Глава 2. Часть 18. Как же я глуп

Антон шёл по гигантскому залу «Комсомольской-кольцевой» и чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Здесь, на Ганзе, всё было чужим. Пугающим. Не таким, как на родной Алексеевской, и уж точно не таким, как на полунищей Рижской или суровой ВДНХ. Первые признаки этой сытой, недостижимой жизни он заприметил ещё на Проспекте Мира, но чтобы вся Кольцевая линия была такой?! Потолок уходил высоко вверх, и оттуда, из полукруглой темноты сводов, победно сияла огромная мозаика. Жёлтые, синие, золотые стёклышки смальты, казалось, светились собственным, внутренним светом, прорубая вечную подземную мглу. Пылали огромные люстры. Мощный, ровный свет заливал перрон до самого края, не оставляя серым станционным крысам ни единого тёмного угла. И люди. Антон испуганно косился на них: мытые, ухоженные, пахнущие хорошим мылом и одеколоном. Они были одеты не в застиранное до дыр камуфляжное тряпьё, а в добротные суконные пальто, кожаные куртки и даже фетровые шляпы. Чуть дальше, у пилонов, носились дети. Не по воняющим навозом свинарникам, а просто так — с ярким мячом, с обручем, с громким весёлым визгом. Антон замер. Он не слышал такого чистого, беззаботного детского смеха с тех пор, как… Да он и не помнил уже, когда. Было ли это вообще? Среди этого подземного великолепия парень чувствовал себя грязным бродячим псом, заплывшим в чистый барский пруд. Его куцее брезентовое пончо было покрыто слоем серой тоннельной пыли, разбитые кирзачи просили каши, а поношенный рюкзак уныло оттягивал плечи. Ганзейцы обходили его стороной. Не с брезгливостью, нет — они просто не замечали его, словно парень был бездушной частью интерьера. Живым памятником чужой нищете. Антон покрепче перехватил потёртый ремень своей «аксушки» и зашагал быстрее, заставив себя смотреть строго под ноги. Но удержаться не получалось. Глаза сами косились по сторонам. Всё вокруг было слишком богатым. Слишком правильным. Слишком не по-метрошному. В таком Метро не умирали от голода и лучевой болезни. В таком Метро просто жили. Ноги сами вынесли его к торговому блокпосту на стыке линий. Здесь Кольцо соприкасалось со вселенной Красной Линии, и от этого контраста у Антона перехватило дыхание. По одну сторону заграждений стояли солдаты Комитета. Жилистые, сухие, с бледными, словно высеченными из известняка лицами. Зелёное сукно их застиранной формы местами протёрлось до белизны, кирзовые сапоги были покрыты матовой гарью, а на головах серели простые суконные пилотки с тусклыми звёздами. За спинами у них висели старые, потёртые до жёлтого металла автоматы. Красные работали молча, слаженно, как единый механизм — перекидывали тяжёлые холщовые мешки с ганзейских платформ на свои дрезины. По другую сторону заградительной линии за ними лениво наблюдали бойцы Ганзы. Такие же крепкие, но вальяжные, расслабленные. Серая шерсть их уставной формы сидела идеально, на плечах поблёскивали чистые погоны. Сытые, гладкие лица, у некоторых даже угадывались аккуратные, ухоженные животики — признак хорошего станционного пайка, а не лагерной баланды. Антон заворожённо засмотрелся на это противостояние двух миров. Ему дико, до зуда в ладонях захотелось подойти поближе. Рассмотреть эту невероятную серую ткань, потрогать идеальные строчки на чужих портупеях. Он сделал один осторожный шаг вперёд. Затем второй, напрочь забыв все меры предосторожности. И вдруг — движение. Маленькая девчонка, лет десяти на вид, с худым лицом и озорным, вороватым огоньком в глазах. Она вынырнула из ганзейской толпы бесшумно и плавно, словно серая тень. Антон машинально проследил за её взглядом. Старый калаш с деревянным прикладом сиротливо лежал на штабеле деревянных ящиков, чуть в стороне от работающих бойцов. Красные как раз дружно отвернулись, принимая с дрезины новые мешки с мукой, и девчонка сработала ювелирно. Тонкие пальцы шустро, в одно движение отжали защёлку, отсоединили тяжёлый рожок, сунули его за пазуху безразмерной куртки, и малявка растворилась в толпе. Быстро, как юркая привокзальная змея. Антон дёрнулся, попытался выследить её взглядом среди чистых пальто и шляп, но тут же потерял. Поминай как звали. «Надо бы сказать, — испуганно подумал он. — У них же оружие украли…». Он сделал ещё несколько шагов к разграничительной линии торгового поста. Солдаты Комитета заметили чужака в грязном пончо сразу. Двое мгновенно вытянулись, шагнули навстречу и перегородили проход, положив