Глава 1. Часть 18. Пожалуйста, не умирай

Взрывы снаружи грохотали один за другим, с каждым разом подбираясь всё ближе к её крылу. Стены ходили ходуном, а с потолка непрерывно сыпалась бетонная крошка. Катя, объятая паникой, металась по тесной камере изолированного блока, куда её так поспешно спрятал Чеслав. Она со всей силы билась кулаками в стальную дверь, сдирая кожу на пальцах и умоляя выпустить её, но за шумом начавшегося боя криков никто не слышал. В конце концов, обессилев, она сползла на пол в самый дальний угол, прижалась спиной к вибрирующей стене и принялась молиться, считая удары собственного сердца. А затем прямо в проём прилетел снаряд броневика. Удар был такой сокрушительной силы, что закричать она не успела. Железное полотно сорвало с петель и впечатало внутрь, а следом за ним рухнула часть кирпичной перегородки. Оглушительный грохот, вспышка пламени и плотная волна горячего, едкого дыма заполнили пространство. Сознание мгновенно погасло, провалившись в темноту. Когда веки с трудом приоткрылись, вокруг стояла удушливая серая завеса, сквозь которую едва пробивался свет аварийных ламп. Внутренности разрывало от дикой боли. Катя резко закашлялась, и из её рта на пол хлынула тёмная, солоноватая кровь. Дыхание перехватило, туннельный воздух обжёг гортань. Превозмогая дурноту, она тыльной стороной ладони грубо утерла губы, размазывая багровую жижу по подбородку. Голова буквально разрывалась от невыносимого, ломающего череп давления. Сознание затопило окружающим ментальным кошмаром. Из коридоров и соседних штреков в её разум со всех сторон врезались невидимые волны чужой агонии — предсмертные хрипы сгорающих заживо вертухаев, крики разрываемых пулями зэков и яростный гул нападавших. Эта концентрированная ментальная грязь жгла мысли сильнее реального огня, не давая дышать. Она осторожно осмотрелась, пытаясь отсечь чужую боль. Вокруг громоздились крупные обломки бетона, острые куски арматуры и рваный металл. Настоящее чудо, что её не раздавило насмерть — аномальная энергия внутри пульсировала на пределе, на чистых рефлексах удерживая внутреннее давление органов. Жива. Лишь правую руку сильно разодрало осколком — из глубокой раны на предплечье сочилась кровь. С трудом поднимаясь на ноги, она прижала раненую кисть к груди. Кашляя от гари, Катя принялась искать выход среди этого хаоса. Проход был полностью заблокирован погнутым железом и грудой кирпичей. Она начала осматривать стены, цепляясь пальцами за трещины, и наконец заметила узкий, косой лаз, образовавшийся на стыке обрушившейся перегородки и коридора. Внезапно резкая, невыносимая боль разорвала её грудную клетку. Она вскрикнула и согнулась пополам. Это была не её боль — чужая, острая, как стальное лезвие. Колющий, обжигающий удар заставил сердце на секунду остановиться. С ним. Что-то случилось с ним. Это было точное, неоспоримое знание. Повинуясь этому слепому, пугающему импульсу, девушка, забыв про разодранную руку и панику, бросилась к лазу. Ломая ногти, она яростно раскидала мелкие камни, выкопалась в пролом, буквально вытолкнула себя сквозь рваный бетон наружу и со всех ног побежала. Пули свистели мимо — не задевали. Дерущиеся в дыму люди расступались, будто не замечали её. Она бежала туда, куда вело израненное чужое сердце — к помещению с табличкой «Комендант». Ноги несли сами, она не управляла ими. Только чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок, пока нить, связывающая её с Чеславом, стремительно истончалась. Створка в кабинет была выбита и сиротливо перекошена на одной петле. Внутри стояла плотная завеса из едкого дыма, гари и поднятой взрывами пыли, сквозь которую