Глава 1. Часть 17. Падение неприступного

Комендант вернулся в кабинет в полном одиночестве. Он лично отвёл Катю в пустой блок и запер в изолированной камере на самом краю сектора — подальше от штаба, подальше от собственных мыслей. Но избавиться от тревожного предчувствия это не помогло. Внутри нарастало злое, давящее беспокойство. Он принялся метаться по комнате, вышагивая от стеллажа со спиртованными сосудами до распахнутого проёма жилой комнаты. Новости, которые принёс Сергей, не давали покоя. Наёмники не вышли на связь в контрольные сроки. В условиях промороженной поверхности Москвы это означало только одно — смерть. Мысленно хозяин станции уже вычеркнул Мартина и Гиви из списков. Потеря поисковой группы и штамма вируса рушила все планы, ставя под удар его собственное положение в Политбюро. Чеслав резко остановился. На подносе всё ещё стояли две кружки недопитого чая. Аромат, который совсем недавно казался уютным, теперь душил. Мужчина с силой ударил кулаком по деревянной столешнице, заставив фарфор жалобно звякнуть. Слишком много уязвимости за одно утро. Слишком много ошибок. В этот момент в приёмной послышался шальной шум. Рухнул внешний затвор, раздались испуганные выкрики охраны и весомое, волочащееся шарканье подошв. Массивная дверь кабинета распахнулась настежь, без стука. Комендант замер, глядя на порог. Там стояли те, кого он уже похоронил. Мартин и Гиви выглядели так, словно их только что вытащили из могилы. Чеслав знал их как самых верных и безжалостных своих подручных, вечных соперников, которые в мирное время могли устроить драку между собой от скуки, но на задании действовали как единый механизм. Латыш Мартин — худой, жилистый, с хищными чертами лица, предпочитавший решать вопросы без лишнего шума. И грузин Гиви — его полная противоположность, огромный, вспыльчивый и упрямый силовик. Сейчас от их былой спеси не осталось и следа. Их прорезиненные защитные плащи покрывал толстый слой радиационной пыли, химического налёта и чёрной копоти. Мартин едва держался на ногах, его лицо под сорванным фильтром противогаза было землисто-серым, покрытым ледяной коркой и запёкшейся кровью. Гиви наваливался на него всем своим весом, подпирая товарища плечом, его дыхание вырывалось из груди со страшным, свистящим хрипом. От обоих разило мёртвым холодом поверхности и едким дымом. Комендант не сделал ни шага навстречу. Лишь смотрел на них в упор потемневшим от шока зрачком. — Вы… — сухой хрип вырвался из груди, но лицо мгновенно вернуло каменное выражение. — Докладывай, Мартин. Живо. Личный пёс коменданта жадно глотнул воздух, опёрся спиной о косяк и заговорил сквозь сухой, лающий кашель: — Бункер в Измайловском парке… Товарищ комендант, мы дошли до него. Нашли главный вход, но этот старик, священник… он опередил нас. Мартин запнулся, ловя ртом воздух, и Гиви со злым раздражением продолжил за него: — Эта старая сволочь нацепила на себя пояс со взрывчаткой. Он подорвал себя прямо в главном хранилище, когда мы были на подходе. Взрыв был такой силы, что обрушил все подземные коммуникации и завалило входы. Почти весь наш отряд остался под завалами. Головорез поднял на Чеслава воспалённые глаза: — «Немезида» погребена, комендант. Всё хранилище со штаммом вируса уничтожено, а остатки засыпало сотнями тонн обломков. Доступа туда больше нет. Эта фраза ударила, как выстрел в грудь. Планы рухнули. Тонкие стеклянные ампулы «Немезиды», которые должны были стать главным козырем в большой игре за власть, теперь превратились в бесполезное крошево под парковым бетоном. Надежда на абсолютное оружие умерла вместе со стариком. Во льдисто-синем зрачке вспыхнула такая слепящая, яростная стужа, что Мартин и Гиви невольно отшатнулись назад, вжимаясь в стену. Но комендант даже не взглянул на них. Ему не нужны были виноватые — требовалось действие. Не произнеся ни слова, он сорвался с места, на ходу подхватывая со стула чёрный кожаный плащ. Чеканные шаги эхом разнеслись по бетонным коридорам. В голове бился один-единственный расчёт: если вируса больше нет, у него остался последний рычаг давления на Томского — его жена Елена. Чеслав ворвался в изолятор, где содержалась