ладони на ремни своих автоматов. — Тебе мимо, пацан, — голос у одного из них был шершавым, сухим и не терпящим никаких возражений. Сразу видно — уставной досмотрщик. Антон послушно открыл рот, чтобы честно объяснить про девчонку и патроны, но челюсть вдруг свело тупой судорогой, а язык намертво прилип к нёбу. От близкого вида суровых лиц в пилотках он не мог выдавить из себя ни единого внятного слова. На Алексеевской все знали: с красными шутки плохи, ляпнешь не то — сгинешь в исправительных тоннелях. Парень растерянно посмотрел на собственные руки. Пальцы сами, на чистых глупых нервах, потянулись к его собственной «аксушке» на ремне, нащупали магазин. Антон хотел просто отсоединить его и показать бойцам — мол, глядите, у вас точно такой же утащили, прямо из-под носа! Солдаты Красной Линии вскинули автоматы в одно движение. Два вороненых ствола уставились Антону прямо в грудь. — Тебе что, жить надоело? — лениво хихикнул один из ганзейцев со стороны заграждения, наблюдая за его жалкими потугами со стороны. Антон резко отпрянул. Животный страх за загривок крутанул его на месте. Парень панически попятился, развернулся и припустил назад, в ганзейскую толпу, надеясь раствориться в ней так же легко, как та вороватая девчонка. — Эй, эй! Шустрый какой! Он точно что-то увёл! Лови придурка! — полетело ему в затылок. В толпе кто-то из сытых прохожих брезгливо и точно выставил ногу. Антон на полном ходу зацепился за чужой сапог и с размаху рухнул на перрон, больно приложившись коленями о холодную гранитную плитку. В слепой панике он попытался перехватить улетающий с плеча автомат. В ту же секунду на него навалились сверху, припечатали весом к полу, заломили локти и грубо отшвырнули «аксушку» в сторону. Железо со звоном покатилось по камню. — Я не крал! Не крал ничего! — залепетал Антон. Слёзы брызнули из глаз помимо воли, голос сорвался на жалкий, детский плач. — Я сказать хотел! Сказать, что у них рожок с ящика утащили! — Да ты что? — над ним навис серый ганзейский мундир. Охранник станции сверху вниз усмехнулся парню прямо в лицо. — А бежал-то тогда зачем, а, правдоруб? Антон окончательно разрыдался. От сковавшего внутренности страха, от собственной космической глупости, от того, что мирная и красивая Ганза в одно мгновение превратилась для него в капкан. Всхлипы, грязные сопли, тупая боль в разбитых коленях — всё смешалось. Он больше не мог выдавить из себя ни одного связного слова, лишь судорожно ловил ртом воздух.— Ладно, вставай, сопляк, — ганзеец слез с его спины, брезгливо подобрал с пола потёртую «аксушку» и мёртвой хваткой сгреб парня за плечо, вздёргивая на ноги. — В дежурке разберёмся, чьих ты будешь. Пошли. Конвойный повёл понурого Антона через расступающуюся толпу зевак. Чистые, мытые люди в пальто и шляпах провожали грязного оборванца брезгливыми взглядами, что-то тихо и осуждающе шепча друг другу вслед. Антон не поднимал головы, уставившись в пол. Слезы капали прямо на пыльное брезентовое пончо. «Какой же я дурак, — набатом стучало в его голове. — Господи, как же я глуп…». Он до боли сжимал кулаки, пытаясь унять позорную дрожь в коленях, но она не уходила — лишь разрасталась по телу, оставляя его абсолютно пустым, голым и беспомощным перед сытой ганзейской публикой, которая глядела на него как на очередного тупого дикаря из тоннельного захолустья. *** Чеслав всплывал со дна ледяной реки медленно, рывками, словно утопленник, которого вода упорно не желала отпускать на берег. В грудь давило, кислорода не хватало. Первым в реальность вернулся звук — монотонный, вибрирующий гул мощной станционной вентиляции. Этот гул въедался прямо в черепную коробку, оседал в зубах, заставляя их тупо ныть. В ушах тонко звенело, точь-в-точь назойливый комар, которого никак не можешь прихлопнуть во тьме перегона. Звук был везде: в голове, в стенах, в самом спёртом воздухе.