Глава 1. Часть 16. Иллюзия дома

Пробуждение наступило от знакомого, сухого щелчка — Чеслав зажёг настольную лампу в кабинете за массивной межкомнатной дверью. Утреннее время определялось только по шагам за стеной. Неделя в замкнутом пространстве научила угадывать каждое его движение. На узком деревянном топчане, который комендант упрямо уступал каждую ночь, забирая себе лишь кожаный диван, прежняя дистанция стёрлась, но свобода так и не вернулась. Спустив ноги на холодный дощатый пол, Катя оглядела комнату, ставшую её новым укрытием. Спартанский, чисто мужской быт, в который она теперь была вписана. По его приказу Волынов ещё три дня назад принёс со складов снабжения новое, чистое обмундирование — серую гимнастёрку и форменные брюки Красной Линии. Все опознавательные знаки, петлицы и нашивки были аккуратно срезаны по контуру. Комендант не желал видеть в своей спальне рваное, засиженное карцером сукно. Эту безликую уставную одежду Катя сама, допоздна засиживаясь со взятой у доктора иглой, ушивала под себя, подгоняя грубый армейский крой под худую фигуру. Теперь одежда аккуратно висела на плечиках в шкафу, соседствуя с его запасными кителями. От сукна шёл запах табака и его собственный, ставший приятным аромат. Рядом, прямо на полу, ровным рядком застыли кованые форменные сапоги. В углу у небольшого умывальника шумела ржавая, ледяная вода. Мельком взглянув в треснувшее зеркало над краном, Катя замерла. Бледное лицо, тёмные тени под глазами и та самая седая прядь. За эти дни белизна так и не исчезла, упрямо выделяясь яркой меткой среди пшеничных волос. Пальцы аккуратно заплели пряди в тугой низкий пучок, стараясь спрятать седину поглубже, но она всё равно проглядывала наружу. Проём в кабинет был приоткрыт. Стараясь не шуметь, она заглянула в образовавшуюся щель. Чеслав уже сидел на своём месте. Китель был просто наброшен на плечи, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а рыжие волосы растрёпаны после сна. В пальцах он привычно перекатывал старую, не зажжённую с вечера сигару. Девушка застыла на пороге, улавливая состояние бессменного начальника Берилага. Он почувствовал её присутствие, не поднимая головы от рапортов. Его левый зрачок медленно перевёл фокус на вошедшую, и её привычно обдало вспышкой синевы. Мёртвый стеклянный протез справа неподвижно целился ей в грудь. — Можно? — тихо спросила она, выглядывая из-за створки. — Заходи, — раздался его глуховатый спросонья голос. Едва заметным кивком комендант указал на свободное пространство. Она бесшумно переступила порог. В помещении пахло остывшим за ночь чаем, чернилами и застарелым табачным дымом, прочно въевшимся в плотные занавески. Она обошла стол по широкой дуге, стараясь не нарушать чужие границы, но любопытство и недельная изоляция взяли верх. Девушка осторожно приблизилась со спины. Прохладный воздух колыхнулся от её движения. Она чуть наклонилась, всматриваясь через его широкое плечо. Перед мужчиной были разложены плотные пожелтевшие бланки с фиолетовыми штампами спецотдела и личные карточки заключённых с неровно вклеенными фотографиями. — Что это? — едва ли не шёпотом спросила она, разглядывая ровные строчки цифр и фамилий. Чеслав слегка пошевелил пальцами, в которых была зажата сигара, указывая на верхний лист. — Сводка по третьему блоку. Выработка на заготовках крепи, — коротко отозвался комендант. Он говорил буднично, будто обсуждал хозяйственные дела не с арестанткой, а со своим штабным замом. — Цифры опять задрали сверху. Если к концу недели не доберём норму, урежут пайку всему сектору. А голодный лагерь — это бунт. Мне бунты здесь не нужны. Он перевернул плотную страницу, обнажая список штрафников, вычеркнутых жирным красным карандашом. Под ним лежало совсем другое, обособленное дело с фиолетовой полосой спецотдела. На пожелтевшем бланке была вклеена фотография молодой испуганной женщины с округлившимся лицом. Комендант коснулся пальцем снимка, и его левый зрачок на секунду потемнел. — А вот и та, о которой я тебе говорил. Елена. Сидит в изоляторе уже десять дней, — со скрежетом произнёс он, не сводя взгляда с портрета заложницы. — Только вот муженёк её, проклятый анархист, что-то задерживается на поверхности. Заставляет меня ждать. А я очень не люблю ждать, Попова. Внутри всё сжалось, протестуя, но разум инстинктивно зацепился за то, что было понятнее. Она беззвучно вздохнула и сместила взгляд чуть правее. Туда, где под хозяйственными ведомостями лежала отдельная, старая папка из плотного картона. На