жена анархиста. Грудь рвано ходила от быстрого бега, пальцы сжимали рукоять кобуры, но на пороге комендант вдруг замер. Он раньше остальных понял, что его Берилаг атакуют. Он стоял у клетки Елены, улавливая её тихое, пугающе спокойное дыхание, и чувствовал — воздух вокруг изменился. Стал не спёртым, не вязким, каким всегда бывал в подземельях, а предгрозовым, заряженным статическим током. Что-то неумолимо рвало безмолвие Берилага снаружи. Корбут вернул пистолет на место и начал быстро шарить по карманам кителя. Ключ. С металлическим скрежетом он сунул сталь в замочную скважину, с силой распахнул решётчатую дверь клетки и, шагнув в темноту, железными пальцами перехватил заложницу за предплечье, рванув на себя. — Ты ведь знаешь, стерва, всё знаешь! — прорычал Чеслав ей прямо в лицо, и его стеклянный протез справа зловеще блеснул в полумраке. — Говори, что происходит?! Кто идёт за тобой?! Она не успела ответить. Глухой, нарастающий гул в глубине перегонов внезапно перерос в грохот. Платформа под ногами задрожала — сначала мелкой дрожью, а затем всё сильнее, пуская по сырому бетону ломаные трещины. Что-то огромное и неудержимое скрежетало за самодельными гермоворотами, отделявшими станцию от заброшенных выработок. Комендант инстинктивно прижал женщину к себе, закрывая обзор, а в следующее мгновение на въезде в лагерь рвануло так, что заложило уши. С потолка хлынул плотный поток вековой копоти и каменной крошки. Многотонные створки рухнули вовнутрь с раскатистым лязгом, будто были сделаны из тонкой бумаги. Охранники Берилага, до этого уверенно державшие автоматы, в один миг растеряли всю спесь. Бросая посты, вертухаи хаотично, точно испуганные мыши, разбежались в разные стороны, выискивая спасение в темноте технических кабельных узлов. Он заворожённо смотрел сквозь прутья изолятора на образовавшийся пролом. По короткой гранитной лестнице, рассчитанной когда-то на мирных пассажиров метро, со скрежещущим хрипом, вдребезги дробя ступени, съезжала невиданная гусеничная бронемашина. Это был не танк — тупой бронированный лоб махины не имел орудийной башни. Зато в хвостовой части литого корпуса зловеще возвышалась надстройка из быстро вращавшихся прямоугольных ракетных установок, похожих на подвижные манипуляторы. Эти стальные короба осматривались по сторонам, как живые существа, жадно выбирая цели на платформе, и от этой слепой жадности никак не могли остановиться на чём-то одном. Оказавшись на самой платформе, окутанная плотной серой завесой из раскрошенного бетона, вековой пыли и сизых выхлопных газов, стальная махина на мгновение замерла. Он с нарастающим беспокойством уставился на четыре плоские пусковые трубы, расположенные парами по обеим сторонам крутящейся надстройки. Ему никогда в жизни не доводилось даже слышать о существовании подобных гусеничных монстров в подземельях. В мыслях быстро прокручивались варианты. Неужели эту бронированную громадину тайно собрал и привёл в туннели сам Томский? А может, это начало тотальной войны с Четвёртым Рейхом, которой так опасался генсек Москвин? Но тут комендант мазнул взглядом дальше, за корпус броневика, и увидел чернокожего диверсанта с автоматом наперевес, перебегавшего в конце перрона. Внутри Корбута всё встало на свои места. Нет, фашисты из Рейха со своей расовой доктниной никогда не стали бы держать в отрядах чужаков. Значит, это всё-таки люди Томского. Боевики проклятого анархиста, пришедшие забрать заложницу. Надо было спешить. Каждая секунда промедления теперь стоила ему власти. Развернувшись, Чеслав выволок Елену из клетки за руку. Он дёрнул её к выходу с такой силой, что она охнула и едва не рухнула на усыпанный каменным крошевом пол. Ему нужно было убрать этот козырь вглубь штабного сектора, пока гусеничный монстр не открыл огонь. Неожиданно он почувствовал, как пола его чёрного кожаного плаща за что-то плотно зацепилась. Он рванулся вперёд, намереваясь как можно быстрее уйти с линии обстрела, но не смог сдвинуться с места. Комендант оглянулся, яростно скрежеща зубами. В горячке боя он забыл об узниках из соседних камер. А те слишком хорошо помнили коменданта. Худощавый кусок мяса в грязной