Чеслав не открывал глаз. Затаился. Опыт требовал сначала слушать и собирать информацию, а уже потом демонстрировать противнику признаки жизни. Сознание оставалось мутным, как дренажная жижа после близкого взрыва — тяжёлая взвесь, где частицы памяти лишь постепенно оседали на дно. Картинки прошлого всплывали неохотно, рваными кусками: Вован, втягивающий воздух ноздрями перед плевком; его харя, превращающаяся в багровое месиво под ударами поршня-кулака; весёлый звон разлетевшихся по граниту ключей… И Берзин. Красные петлицы, хромовые сапоги. Короткий, подлый укус транквилизатора в плечо. Чеслав попытался вспомнить, что происходило после укола, но наткнулся на глухой чёрный провал. За последние сутки его вырубали с завидной, почти комичной регулярностью, и это вынужденное скольжение в беспамятство уже начинало превращаться в какую-то паршивую привычку. Сначала приклад ганзейского патрульного, теперь армейский спецраствор чекистов — бывший хозяин Берилага стремительно терял квалификацию, позволяя распоряжаться своим телом любому встречному конвою. Было зло, досадно, но голова, по крайней мере, соображала трезво. Остальной расклад подсказало тело. Положение было паршивым. Руки были вытянуты высоко над головой, а запястья намертво фиксировали широкие кожаные ремни — мягкие изнутри, чтобы не оставлять лишних рубцов на дорогом товаре, но невероятно прочные. Пальцы полностью онемели. Чеслав попробовал пошевелить хотя бы кончиками — в ответ отозвалось лишь злое покалывание, будто под кожу разом вогнали тысячу швейных игл. Кровь отлила от конечностей, руки казались чужими, налитыми свинцовой тяжестью. Лопатки сводило от тупой, ноющей боли, уходящей вниз вдоль позвоночника. Конвойные Берзина знали своё дело: позиция была неестественной, просчитанной до сантиметра, чтобы выжать из человека все силы, даже не прикасаясь к нему пальцем. Чеслав открыл глаза и тут же болезненно зажмурился. Резкий жёлтый свет безжалостно бил с правой стороны, прямо из лампы, развёрнутой к нему в упор. Глаза мгновенно защипало. Из-под век потекли горячие слёзы, а в голове вспыхнула тупая пульсация, эхом отдавшаяся в затылке. Он прищурился, заставляя зрение адаптироваться. Свет оставался контрастным, выжигающим, из-за чего противоположный угол комнаты казался густой, абсолютно непроницаемой чернильной тенью. Стены вокруг были неровными, бетонными, покрытыми наслоениями многолетней грязи, копоти и кусками облупившейся краски. Здесь пахло сыростью и полным запустением. Тяжёлый дух плесени бил в ноздри, смешиваясь с едким ароматом старого железа и застоявшегося человеческого страха. Чеслав огляделся, насколько позволяли натянутые ремни. Слева чернела массивная металлическая решётка с толстыми, едва ли не в палец прутьями. Внутренний вольер. Клетка для тех, кого Особый отдел считал смертельно опасными. Справа сиротливо замерло старое, обшарпанное инвалидное кресло — в таких по перегонам Красной Линии катали пленников, которые после допросов ломались и затихали слишком надолго. Рядом с ним громоздилось какое-то кустарное оборудование, густо заросшее ржавчиной и заваленное тенями. Тумба? Стол? Точно не разобрать. В дальнем углу едва угадывались угловатые очертания стальных приборных стоек. Эта комната была ему знакома. Чеслав помнил её до последнего тюбинга. Помнил, как сам когда-то стоял вот так же в полумраке, хозяйски скрестив руки на груди, пока напротив на растяжках висел очередной перепуганный нарушитель режима. Помнил, как лично щёлкал тумблером, направляя слепящий жёлтый луч в лицо очередной жертве. Помнил этот въедливый запах страха, который невозможно было вытравить никакой хлоркой — он намертво впитывался в пористый советский бетон, в стыки плит, в каждую мелкую трещину. Спустя годы его можно было учуять, просто закрыв глаза. Тогда он держал ключи и распоряжался жизнями. Теперь сам висел живой мишенью. Внутренний цинизм Корбута выдал короткую, горькую ухмылку: «Как же низко ты пал, комендант. Опозорил отцовскую фамилию по всем статьям. Профессор бы твоих тактических просчётов точно не оценил». Чеслав рванул ремни на себя. Кожаные путы упруго натянулись, запястья до крови обожгло резкой болью. Мышечная сила внутри уже просыпалась, но её всё ещё не хватало для рывка. Организм цепко держала химия, волокна мышц подчинялись через раз, а голова гудела, как старый неисправный трансформатор под нагрузкой. Он замер, шумно втягивая воздух. Грудь сдавило, спёртый кислород застревал где-то посреди трахеи. — Очухался? — лениво прилетело из чернильной темноты угла. ЧК с трудом повернул голову на звук. В косой жёлтый луч лампы шагнула сутулая фигура. Берзин. Всё тот же синий чекистский китель, те же мелкие, крысиные глазёнки, только под ними чернели ещё более глубокие провалы теней, чем три месяца назад. Он остановился в паре метров от растяжек, удерживая безопасную дистанцию. Его губы разъехались в улыбке — не злой и даже не торжествующей, а какой-то обыденно-усталой. Словно эта встреча со старым сослуживцем была для