ней не было штампов спецотдела — только выцветшая чернильная надпись с фамилией Корбут и инициалами. — А это его… твоего отца? — спросила она, указывая на серый картон. Чеслав мгновенно изменился в лице. Плечи окаменели, а кисть, крутившая сигару, замерла. Он одним размашистым движением накрыл её ладонью и отодвинул на самый край стола, закрывая тему. Контролирующий взгляд живого зрачка вонзился в её лицо. — Не суй нос не в своё дело, Катерина, — отрезал он, и в его голосе снова проступила леденящая жёсткость. Но она не отступила. За время совместного быта удалось научиться видеть за этой бронёй нечто большее. Девушка всмотрелась в его профиль, замечая, как плотно сжаты челюсти, и негромко произнесла: — Ты ведь так сильно пытаешься быть похожим на него… Или, наоборот, бежишь от этой тени? Но всё равно запер себя в глуши, среди чужой боли. Чеслав с глухим стуком бросил сигару на стол и в то же мгновение развернулся всем корпусом. Его рука взлетела вверх и назад — пальцы с непреклонной силой впились в её плечо, рывком дёргая вниз, на себя, заставляя согнуться и оказаться лицом к лицу с ним. — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моём отце, — процедил он сквозь зубы прямо ей в губы. Льдисто-синий зрачок бешено сверкал всего в паре десятков сантиметров от неё. — Ты здесь только потому, что я это позволяю. Не забывайся. Один мой приказ — и ты сгниёшь на заготовках крепи вместе с остальными. Она вздрогнула от неожиданного рывка и боли в зажатом плече, но не издала ни звука. Нависая над ним в этом неудобном положении, Катя упрямо смотрела в яростный синий зрачок, не пытаясь вырваться. Энергия дара внутри глухо отозвалась на его гнев, но она сдержала этот импульс. Эта немая фиксация длилась всего несколько секунд. Комендант прерывисто дышал, удерживая её и глядя в упор, но так же быстро, как вспыхнул, начал остывать. Он осознал, что снова сорвался на девчонку, которая вытащила его с того света. Пальцы мужчины медленно разжались, освобождая плотную ткань гимнастёрки. Он отвернулся обратно к столу и опёрся локтями о деревянную столешницу, изнурённо потирая переносицу. Напряжение в кабинете стало почти осязаемым. Чеслав потянулся к карману кителя, достал латунную немецкую зажигалку и с сухим щелчком поднёс пламя к кончику подобранной сигары. Густой, ароматный дым медленно заполнил пространство между ними, уходя вверх и немного размывая резкие контуры его лица. — Сделай чаю, — негромко, уже совершенно спокойно попросил он, выпуская первую затяжку к потолку и не оборачиваясь. Она молча отступила на шаг, давая ему пространство, и направилась к небольшому столику в углу. На старой электрической плитке с оголённой, тускло светящейся спиралью уже закипал чайник. Внутри больше не было страха. Обида на его грубость быстро сменилась горьким пониманием. Катя действительно не боялась его угроз про заготовки крепи — за эти дни удалось научиться отличать его настоящую жестокость от этой защитной, яростной брони. Но руки всё равно слегка подрагивали, когда пальцы коснулись банки с заваркой. Едва жестяная крышка поддалась, кабинет наполнился терпким ароматом настоящего чёрного чая. Для станции, где месяцами пили землистый суррогат из сушёных грибов, этот запах казался невероятной, довоенной роскошью. Привилегия коменданта, напоминающая о нормальной жизни. Сухие листья посыпались в заварочный чайник под мерный шум закипающей воды. Захотелось промолчать, закрыться, но внутренний голос упрямо твердил, что нельзя оставлять эту злую пустоту. Папка из серого картона всколыхнула в памяти то, что казалось похороненным навсегда. Прошлое, до метро, до войны. До того, как весь мир рухнул. Катя сняла чайник с плитки, залила кипяток и, глядя на поднимающийся пар, отчётливо произнесла: — Мне сегодня он приснился… Не знаю, почему. Чеслав не пошевелился, только сизый дым от его сигары на мгновение замер в воздухе. — Твой отец, — продолжила она, аккуратно накрывая фарфоровую крышечку и поворачиваясь к нему лицом. — Я ведь вспомнила его. Ещё по тем временам… в университете. Он читал у нас лекции. Такой же прямой, бескомпромиссный. Ты сейчас куришь точно так же, как он тогда, до войны. Густой аромат настоящего чая смешался с сигарным дымом. Сигара в его пальцах мелко дрогнула, и комендант медленно, почти механически опустил её в пепельницу. Напоминание о том, что эта девчонка — живой свидетель жизни, от которой у шестилетнего мальчишки остались лишь смутные обрывки, ударило по нему сокрушительно. Чеслав