робе просунул руку сквозь ржавые прутья и вцепился в его плащ. В глазах арестанта горело желание задержать Корбута под залпом броневика. Продолжая свободной рукой удерживать Елену, Чеслав выхватил из кобуры воронёный ТТ. На раздумья времени не было. Выстрел. Короткая вспышка озарила проход. Пальцы узника разжались, и он безжизненным кулем свалился на пол камеры. Елена вскрикнула, но Чеслав резко рванул её дальше по коридору. Теперь он держался на расстоянии от клеток, чтобы никто не смог дотянуться. Новый сюрприз ждал его через десять метров, на стыке блока и перрона. Человек с резкими азиатскими скулами хладнокровно орудовал в воздухе широким тесаком. Японец. Он кружил по платформе и отбивался сразу от трёх вертухаев. Двое бойцов позорно бежали в темноту. Третьего азиат свалил ударом клинка плашмя по голове. Охранник рухнул без сознания, а нападавший сорвал у него с ремня связку ключей и принялся отпирать замки, выпуская заключённых. Комендант мгновенно сообразил: этот узкоглазый прибыл из той же компании, что и чернокожий диверсант в конце перрона. Настоящая интернациональная бригада. Но у Чеслава не было секунд на охоту за их скальпами. Оставляя позади бунтующий сектор, он прошмыгнул мимо потасовки, увлекая заложницу к дальним коридорам — туда, где под замком оставалась Катя. Однако от Елены не укрылось нарастающее волнение, которое он пытался скрыть за маской ярости. Она видела, как рушится его идеальный порядок. — Ты жаловался, что Томский не пришёл на твой зов, — вызывающе крикнула она сквозь грохот пулемётных очередей, едва поспевая за его широкими шагами. — Что скажешь теперь, комендант?! Корбут резко развернулся и коротким движением сбил её с ног ударом в челюсть, оборвав торжествующий крик. — Рано радуешься, тварь! — процедил он, поднимая заложницу за шиворот. — Я ещё успею тебя на куски порезать! Кровь за кровь! Твой муженёк заплатит за всё. Из разбитой губы Елены брызнула кровь, но он снова дёрнул её и потащил дальше — туда, где за массивной стальной перегородкой решалась судьба его последнего, самого важного козыря. Чеслав с силой волок заложницу по сужающемуся техническому переходу, который вёл прямиком к камере Поповой. Но уйти от преследования броневика оказалось невозможно. Махина на платформе развернула пусковые контейнеры вглубь коридора. Грохот выстрела разорвал пространство. Броневик бахнул прямой наводкой вдоль бетонного туннеля. Снаряд с воем пронёсся над головой коменданта и с оглушительным взрывом врезался точно в кованую дверь сектора, где держали Катю. Взрывная волна швырнула их на бетон, осыпая осколками металла и крошевом. Впереди, там, где только что была заперта девчонка, всё заволокло густым дымом и засыпало обломками стены. Стальную створку сорвало с петель и впечатало внутрь. Кашляя от едкой гари, Чеслав вскочил на ноги, рванув за собой Томскую. Он хотел броситься в дым, к Кате, но дорогу преградил ещё один враг. Из бокового прохода, сквозь оседавшую пыль, навстречу вышел боец. Из-за завесы гари показались его приметные, до времени побелевшие седые волосы и пронзительный взгляд. Это был сам Анатолий Томский — анархист, бунтарь и заклятый враг. В его руках был зажат автомат, ствол которого смотрел ровно в грудь коменданту. Чеслав рванул Елену на себя и закрылся её телом как живым щитом. Пальцы впились в плечо женщины, а дуло ТТ упёрлось ей в затылок. Седой анархист дрогнул. Его палец застыл на спуске — Анатолий не мог рискнуть, боясь попасть в собственную беременную жену, которая висела на руке у коменданта, оставляя на бетонном полу капли крови из разбитой губы. Взгляды скрестились. Чеслав читал в глазах врага ярость, но эта заминка перед лицом любимой дала коменданту драгоценные секунды. — Назад, ублюдок! — бешено прорычал Чеслав, делая шаг назад, в темноту переходов. — Только дёрнись, и твоя Ленка останется на этих стенах! Понимая, что к Катиной камере сквозь завалы и прицел взбешённого анархиста сейчас не прорваться, Чеслав принял единственное верное решение. Ситуация изменилась. Нужно было спасать шкуру и запираться в главном узле обороны. Он резко развернулся и, волоча за собой хрипящую заложницу, на пределе