. Тупые, увечные, истощённые шахтным трудом. Они дохнут на первой-второй стадии радиационной адаптации. Мне нужны не просто физически здоровые мужчины, Чеслав! Интеллект нужен! Уровень ай-кью, понимаешь? Наши психиатры считают, что высокая нейронная плотность и развитый мозг — это критический фактор для приживления сыворотки. И я их полностью поддерживаю. Без этого мы просто переводим химию на мусор. Чеслав сжал челюсти так, что шрам на щеке уродливо побелел. Внутри ворохнулась невольная, злая обида: он вспомнил прежний серый ситец Кати и её искусанные губы у решётки изолятора. Выходило, что его редчайший биологический ресурс зря дошёл до терминальной стадии истощения в одиночке Берилага, пока отец требовал университетских дипломов для своих Лубянских застенков. Делиться девчонкой из прошлого после таких слов хотелось ещё меньше — профессорская среда просто пустила бы её на фарш в первом же автоклаве. — Пусть Москвин пожертвует десятком своих офицеров из Генерального штаба, — процедил комендант, отодвигая бланк в сторону. — Среди них найдутся обладатели нужного ай-кью. — Генсек и так зол на меня за проволочку, — Михаил Андреевич бессильно опустился обратно в кресло, и его фанатичный огонь в глазах тускло подёрнулся пеплом. — Я не получаю сейчас ровным счётом ничего от Политбюро. Если я заикнусь об арестах среди комсостава, Москвин сам скормит меня Обжоре. Чеслав закинул ногу на ногу, и его мысли плавно вернулись к карлику Вездеходу и запертому в одиночке Григорию Носову. — Печально, но не фатально… — негромко произнёс комендант, буравя отца левым зрачком. — Нужен вербовщик. Профессионал. Не из наших и не из ваших, чтобы без партийных френчей. Контактировать должен только с тобой. И работать без всякой идеологии — чисто за патроны или… за собственную шкуру. — Это почему ещё не из наших-ваших? — Профессор удивлённо прищурился, барабаня тонкими пальцами по столешнице. Чеслав задумчиво посмотрел на пустой стакан. Жгучий первач высшей очистки наконец-то начал своё дело: по венам лениво разлилось тягучее тепло, а фоновый зуд в правом виске окончательно затих, уступая место ясности ума. Он подпёр кулаком подбородок, криво усмехнувшись. — Я тут недавно книжицу занимательную читал довоенную, — Корбут-младший чуть подался вперёд, и шрам на его щеке натянулся. — «День Шакала» называется. — Смотрел когда-то такой фильм, — Михаил Андреевич понимающе кивнул, откидываясь назад. — Ну? — А то, что фанатики, мечтавшие покончить с французским президентом, ничего не смогли сделать из-за того, что навалились всем скопом и посылали убийц, ни черта не смысливших в этих делах. Их всех французская тайная полиция и жандармы перещёлкали на границе. А ближе всего подобрался профессионал-одиночка, работавший без лозунгов. Нам нужен не фанатик с «Комсомольской», а специалист, хорошо знающий изнанку метро и его обитателей. Вот такой вербовщик тебе нужен, отец. Он просочится на любую нейтральную станцию и выцепит людей с нужным ай-кью без лишнего шума для Политбюро. Лицо профессора заострилось от хищного азарта. На его жёстких губах впервые за всю встречу проступила слабая, одобрительная улыбка, а фанатичный огонь в глазах вспыхнул с новой силой. — Стоящая идея, сын! — Корбут-старший довольно расправил узкие плечи. — Путешествовать по чужим веткам, подкупать нужных мне людей… Так, ну байку о райской жизни на Лубянке мы для него придумаем, патронов на расходы выдадим. И где нам взять такого профессионала? Чеслав довольно улыбнулся в ответ. Внутренне он ликовал — отец признал его правоту, послушно заглотив наживку. Спокойным, выверенным движением комендант извлёк из кожаного планшета тонкую папку и протянул её через стол, глухо хлопнув по чертежам. — Есть на примете один кандидат. Братец его у меня в Берилаге калится, — Чеслав ткнул пальцем в нужную строку личного дела Григория Носова. — Сталкер Носов. А брат его, Вездеход — уродливый недомерок-мутант, который все заброшенные штреки Красной линии как свои пять пальцев знает. И к Мавзолею дорогу найдёт, и нужных тебе людей со станций Ганзы приволочёт. Родственные чувства — штука сильная, отец. За шкуру брата карлик расшибётся, но сделает всё в лучшем виде. — Люблю иметь запасной вариант, — профессор Корбут кивнул, не убирая ладони с папки Носова. — Есть на примете ещё кто-то? Чеслав задумчиво отбил пальцами короткий ритм по жёсткому голенищу хромового сапога, прикидывая варианты. — Из толковых… Ну, есть ещё один сталкер. Шуттером зовут. За патроны маму родную продаст. Прост как табуретка, идеологией не обременён. Но я бы всё-таки остановился на карлике. Он ведь, если что пойдёт не так, и в Обжоре твоей меньше места займет. Корбут-старший сдержанно хмыкнул, оценив юмор сына, и придвинул личное дело Носова ближе к себе. В этот момент, пользуясь тем, что отец наконец остался доволен и расслабился, Чеслав решил аккуратно прощупать почву. Нужно было выведать рецепт, способный поднять Попову на ноги в её одиночке, но так, чтобы у старого профессора не возникло лишних подозрений. — Кстати, отец, — комендант постарался придать голосу максимально будничное, профессиональное звучание, подперев подбородок. — У меня в лагере сейчас высокая смертность из-за истощения. Доходяги выгорают в забоях до состояния пустых оболочек. Лежат пластом, отказываются от еды, организм просто отторгает паёк. Твой Волынов бессилен. Психиатры на Лубянке не сталкивались с таким? Как реанимировать подобный терминальный брак, чтобы вернуть в строй? Профессор Корбут мгновенно изменился в лице. Ледяной взгляд сузился, пригвоздив сына к табурету, а фанатичная улыбка бесследно испарилась. — Реанимировать брак? — холодно, с академическим презрением переспросил он, отсекая довоенную жалость. — Чеслав, ты слишком много времени проводишь среди падали, раз начал забивать себе голову такой ерундой. Истощённый биошлак не восстанавливают. Его утилизируют. Глюкоза, карболка и «Обжора» — вот и вся твоя реанимация. Хватит тратить моё время на чепуху. Мне пора работать, а тебе — возвращаться в свой Берилаг. Профессор резко поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена, и жестом указал сыну на дверь каморки. Чеслав молча встал, подхватил пустой кожаный планшет и шагнул на порог, увязая в тишине служебных коридоров «Дзержинской». В ту же секунду у него за ухом, точно по условленному сигналу, острой калёной иглой кольнула мигрень. Вся алкогольная магия первача и секундное тягучее тепло мгновенно растворились в венах, стоило отцу получить желаемый козырь. Правый висок снова забился в тошнотворной пульсации. Спасительный щит Кати остался далеко позади, в Берилаге, и Чеслав, с трудом сдерживая маску спокойствия перед редкими патрульными, быстрыми шагами направился обратно к своей мотодрезине.