едва угадывались контуры опрокинутой дубовой мебели. Она замерла на мгновение на самом пороге, жадно втягивая ртом воздух — он немедленно обжёг лёгкие. В этой душной полутьме пахло пороховыми газами, свежей кровью и чем-то приторно-сладким, тошнотворным — формалином, хлеставшим из расколотых сосудов. На пороге, прямо перед ней, застыли трое. Анатолий Томский осторожно обнимал за плечи избитую женщину со знакомым лицом — Елену. Рядом с ними облокотился на косяк другой человек, в котором она мгновенно узнала бывшего заключённого, Григория Носова. На его плече устроилась живая шестипалая ласка. Тварь яростно клацала острыми зубами и скалилась в сторону дыма, но вперёд не бросалась, словно чувствуя исходящую от вошедшей пугающую, безумную ментальную энергию. Девушка бесшумно проскользнула мимо них, словно тень. Всё её естество сейчас было приковано исключительно к тому, что скрывалось за их спинами, в самой глубине разгромленного кабинета. Она рухнула на колени перед грудой обломков — здесь в кучу свалились разбитые стеллажи, разорванные рапорты, папки и тонны битого стекла, плавающего в химической жиже. Окровавленные пальцы её разодранной руки впились в острую бетонную крошку, ногти заскребли по мокрому полу. Она не чувствовала физических порезов — чужой спазм в её собственной груди заглушал всё остальное, а аномальная сила внутри плоти бешено выла, требуя немедленно нащупать умирающий источник энергии. — Чеслав! — её крик разорвал душное пространство кабинета. Он лежал под завалом, лицом вниз, раздавленный весом рухнувшего каркаса. Из-под расслабленного тела медленно, но неумолимо растекалась широкая лужа крови — тёмная, густая, смешивающаяся с формалином. Рядом, тускло поблескивая, валялась самодельная заточка. Девушка смотрела на эту растекающуюся лужу, и внутри окончательно выгорели последние барьеры. Это было не осознание потери — это было что-то гораздо глубже, древнее, животное. Утробный, страшный внутренний спазм, который издают существа, когда теряют единственную опору. Последний мостик к мирному прошлому, её мучитель, защитник и единственная привязанность в этом аду лежал перед ней мертвецом. Она ухватилась обеими руками за край поваленного дубового стеллажа. Дёрнула вверх со всей силы — древесина даже не поддалась. Дёрнула ещё раз, ломая ногти и пачкая доски собственной кровью из разодранного предплечья, — без малейшего результата. Кисти ходили ходуном, дыхание вырывалось из груди с хрипом, но она не останавливалась, безумно пытаясь откопать тело коменданта. Анархисты за её спиной зашевелились, Томский сделал шаг вперёд, намереваясь оттащить безумную девчонку от поверженного врага, но она резко обернулась. — Не трогайте! — заорала она прямо в лицо седому командиру. Голос окончательно сорвался, превратился в надрывный хрип, переходящий в звериный, предупреждающий рык. В её глазах сейчас горело такое неистовое безумие, что ласка на плече Носова испуганно зашипела и вжалась в куртку хозяина. — Уйдите! Назад! Она вытащила его из-под завала, не помня себя от захлестнувшего отчаяния. Тяжёлые доски, покрученное железо и бетонная крошка с грохотом летели в стороны, будто весили не больше щепок — аномальная энергия внутри выжигала сухожилия, заставляя мышцы работать на разрыв. Рваные, острые края разбитых полок нещадно царапали кожу, глубоко врезались в ладони, но она совершенно не чувствовала этой боли. Девушка смотрела только на него — на искажённое лицо, ставшее пугающе бледным, неподвижным, на синие, намертво сжатые губы. На его широкую грудь, которая больше не поднималась, не делала ни единого вдоха. Пытаясь удержать ускользающую жизнь, она