сил побежал в сторону своего кабинета, куда стальная махина не смогла бы пролезть физически. Комендант нёсся по извилистым, удушливо узким переходам станции. Кожаный плащ хлопал по голенищам сапог, мешая двигаться, а разорванное правое лёгкое, исцелённое Катей, сейчас горело от бешеного, рваного темпа. Позади гремели шаги седого анархиста. Томский шёл по пятам, дыша коменду прямо в затылок. На одном из поворотов сзади раздался короткий автоматный всполох. Прямо из темноты на преследователя выскочил один из уцелевших охранников Берилага. Очередь в упор прошила плоть, но Чеслав даже не обернулся. Он лишь услышал за спиной утробный крик своего бойца, сухой треск ломающегося пластика и глухой удар двух упавших на бетон тел. Нападавший вырвал оружие из рук анархиста, увлекая автомат за собой в предсмертной судороге. Разжимать закоченевшие пальцы мертвеца у Томского времени не было, и преследование продолжилось налегке. Чеслав резко развернулся на бегу, вскидывая руку. Пистолет тяжело лёг в ладонь. Новая пуля ушла в темноту, но Томский в последний момент успел качнуться. Свинец лишь выбил искры из кабельного коллектора на стене. Комендант снова нажал на спуск, пытаясь поймать седую голову в прицел, но Елена, обвисшая на его левой руке, внезапно рванулась. Заложница всей силой навалилась на него, уводя ствол в сторону. Ещё два выстрела сухо хлопнули один за другим, завязнув в старой кирпичной кладке. Анатолий, пользуясь секундным замешательством врага, увернулся от свинца, сделав резкий рывок. Чеслав выстрелил ещё раз, но пуля лишь сколола кусок штукатурки. Патроны таяли, и он фиксировал это с ледяной, математической точностью: в магазине оставалось всего два заряда. Чеслав уже взбегал по крутому гранитному маршу, ведущему к дверям кабинета, увлекая за собой спотыкающуюся Елену. Ступени были усыпаны бетонным крошевом, подошвы норовили соскользнуть. Шаги преследователя за спиной не умолкали. Вдруг из темноты бокового ответвления, прямо перед набегающим анархистом, с коротким рыком выскочил Гиви. Огромный грузин, весь покрытый нагаром и чужой кровью, сжимал в кулаке заточенную арматурину. Боец бросился на вожака штурмующих, перерезая ему путь к подъёму. Между ними завязалась слепая драка. Гиви с размаху полоснул остриём сверху вниз. Анатолий успел перехватить его огромные запястья, но гигант оказался сильнее — навалившись всем весом, головорез сумел довернуть сталь и распорол Томскому плечо. Анархист утробно зарычал от боли, кровь мгновенно залила его куртку, но он упрямо продолжал удерживать руки противника. Двое головорезов сцепились намертво, хрипя и катаясь по грязному полу внизу. Чеслав замер на верхних ступенях, переводя дыхание и глядя на них через пролёт. Расстояние было приличным, полумрак и мечущиеся тени мешали обзору, но льдисто-синий зрачок хищно сузился. Вот он, идеальный момент. Пока Томский скован в движениях огромным корпусом ранившего его боевика, его можно было достать одним точным выстрелом. Комендант поднял пистолет, вытягивая руку и ловя в прицел мечущийся внизу седой затылок анархиста. Палец медленно начал давить на спусковой крючок. В этот самый момент Гиви, отчаянно пытавшийся окончательно подмять под себя противника, сделал резкий, мощный рывок. В пылу слепой борьбы гигант крутанулся корпусом и, совершенно не желая того, собой заслонил Томского. Грохнул предпоследний выстрел. Чеслав нажал на спуск мгновением позже, чем боец перекрыл линию огня. Калёный свинец ТТ с сухим хрустом вошёл точно в спину его собственного человека. Гиви вскрикнул, его хватка ослабла, и он начал заваливаться вперёд, прямо на Анатолия, увлекая раненого врага за собой и окончательно путая коменданту все карты. Чеслав больше не имел права на промах. С одним-единственным патроном в патроннике любая осечка или неточность означали мгновенный, позорный проигрыш. Не тратя времени на то, чтобы разглядывать, как раненый Томский пытается выбраться из-под грузного тела Гиви, комендант резко развернулся. Он рванул Елену на себя и нырнул за угол, в коридор, ведущий прямо к дверям кабинета. Спиной вжавшись в холодный бетон, он замер, выравнивая дыхание. Оружие