годами собирал образ отца по крупицам из чужих рапортов, сухих монографий и собственных сиротских воспоминаний. Он медленно повернулся в кресле. На этот раз в его взгляде не было комендантской ярости. Живой льдистый зрачок вонзился в её лицо с гипнотической фиксацией. — Ты… помнишь его там? — спросил он. Голос вибрировал от запредельного, скрытого напряжения. — В университете? За кафедрой? Я ведь его почти не помню здоровым и мирным, Катя. Только секретная лаборатория, приказы Политбюро… и этот его вечный нервный кашель. Расскажи. — А мне… можно? — она мазнула взглядом по поднимающемуся к потолку пару, переминаясь с ноги на ногу. — Пей. Наливай и садись, — комендант коротко кивнул в сторону плитки, а затем указал на свободный стул напротив, даже не взглянув на собственную кружку. Быстро вернувшись к столику, она наполнила вторую ёмкость и бережно принесла её к столу, опускаясь на самый край сиденья. Пришлось обхватить горячую жесть ладонями, чтобы унять подрагивание пальцев. Внутри росло чёткое понимание: на самом деле профессора Корбута удалось запомнить не так уж и хорошо. Стало страшно разочаровать Чеслава, разрушить ту невидимую опору, которая сейчас удерживала его зрачок в полном оцепенении. Катя сделала маленький глоток обжигающей жидкости. Мельком мазнула взглядом по стеллажу в углу — туда, где среди мутных медицинских сосудов чёрным пятном высилась обёрнутая в сукно банка. Сглотнув сухость в горле, она снова посмотрела на Чеслава и заговорила, выуживая из памяти крупицы довоенного прошлого: — Я видела его только на кафедре и в лекционном зале. Но он запомнился всем. Твой отец был феноменально умным человеком. Когда он заходил в аудиторию, разговоры прекращались мгновенно — не от страха, а от абсолютного уважения. Он увлекался своим делом фанатично, до безумия. Будто кроме чертежей, графиков и науки вокруг вообще ничего не существовало. Иногда он так увлекался, что не замечал звонка на перерыв и продолжал писать на доске, пока мел в пальцах не превращался в пыль. Мы все смотрели на него как на титана. Он казался человеком, который знает о строении этого мира абсолютно всё. Она замолчала, ожидая увидеть на его лице гордость, но комендант вдруг изменился. В его зрачке вместо оцепенения промелькнула тёмная, пугающая тень. Он медленно откинулся на спинку кресла, и на губах появилась кривая усмешка, от которой внутри у Кати всё сжалось. — Да… — негромко повторил Чеслав. — О строении мира он знал всё. И о строении человека тоже. Он бросил короткий, пустой взгляд на свои ладони, и она заметила, как сжались его пальцы, словно до сих пор помнили чужую, безжалостную хватку. В этом внезапном безмолвии кабинета возникло чёткое ощущение, что Чеслав говорит вовсе не об уважении студентов. — Фанатично увлекался, говоришь? — его лицо исказил ядовитый оскал. — Он и дома не переставал быть профессором. Изучал… тестировал выносливость. Генетика — штука упрямая, Катерина. Ошибки и слабости на его «кафедре» не прощались. Никогда. Восьмилетний мальчик в запертом подвале Лубянки — тоже отличный материал для протокола. Как видишь, показатели оказались в пределах нормы. В его словах сквозило что-то настолько жуткое и далёкое от обычного отцовского воспитания, что пальцы невольно сжали кружку крепче. Перед ней сидел начальник огромного, жестокого лагеря, но сейчас казалось, что сам Берилаг для него — лишь продолжение тех самых железных правил, в которых его когда-то запер собственный отец, видя в сыне лишь материал для своего дела. Чеслав резко осёкся. Челюсти плотно сжались, превращая лицо в неподвижную маску, а живой глаз снова наполнился холодом. Он потянулся к сигаре, обрывая этот момент уязвимости. В дверь кабинета раздался резкий, требовательный стук. Атмосфера довоенного прошлого мгновенно испарилась, уступая место удушливому туннельному настоящему. Чеслав резко подтянул к себе серую папку, одним слитным движением убрал её в ящик стола и провернул ключ. — Назад. Живо, — процедил он низким, приказным тоном, даже не глядя на неё. Горячая кружка с чаем едва не выскользнула из пальцев. Катя поспешно поднялась со стула и проскользнула обратно в жилую комнату. Только ноги переступили порог, как Чеслав закрыл за ней межкомнатную дверь. Изнутри раздался зловещий скрежет проворачивающегося в замке механизма. Он запер её. Опять. Рутина вернулась на круги своя. Прижавшись ухом к прохладному дереву, она застыла в полумраке, стараясь расслышать происходящее. — Войдите, — донёсся из кабинета ровный