подтащила неподъёмную массу к себе, усадила на пол и крепко прижала спиной к своей груди. Вокруг расплывалась огромная багровая лужа, смешанная с формалином из расколотых сосудов. Мёртвая двухголовая крыса уныло плавала в этой жиже, перевёрнутая вверх лапками. Кате было плевать на рушащийся мир, на бунт, на врагов. Она смотрела только на него. Зубами оторвав от своей серой гимнастёрки широкую полосу и скомкав плотный кусок сукна, она прижала его к развороченной груди Чеслава. Ткань намокла мгновенно, сделавшись тяжёлой, алой, горячей. Она вжала её в рану — глубже, сильнее, пытаясь заткнуть пальцами льющийся из лёгкого поток. Тут же заменила её другой полосой, надавила всем весом, до онемения в суставах. Кровь не останавливалась. Тёплая струя упрямо просачивалась сквозь слои, быстро густела и остывала между пальцев. Чеслав был бледнее самой смерти. Губы окончательно посинели, веки оставались плотно сомкнуты, и даже левый, льдисто-синий зрачок больше не пробивался сквозь ресницы своей обжигающей вспышкой. Мёртвый стеклянный протез справа застыл под закрытой кожей. Она отчаянно обняла его со спины, прижала к себе, защищая от всего этого кошмарного мира — от удушливого дыма, от победных криков анархистов в коридоре, от оценивающих взглядов Томского и Носова. Она всем существом пыталась сохранить то последнее, едва уловимое тепло, которое неумолимо уходило из плоти с каждой секундой. — Пожалуйста, не умирай, — зашептала она. Голос дрожал, срывался на свист. — Не уходи… Я не останусь тут без тебя. Она не знала, что значат эти слова. Но они вырвались сами — из той глубины, где не было мыслей, только чувства. И она запела — негромко, надрывно. Слова рождались прямо сейчас, без смысла — только боль, выливающаяся наружу: Свет погас, тоннель молчит, Внутри — дыра, и время не лечит. Я не хочу видеть, как ты уходишь в ночи, Не умирай, или мне придётся тоже. Слёзы текли по щекам, падали на его лицо, смешиваясь с кровью. Она рыдала, прижимая мужчину к себе, качаясь из стороны в сторону. Девушка не думала о том, кто её видит. Было только одно: он не должен умереть. Не сейчас. Не так. Не с ней. Вместе с этой песней-плачем внутри неё на полную мощность рванул скрытый ресурс. Энергия, которую она раньше едва решалась направить, теперь хлынула без спроса, требуя исцеления любой ценой. Она заставила свои силы работать на абсолютном максимуме, выжимая себя до последней капли. Израненные, окровавленные ладони, прижатые к его груди, начали едва заметно, призрачно светиться в полумраке. Аномалия пробивалась сквозь намокшее сукно его кителя, сквозь разорванные рёбра прямо внутри, к пробитому лёгкому. Она физически чувствовала, как её собственная жизненная сила, сгорая, пытается связать, склеить края смертельной раны, остановить этот алый поток и зацепить угасающую плоть коменданта. От этого запредельного напряжения перед глазами встала слепящая колючая рябь, а в виски ударило парализующим током. Не забирай, не уходи, Дай подышать мне, дай поверить, Что за поворотом не будет петли, Что ты сам скажешь: «Еще не время». Копившийся в горле ком заставил закашляться, истерический плач вырвался наружу. Она сжала Чеслава сильнее, всем телом вдавливая его в себя, пытаясь перелить эту бушующую, жгучую энергию в его каменеющую плоть. — Не умирай. Не умирай. Не умирай, — шептала она, как мантру, сорванным голосом. — Пожалуйста… Лампа на потолке в последний раз мучительно мигнула и окончательно погасла. В кабинете стало совсем темно. Только её шёпот, треск лопающихся стеклянных банок где-то в углу и его хриплое, прерывистое дыхание — если оно ещё вообще было. Она не знала. Не могла