было зажато в правой руке, левый зрачок превратился в узкую щель. Ему нужно было подождать всего пару секунд. Выманить. Позволить преследователю вслепую взбежать по лестничному маршу и подставить грудь под финальный выстрел. Заложница рядом с ним жадно глотнула воздух. Её грудь вздымалась от бешеного страха, а в глазах, устремлённых на поворот, вспыхнула отчаянная надежда. Она открыла рот, собираясь изо всех сил крикнуть Анатолию, предупредить его о засаде. Чеслав среагировал мгновенно и абсолютно хладнокровно. Короткий, расчётливый взмах руки — и рукоятка ТТ со звучным, костяным стуком врезалась ей точно в висок. Елена даже не успела пикнуть, её глаза закатились, и она обмякшим телом начала оседать на пол. Комендант левой рукой удержал её за шиворот, бесшумно прислоняя к стене. Свидетели и крикуны ему сейчас были не нужны. Весь этот внешний ад, грохот штурма и далёкий пулемётный лай со стороны платформы Чеслав просто отсёк, отфильтровал как лишний, мешающий шум. Его тренированный разум превратился в чистый слух, настроенный на одну волну. Шаги внизу возоновились — рваные, шаркающие, но упрямо приближающиеся к верхней площадке. Томский шёл наверх. Один патрон. Выстрел под углом в девяносто градусов, прямо из-за угла, обязан войти точно в центр массы, пробить грудину и остановить преследователя на месте. Осечка исключалась. Чеслав резко высунулся из-за угла, вскидывая оружие. Анатолий, только что преодолевший верхнюю площадку, замер прямо перед ним. Расстояние между ними было не больше пяти метров — промахнуться в таком замкнутом пространстве было физически невозможно. Седые волосы Томского были растрёпаны, куртка залита кровью от раны, нанесённой Гиви, а в глазах горела дикая готовность убивать. Но он опоздал. Грохнул последний, восьмой выстрел. Пуля калибра 7,62 с близкого расстояния ударила Томского точно в грудь, чуть левее центра. Сила удара была такой, что вожака штурмующих отшатнуло назад. Его выдох оборвался свистящим, сдавленным хрипом. Анатолий медленно закрыл глаза и навзничь повалился вниз, кубарем покатившись по гранитным ступеням. Чеслав опустил дымящийся ствол. Сухой щелчок — затворная задержка зафиксировала кожух пистолета в крайнем заднем положении, сообщая, что магазин пуст. Он быстрым, отточенным движением сунул уже бесполезную железку в кобуру на ремне. Времени на триумф не было. Въевшаяся чекистская паранойя, годами выжигавшая его изнутри, прямо сейчас кричала, что это слишком просто. На куртке Томского в месте попадания не проступило ни единого свежего тёмного пятна. Крови от выстрела в упор не было вообще. Будто свинец врезался не в живую плоть, а в скрытую броню, хотя плит под одеждой не угадывалось. Не веря до конца в гибель преследователя, он железно вцепился в куртку беспамятной Елены. Комендант волоком потащил её по коридору и буквально ворвался в штабной сектор, со стуком захлопывая за собой дубовую дверь. Чеслав действовал на чистых инстинктах, не позволяя панике взять верх. Задвинув стальной засов, он швырнул обмякшее тело Елены на стул. Рука привычно скользнула к кобуре, но тут же замерла — ТТ был пуст. Он рванул на себя верхний ящик стола, выискивая среди вороха рапортов и карт хоть какое-то оружие. Пальцы наткнулись на холодный металл. Скальпель. Старый медицинский инструмент с отполированным до зеркального блеска лезвием лёг в ладонь как родной. За дверью раздался оглушительный грохот — этот дикарь выбивал засов. Чеслав обернулся, хватая приходящую в себя Елену за волосы и притискивая её спиной к своей груди. Когда Томский с заточкой в руке ворвался в кабинет, Чеслав уже занял идеальную оборонительную позицию. Он ссутулился, надёжно пряча голову за плечом беременной заложницы, а дубовый стол полностью скрывал нижнюю половину его тела. Попасть в него с такого расстояния было физически невозможно. Люминесцентные лампы под потолком кабинета били в глаза и холодно бликовали на лезвии скальпеля, который комендант плотно прижал к сонной артерии Елены. Одно точное движение, правильный угол давления — и всё будет кончено за секунду. Заложница заметила мужа краем глаза и вся натянулась, как струна. Чеслав почувствовал