голос Чеслава. Входной затвор приёмной открылся, послышались весомые, кованые шаги. Это был Сергей. Голос оперативника прозвучал натянуто, в нём чувствовалось острое напряжение: — Товарищ комендант, разрешите доложить. По группе Мартина и Гиви… они давно не выходили на связь с поверхности. Все контрольные сроки сорваны. В кабинете повисла зловещая пауза. Было слышно только, как Чеслав сделал глубокую затяжку сигарой. — И? — Последний сеанс радиосвязи был зафиксирован у руин бункера, где они искали штамм, — продолжил Сергей, и его тон едва заметно дрогнул. — После этого — в эфире тишина. Мы отправили поисковый отряд к выходам на поверхность, прочесали ближайшие к шлюзам перегоны. Следов их возвращения в метро до сих пор не обнаружено. Никаких. Наверху сейчас бушует сильный буран, фон зашкаливает. Либо их накрыло выбросом, либо… штамм вашего отца оказался не единственным, что они там нашли. — Усилить охрану всех шлюзов и блокпостов, ведущих к поверхности, — раздался из кабинета чеканный голос коменданта. — Каждого, кто попытается спуститься сверху без моего личного пропуска — вязать намертво. Огонь на поражение не открывать, мне нужны живые свидетели. Мобилизуй ночников. Выполнять. — Есть, товарищ комендант. Послышались быстрые шаги, хлопнула створка, и в помещении на какое-то время стало пусто. Но этот покой не принёс облегчения. За стеной Катя услышала, как Чеслав начал метаться. Его рваные шаги напоминали движения запертого в клетке, разъярённого хищника. Скрипели половицы, с силой бился о стол кулак, шуршали яростно разбрасываемые бумаги. Новости полностью выбили его из колеи. Вдруг направление его движения резко сменилось, направляясь к её проёму. В замке, скрежеща, провернулся ключ. Она в панике отскочила от замочной скважины. Пальцы свело судорогой — было страшно выдать себя, показать, что подслушивала чужие секреты. С кружкой в подрагивающих руках она успела отбежать к противоположной стене, спиной прижимаясь к шкафу, когда дверь с грохотом распахнулась, ударившись о перегородку. Чеслав замер на пороге. Всё его лицо перекосило от напряжения, челюсти сжались. Он прерывисто дышал, окинув её быстрым взглядом, замечая испуг и то, как далеко она стояла от кровати. Но сейчас ему было плевать, слышала она доклад или нет. Он сделал шаг вглубь комнаты, сокращая расстояние. — Собирайся. Живо. Она сжалась, глядя на него снизу вверх. — Куда?… — негромко сорвалось с её губ. — Тебе нужно в другое, более безопасное место. Внутри всё болезнечно оборвалось, уступая место горькому пониманию собственной глупости и наивности. Катя осознала, насколько слепой была её надежда на покой в этом проклятом месте. Относительное затишье, мягкая постель, тепло комнаты и аромат настоящего чая убаюкали её, заставили на миг забыть, где она находится. Она позволила себе поверить, что между ними возможна нормальность, поверила, что разглядела в коменданте человека. Но Метро не прощало иллюзий. Стоило внешнему миру качнуться, и этот мужчина снова превратился в безжалостный механизм, готовый раздавить её ради общего порядка. — Зачем ты снова делаешь это? — она нашла в себе силы заговорить, хотя голос дрожал. — Из-за того, что случилось на поверхности? Я могу помочь, я ведь… — Замолчи, Катерина, — грубо оборвал он. Чеслав сделал ещё один шаг, нависая над ней и заставляя вжаться спиной в шкаф. Он скривил губы в горькой усмешке, но потемневший зрачок на секунду выдал внутреннюю бурю. Ей не нужны были его объяснения. Девушка видела, как дёрнулась скула у его белого шрама, и внезапно поняла: он лжёт. Ему нужно было убрать её отсюда не из-за штамма вируса или паники на станции. Он до судорог боялся самого себя. Этот утренний разговор, её пальцы на кружке и воспоминания об отце пробудили в нём то, что начальник Берилага обязан был похоронить ещё в шестилетнем возрасте. Рядом с ней он слабел. Ему нельзя было становиться мягким, когда его сектор стоял на пороге катастрофы. Если бы он сейчас уступил этой пугающей привязанности, он потерял бы контроль. А контроль — для него важнее всего. — Ты вернёшься в камеру, — повторил он глуше, но так, что спорить стало невозможно. — Отдельный сектор, подальше от штаба. Там тебя никто не побеспокоит. И там ты будешь под надёжным замком. Страх медленно сменился злой обидой. Крепость, которую он так старательно строил вокруг себя, запрёт их обоих. Она снова станет просто арестанткой, ценным ресурсом коменданта, а он — её надзирателем. Между ними снова пролегла непреодолимая черта.