проверить. Боялась, что если перестанет вливать в него свои силы, если на секунду замолчит — он уйдёт окончательно. — Я здесь, — сказала она в эту плотную темноту. — Я никуда не уйду. Даже если ты меня прогонишь. Она наклонилась и нежно поцеловала его в холодный лоб. — Слышишь? — прошептала она, отдавая ему последние крохи своего ментального света. — Я люблю тебя. Тишина. Девушка сидела в темноте, обнимая его. Ждала. Секунды застыли. Она не понимала, сколько прошло времени. Чувствовала только, как каменеющий каркас его плеч придавливает её к полу, как её собственное сердце бьётся слишком быстро, а его — молчит. Он умер. Она почувствовала это кожей, щекой, всем своим существованием, прижатым к его застывшей плоти. Ни хрипа, ни тепла из полуоткрытых губ. Только этот чугунный, остывающий гнёт, который больше не удержать. В коридоре ругались. Голоса нарастали, стены не держали звук. Она слышала их — но не слушала. Они были где-то далеко, в другом мире. Её мир сузился до одного человека, который лежал в её руках. — Эта мразь моих парней на опыты отдала! — голос Томского за дверью прозвучал рвано, зло. — Молодых, здоровых, которые воевали за правду! Он из них чудовищ делал, мутантов! На смерть послал! Колю на убой отправил! Она закрыла глаза. Ей не хотелось этого слышать. Требовалось только одного — покоя. — Толя, он уже и так почти мёртв, — раздался усталый женский голос. — А я хочу смотреть, как он подыхает! Девушка прижалась щекой к голове Чеслава, уткнулась в липкие, багровые волосы, пытаясь зарыться, закопаться в нём. Исчезнуть, раствориться, лишь бы он жил. — У него баба, ты видишь? — донёсся низкий, хрипящий голос. — А Елену он не видел?! В клетке держал, скальпель к горлу приставлял! Выродком моего ребёнка назвал! А это я должен забыть?! — Никто не говорит забыть. — Я сам его задушу! Если не подохнет! Мразь! — что-то с силой, со звучным стуком ударило о бетон снаружи. Голоса бились о перегородку, но внутрь никто не заходил. Боялись. Или не хотели ломать эту странную, зловещую изоляцию, которую она держала вокруг себя. Она не видела его в этой сплошной тьме — только чувствовала. Пальцы наткнулись на изменения: поток остановился. Багровая жижа вокруг застыла, больше не расширяясь, и начала лениво впитываться в пористый пол. Ладони, всё ещё прижатые к разорванной груди, перестали чувствовать горячую влагу. Сначала не поверилось. Пришлось испуганно прижать руку сильнее, скользнуть пальцами по сукну — сухо. Рана — чудовищная, зияющая, оставленная грубой самодельной заточкой — затягивалась. Скрытая темнотой, но осязаемая до последнего миллиметра. Края кожи с микроскопическим треском срастались, разорванные мышцы и ткани стягивались, заполняя пустоту, возвращая анатомическую целостность изрубленному телу коменданта. Осознание происходящего пугало, разум отказывался верить в это чудо. Вместе с затягивающейся раной Чеслава пришла страшная боль — не его, уже своя собственная. Эта жгучая, удушливая волна стремительно расползалась по телу, заполняла лёгкие фантомной кровью, железными пальцами давила на сердце. Ресурс выжигал изнутри, требуя чудовищную плату за возвращение коменданта с того света. Каждый его спасённый вздох сейчас стоил ей недель её собственной жизни. Каждое мгновение, которое мужчина до этого не дышал, теперь возвращалось к ней потерянными годами, оставляя на душе невидимые шрамы. Её собственная плоть налилась чугунной слабостью, будто превратилась в мешок с мокрым цементом. Руки свело свинцовым гнётом, суставы выкручивало, но объятия упрямо не разжимались, продолжая баюкать его на коленях. Глаза норовили закрыться — веки слипались, в голове