это мимолётное движение и сильнее сжал пальцами рукоять скальпеля. — Толя! Убей его! — сорвав голос, закричала она, едва разлепив окровавленные губы. — Прикончи эту тварь! Чеслав хищно оскалился, сканируя живым глазом малейшие изменения в облике седого анархиста. Тренированный взгляд чекиста считывал его изнанку без осечек: у Томского бешено, толчками пульсировала жила на шее, крылья носа раздувались от рваного дыхания, а пальцы, сжимавшие заточку, побелели. Страх выдавал себя биологически, сквозь упрямую позу. — Всё правильно, дружище, — усмехнулся Чеслав, изо всех сил стараясь, чтобы его сорванный голос звучал ровно и издевательски. — Я чувствовал, что ты жив. Мы с тобой перешли на холодное оружие. Только моё всё равно холоднее. Умей проигрывать, Толя. Будь последователен до конца — брось свой штык. И ради здоровья дамы не делай резких движений. Я ведь без колебаний убью эту сучку, а заодно и твоего выродка. Он ждал, что Томский дрогнет. Что самец отступит, подчиняясь инстинкту защиты выводка. Но седой анархист стоял неподвижно, застыв каменной глыбой. Смотрел в упор. Молчал. Только капли пота смешивались с копотью на его лбу, выдавая запредельное мышечное напряжение. — Мне терять нечего, — утвердил Чеслав, чувствуя, как внутри замерзает последнее тепло. И сам же испугался этой фразы. Ложь. Мозг мгновенно выдал внутренний сбой, выкинув на периферию расчёта образ Кати. Снаряд броневика разнёс перегородку сектора в щепки, похоронив под обломками её хрупкое тело. Внутри всё болезнечно сжалось от внезапного, не укладывающегося в уставные инструкции сожаления. Эта девчонка, вернувшая ему крупицы памяти о мирном отце, сейчас, скорее всего, лежала мёртвой в холодном тупике. Вместе с ней умерла последняя ниточка, связывавшая его с человеческим прошлым. Чистая жажда мести затопила его сознание. Если Катя погибла под ударом этой ракеты, то Томский ответит за это каждой каплей крови своей жены. Берилаг рушился, власти больше не было, преданные люди гибли в тоннелях. Перед ним стоял враг, лишивший его всего, и эта заложница оставалась единственным способом заставить анархиста страдать так же сильно. Томский оцепенел. Его расширенные зрачки и сжатые челюсти транслировали бессильное отчаяние. Седой анархист был готов прыгнуть через дубовый стол, растерзать его голыми руками, но стальное лезвие у горла жены сдерживало этот порыв лучше любых цепей. — Брось скальпель, Чеслав, — со скрежетом сказал Томский, отчаянно стараясь унять дрожь в голосе. — Всё заканчивается. Мы полностью контролируем станцию. Предлагаю сдаться… — Тут диктовать условия буду я! — заорал он, чувствуя, как ледяной комендантский тон впервые за день срывается на безумный крик. — Сейчас мы с ней выйдем отсюда. И никто из твоих ублюдков не сдвинется с места, пока мы не сядем на мотодрезину. Девка останется у меня в заложницах, пока я не окажусь в безопасности. Ты понял меня, Томский?! Тот медленно, едва заметно кивнул, закусив губу. Угроза жизни Елене не оставляла выбора. Комендант, крепче перехватив рукоять инструмента, потащил женщину к выходу. Он сделал первое движение, волоча её за собой, но тут же остановился. Взгляд упал на столик у электрической плитки. Там всё ещё стояли две остывшие жестяные кружки. Настоящий, ароматный напиток, который она наливала ему всего пару часов назад. Сумасшедшая, иррациональная надежда на то, что Катя могла выжить в том огненном аду у изолятора, снова запустила в нём пугающую слабость. Эта привязанность, которую он так яростно выжигал из себя, ворохнулась под рёбрами разрывающим комком. На секунду сознание захлестнула паника. Он не мог просто уехать. Оставить её там, заживо погребённую под обломками стены, или отдать её тело этим дикарям с Гуляй-поля было выше его сил. Она была его ресурсом. Его личным, выстраданным щитом от ментального ада и смерти, его собственностью, намертво впаянной в его жизнь. Если она мертва, он обязан был убедиться в этом лично. Забрать её плоть из-под завалов, но не оставлять Томскому. Заложница уловила эту секундную заминку коменданта. Елена рванулась всем телом, пытаясь выкрутиться из его пальцев. Вспыхнув от злости, Чеслав