темнело, и сознание медленно уплывало в тот смоляной мрак, откуда она только что вытащила мертвеца. — Не умирай, — из последних сил шептала она в его окровавленный затылок. — Не умирай... Не смей. Новый плач сорвался с губ сам собой. Надорванный голос от нечеловеческого напряжения превращался то в беззвучные всхлипы, то в утробный звериный хрип: Я не верю, что смогу, но молюсь на тишину. Только ты не уходи, я ведь не переживу. Даже если не спасу — я до капельки с тобой. Может, ты не заслужил, но ты должен быть живой. Слова путались в слабеющем мозгу, обрывались на полувздохе, тонули в беззвучных всхлипах. Я слышу шаги у дверей, Чужие голоса, чужая злоба. Не отдавай меня им, не смей, Я не хочу быть ничьей, только твоей. Умоляю. Он вдохнул. Мощный, подбросивший их обоих толчок: его широкая грудь резко дрогнула — рвано, со скрежетом, будто где-то в глубине заклинившего железного механизма кто-то силой завёл заржавевший мотор. А затем раздался хрип. Утробный, с натужным свистом. Спавшиеся лёгкие с хрустом расправлялись после слишком долгого, смертельного сна. Губы Чеслава приоткрылись, втянули в себя спёртый воздух — первый, осторожный, ещё не верящий самому себе глоток жизни. Это возвращение отозвалось во всём её теле. В каждой кости, в том немногом, что вообще осталось от неё к этому моменту — выжженном дотла, смертельно уставшем, готовом прямо сейчас сдаться и рухнуть навзничь. Но это было уже второстепенно. Он дышит. Он жив. Глубокий выдох перешёл в беззвучный плач прямо в его жёсткие, спутанные и липкие от крови волосы. Это были не те горькие слёзы, что лились в начале штурма, — это были слёзы абсолютного, звенящего облегчения. Слёзы безумной надежды, которая вопреки всему вернулась в этот тёмный, разрушенный кабинет. — Чеслав, — еле слышно прошептала она, прижимаясь губами к его виску. — Ты жив. Договорить не удалось — сорвавшийся голос окончательно превратился в беззвучное дыхание, а силы покинули её. Но это было уже совершенно неважно. Под израненными руками ровно, с редким и надрывным хрипом вздымалась его грудная клетка. Он дышал. И в рушащемся Берилаге это было единственное, что имело значение. Веки сомкнулись сами. Только на секунду. Оглушающая слабость обрушилась с новой силой. Всё её тело пылало изнутри, мышцы и кости выкручивало от противоестественного напряжения. Из горла снова толчком выплеснулась тёмная кровь — её собственные лёгкие до сих пор горели адским огнём. Вытерев подбородок, она отчётливо поняла: этот перетянутый на себя смертельный спазм теперь останется с ней. Навсегда, напоминая о цене этого утра. Но он был жив. Его лёгкие работали, и это придало новых сил, поднявшихся откуда-то из самого потаённого, неизвестного ресурса её измученного тела. В виске кольнуло, вырывая из накатывающего беспамятства. Надо идти. Немедленно. Нельзя оставаться в этом разгромленном помещении и покорно ждать, пока Томский или его оперативники переступят порог. Нужно уходить туда, в темноту тоннелей. Здесь, среди обломков, им обоим было не выжить — это тупик. Подъём дался с трудом, Чеслав едва не увлёк её за собой на пол от накатившей дурноты. Кое-как закинув его руку себе через плечо, она крепко обхватила коменданта за талию. Мужчина навалился всем весом, почти повис, но носки его сапог — едва заметно, толчками — вдруг сами начали цеплять хрустящее под ногами стекло. Кисти ходили ходуном, мышцы горели, но крупная фигура коменданта двигалась вслед за её шагами. Нить её угасающего ресурса держала их обоих на грани. На пороге разгромленного штаба трио анархистов замерло. Из задымлённой темноты кабинета на них бесшумно, словно призрак, надвигалась