сильнее вцепился ей в волосы, потянул на себя и грубо запрокинул голову женщины назад, обнажая горло. Скальпель скользнул по коже, оставив поверхностную алую царапину. Склонившись к самому уху заложницы, он бешено прошипел: — Как только мы окажемся на Лубянке, я устрою тебе ад, по сравнению с которым Берилаг покажется санаторием. Перестань дёргаться. Не расстраивай мужа, дура! Елена замерла, хрипя от боли, а Чеслав сильнее вдавил стальное лезвие, переводя потемневший, изнурённый зрачок на застывшего у стола анархиста. — Назад, — приказным, хриплым тоном выплюнул он, обращаясь уже к Томскому. — Сначала мы пойдём к взорванному блоку. Ты пойдёшь впереди, шагом. Сопроводишь меня туда. Если дёрнешься — я вскрою её прямо на твоих глазах. В его голове в этот момент бился один леденящий расчёт: если Катя действительно мертва, если её хрупкое тело навсегда погребено под бетонными плитами из-за этого штурма, то и эта баба не выживет. Он перережет ей горло прямо над обломками. Кровь за кровь. За Берилаг, за разрушенный порядок и за ту единственную девчонку, которая успела стать его личной монополией на жизнь перед тем, как всё окончательно рухнуло. — Двигайся, Толя, — процедил Чеслав, делая шаг назад в коридор и увлекая за собой заложницу. — К изоляторам. Живо. Анатолий с подчёркнутой покорностью кивнул. Он плавно поднял руки на уровень груди и сделал вид, что разворачивается всем корпусом, готовый послушно идти к выходу впереди коменданта. Чеслав, не ослабляя хватки на волосах Елены, потащил её следом. На одно неуловимое мгновение его взгляд снова зацепился за две кружки чая, напоминающие о мире, потерянном без возврата. И в эту секунду всё полетело в бездну. Заложница рванулась вперёд с отчаянием обречённой. Извернувшись всем телом назло острой боли в натянутых прядях, она с утробным рычанием впилась зубами в запястье его правой руки, удерживающей инструмент. Женщина кусала слепо, бешено, с такой дикой силой, что комендант отчётливо услышал хруст собственной кожи. Её зубы мгновенно пробили ткань, глубоко разрезали мышцы и сухожилия, скрежеща прямо по лучевой кости. Чеслав дико взвыл от этой внезапной, ослепляющей боли. От шока пальцы свело, они сами собой разжались. Тонкий скальпель со звоном ударился о деревянную столешницу и заскользил прочь. Теряя остатки контроля, Корбут левой рукой с силой ухватил Елену за окровавленные волосы, рванул в сторону и швырнул от себя. Женщина не удержала равновесия и со звучным ударом свалилась на бетонный пол. Скуля сквозь плотно сжатые зубы, Чеслав потянулся искалеченной правой кистью обратно к столу, пытаясь нащупать утерянное лезвие. И в это мгновение мир вокруг словно замер, сузившись до размеров летящей стали. Он увидел заточку. Анатолий Томский не колебался ни секунды. Седой анархист уже завершал хлёсткий, идеальный по своей точности бросок. Самодельное металлическое остриё, холодно блеснув в тусклом, мигающем свете люминесцентных ламп, со свистом рассекло воздух, вылетая прямо из-за уха врага. Расстояние в тесном кабинете было слишком малым, траектория — безупречной. Чеслав видел, как сталь неотвратимо приближается к нему, но израненное тело за мыслями не успевало. Он не успел увернуться. Не успел издать ни звука. Адская боль с ходу обожгла грудную клетку. Лезвие вошло глубоко, с хрустом пробивая рёбра и вонзаясь по самую рукоятку прямо в правое лёгкое, которое Катя с таким трудом исцелила всего две недели назад. Зарычав от хлынувшей в горло крови, он на одних рефлексах рванул сталь из собственного тела, вырывая заточку наружу. Мужчина резко крутанулся на месте, отчаянно пытаясь поймать баланс и удержаться на ногах, но пол уходил из-под сапог. Окончательно теряя опору, комендант рухнул боком на стоящий у стены деревянный стеллаж. Мутные стеклянные банки с заспиртованными уродцами, анатомическими аномалиями и мутантами, которые он годами собирал по всему метро, посыпались вниз. Стекло с резким, сухим звоном разбивалось вдребезги. Кабинет мгновенно наполнился едким, удушливым запахом формалина, который подчистую перебил и аромат остывшего чая, и въевшийся табачный дым. Задыхаясь, Корбут опустился на колени прямо в эту ядовитую, разъедающую кожу лужу. Из раны на груди толчками лилась тёмная кровь. Он всё ещё отказывался признавать поражение — цепляясь окровавленными, скользкими пальцами за качающиеся полки, комендант предпринял последнюю, отчаянную попытку подняться. Но искалеченный его весом стеллаж не выдержал. Старое дерево с треском лопнуло. Конструкция сильно дрогнула, накренилась и со звучным, сокрушительным стуком опрокинулась прямо на него, накрыв Чеслава с головой обломками, полками и битым стеклом. От такого удара деревянный каркас раскололся надвое, и одна из самых массивных банок с потемневшим стеклом, стоявшая на самом верху, разлетелась вдребезги, растеряв чёрное сукно. Жидкость с хлёстом выплеснулась наружу, и прямо перед лицом распластанного на полу Чеслава, мягко качнувшись в луже формалина, остановилась отрезанная человеческая голова. Это было лицо его отца. Седые, поредевшие волосы свалялись от химикатов, кожа пожелтела и натянулась на скулах, но мёртвые, подёрнутые белёсой плёнкой глаза профессора смотрели прямо на него. Спешно заспиртовать эту голову сразу после кончины старика, и тайно притащить её сюда, в Берилаг, было самым безумным и логичным решением. Он просто не мог позволить этим гениальным, фанатичным мозгам сгнить в земле. При жизни Чеслав панически не мог смотреть отцу в глаза, всегда опуская взор под его оценивающим, холодным прицелом. И когда профессор был заперт в стекле, сын наконец получил право смотреть на него на равных. Но теперь, умирая в ядовитой жиже, комендант снова оказался внизу. Резкий запах ударил в нос, выжигая остатки сознания, и реальность окончательно поплыла, уступая место предсмертному бреду. Грохот штурма, крики анархистов и звон разбитого стекла вдруг стихли. Он больше не чувствовал веса рухнувшего каркаса и разрывающей боли в лёгком. Ему снова было пять лет. Он стоял посреди огромной, залитой стерильным белым светом довоенной лаборатории. Вокруг мерно гудели дорогие приборы, поблёскивали хромированные панели, а в воздухе пахло чистым озоном и спиртом. У огромного стола, заваленного генетическими картами и чертежами, спиной к нему стоял отец. Высокий, подтянутый, в безупречно чистом белом халате, от которого пахло дорогим табаком. Профессор не оборачивался, но маленький сын знал, что тот видит его насквозь. Мальчик стоял по стойке «смирно», боясь пошевелиться, чувствуя, как от страха сводит дыхание под строгим, оценивающим взглядом создателя. Отец подошёл ближе. Его крупная, сухая ладонь опустилась на плечо ребёнка, сжимая его до лёгкой боли, приучая к выносливости. — Не бойся боли, Чеслав, — негромко, но властно произнёс профессор, и этот голос эхом отозвался в затухающем разуме коменданта. — Чувства и мягкость — это удел слабых, тупиковая ветвь эволюции. Мир вокруг нас хрупок, он скоро рухнет, и выживут только те, кто сделан из железа. Ты — моя кровь. Мой идеальный расчёт. Моё лучшее творение, Чеслав. Ты продолжишь моё дело. «Творение». Не сын. Слово застыло в воздухе, превратилось в чёрную точку, пульсирующую в такт сердцу. Он хотел ответить, но рот не открывался, язык прирос к нёбу. Больше он ничего не скажет. Никогда. Создатель растаял. Рассыпался на серые хлопья, которые подхватил сквозняк из ниоткуда. Лаборатория растворилась, потекла, смешалась с реальностью, где воняло формалином и горелой плотью, где на полу валялись осколки, и отрезанная голова, которая больше не смотрела. — Папа… — беззвучно выдохнул Чеслав. Сожаление пришло давящим грузом. Заполнило грудь, вытеснило воздух, придавило рёбра. О том, что не сказал. Не спросил. О том, что разрушил всё, что профессор строил. И что старик разрушил сам — тоже по его вине. Или не по его — какая разница. Вина была. Сожаление было. Они лежали рядом, на одной чаше весов, перевешивая всё, что он когда-либо делал правильно. Чернота сгустилась. Стала плотной, осязаемой, как застарелая кровь. Запах формалина выветрился. Комендант закрыл глаза. Не почувствовал, как ударился затылком о бетон. Не услышал, как Томский шагнул к Елене. Не заметил, как тело перестало слушаться. Он просто — перестал быть. Тьма сомкнулась. Белый свет погас. Наступила тишина.