девчонка с седой прядью, волоча на себе окровавленного, но хрипло, натужно дышащего врага. Шестипалая ласка на плече Носова дико оскалилась, вжимаясь в куртку хозяина, а сам Григорий оцепенело отступил на полшага, не в силах поднять оружие. Анатолий Томский рванулся вперёд, намереваясь перехватить беглецов, но с глухим стоном рухнул на колени прямо в битое стекло. Елена в ужасе прижалась к его спине, закрывая рот ладонью. Все трое неподвижно застыли, заворожённые и напуганные той безумной энергией, что исходила от её подрагивающих пальцев. Девушка бесшумно проскользнула мимо них, даже не повернув головы. Они вышли в смоляной полумрак. Насквозь, прочь из этой общей клетки. На охваченной безумием станции разворачивался финальный акт гибели Берилага. Она вела Чеслава мимо настежь распахнутых, искореженных камер, откуда толпами валили освобождённые зэки. Прямо у полуразрушенного шлюза взгляду открылась картина скорой расправы: один из вырвавшихся на волю арестантов в грязной робе методично, с утробным хохотом вбивал гранёный кусок арматуры в грудь хрипящего вертухая. Удар, хлюпанье разорванной плоти, сухой треск рёбер — и брызги чужой крови полетели на гранитный пол. Она рвано выдохнула, крепче сжимая пальцы на его боку, и поволокла мужчину дальше. Они прошли мимо разбитого броневика анархистов, от которого во все стороны летели опасные искры и валил едкий дым, пахнущий горелой резиной и плавящейся изоляцией. Мимо сотен растерзанных тел, смешавшихся на перроне. Она больше не смотрела на искажённые лица живых и мёртвых, не оборачивалась на звуки мародёрства и выстрелы за спиной — взгляд был прикован только к выходу. Туда, где за развороченными гермоворотами наконец открывалась сырая, бездонная темнота и пугающая свобода. Бесконечный перегон тянулся безмолвной прямой. Рельсы уходили во тьму, лампы здесь не горели. Слепая чернота давила на веки, пока носок сапога не зацепился за выступающую шпалу. Пространство качнулось, тело едва не полетело вниз на щебень. Успела выставить ногу, и под общей массой коленный сустав больно хрустнул. Дальше двигаться было нельзя. Навалившаяся плата за спасение требовала немедленного отдыха. Нужно было остаться прямо здесь — укрыться, затаиться, переждать. Узкий технический проход наугад увёл в сторону от главного пути. За поворотом открылся небольшой, слепой тупик, абсолютно пустой, если не считать нескольких трухлявых досок у стены. Подойдёт. Главное, что в этой щели их никто не увидит. Уложив Чеслава на холодный бетон — осторожно, бережно, как спящего ребёнка, она подложила под его голову свою свёрнутую гимнастёрку. Сама без сил опустилась рядом, вплотную, прижалась к его плечу и глубоко вдохнула запах, ставший родным, — запах запёкшейся крови, едкого формалина и чего-то живого, едва уловимо тёплого, что ещё упрямо оставалось в его коже. — Ты меня слышишь? — негромко спросила она в звенящую темноту. Комендант натужно, протяжно вздохнул во сне, и этот звук отозвался в её груди волной фантомной боли. Глаза закрылись сами. Плоть невыносимо горела, суставы ныли от усталости, но сквозь эту муку она отчётливо чувствовала его возвращающееся тепло. Она прижалась к нему ещё сильнее, прячась от холода подземелий, уткнулась лицом в его сукно и позволила себе надеяться. Надеяться на то, что когда он наконец откроет льдисто-синий зрачок и придёт в сознание — он первым делом увидит её. И тогда они уйдут вместе. Прочь от штреков, прочь из этой проклятой системы. Туда, где нет войны, где нет удушливого бетона, где всё ещё есть свет. Или хотя бы туда, где они просто будут дышать одним воздухом, не прячась за масками и железными дверями.