него рутинной, скучной повинностью. — Здравствуй, товарищ Корбут, — негромко произнёс он. — Долго же ты дрых. Чеслав закусил губу. Едкое осознание собственной беспомощности резало сознание сильнее любого физического допроса. Он висел распятой тушей, а перед ним вышагивал Берзин — гладко выбритый, пахнущий дешёвым одеколоном, в начищенных до зеркального блеска хромовых сапогах. Тот самый Берзин, который в Берилаге писал под его диктовку рапорты и вытягивался по стойке «смирно», теперь примерял на себя роль его палача. — Вы знаете, товарищ Корбут, — Берзин заговорил размеренно, заложив ладони за спину, будто читал лекцию курсантам. — В наше непростое время Красная Линия отчаянно нуждается в воодушевлении. Тыловой народ сломлен и дезориентирован. И это закономерный итог нашей… и вашей личной неудачи. На последнем слове чекист сделал глухой, весомый акцент. — Вам стоило бы сдаться органам ещё при падении Берилага, — Берзин покачал головой, красные петлицы качнулись в такт движению. — Найти в себе силы, проявить честь коменданта и принять последствия своего поражения. А вы, товарищ Корбут, сбежали в перегоны. Как последний трус. Признаться, я был о вас лучшего мнения. Берзин замаячил перед глазами, заложив руки за спину. Он принялся размеренно мерить шагами каземат, сухо стуча каблуками о путевой бетон — цок, цок, цок. — Хотя нет, признаю, позволил себе соврать, — чекист фальшиво вздохнул. — Кто, как ни я, до последнего винтика знал масштабы твоих зверств в Берилаге. Но Комитет закрывал на это глаза. Тебе слишком многое позволяли, Чеслав. Исключительно из уважения к твоей великой фамилии. Из уважения к твоему отцу. Чеслав резко дёрнулся. Кожаные ремни с мясом впились в затёкшие запястья, но он даже не заметил этой боли. Внутри что-то глухо оборвалось и с грохотом полетело в чернильную пустоту. Отец. Профессор Михаил Андреевич Корбут. Человек, который сотворил его по своему образу и подобию, заменив собой весь остальной мир, и при этом за все двадцать семь лет ни разу не обнял сына просто так, без повода. Теперь это мёртвое имя буднично, сухо использовали как козырь в копеечном лагерном допросе. Берзин мгновенно засёк это мимолётное движение. Он остановился. Чуть наклонился и заглянул пленнику прямо в лицо, хирургически изучая его реакцию своими мелкими глазками. — О, право, вся Красная Линия до сих пор искренне горюет о потере такого великого учёного, — в голосе Якова послышалась приторная, тошнотворная скорбь. — Михаил Андреевич мог бы железной рукой привести наше общество к великому, чистому будущему. Но теперь имеем то, что имеем. Генеральный секретарь Москвин был вынужден искать другие, куда более приземлённые методы по укреплению Союза Советских Социалистических Станций. А мне… мне вот пришлось на ходу выдумывать, как восстановить собственное пошатнувшееся положение после твоего несостоявшегося предательства. Яков на секунду замолчал, уставившись в тёмный угол и вспоминая о чём-то своём, глубоко личном. После чего коротко, брезгливо хмыкнул: — Ну да ладно, что-то я отвлёкся от сути нашего дела. Берзин снова принялся наматывать круги перед лицом ЧК. Тягучий, размеренный стук его каблуков по бетону в этой тишине действовал на нервы похлеще вентиляционного гула. — Ты содержишься здесь как особый политический заключённый, Чеслав. Твои навыки, твоя выучка, твоя громкая фамилия — всё это определённо имеет для нас вес. Но фамилии со временем забываются, а навыкам при желании можно обучить любого преданного партии дурака. А вот знания! Знания — это совсем другое дело. Их нельзя выпускать за пределы контролируемых перегонов. И тебе придётся до последнего слова поделиться с Особым отделом всем, что ты успел утаить, и назвать каждого, кому ты успел об этом разболтать. Ради такого исключительного случая, ты только представь, сам товарищ Москвин лично выдвинулся сюда, к нам на Лубянку! Захотел лично полюбоваться на беглого коменданта, тряхнуть, так сказать, чекистской стариной. Ну а кто я такой, чтобы перечить воле Генерального секретаря? Чеслав глухо опустил голову. Он упрямо смотрел в пол, фиксируя только мелькание блестящих черных носков кировских сапог. — Вы как-то странно молчаливы, Чеслав, — Берзин резко затормозил прямо перед ним. — Я вас не помню иначе. Куда подевались ваши великие амбиции по переустройству Линии? Вы удивительно изменились: состригли наконец свои пижонские рыжие патлы, поседели за столь короткий срок, даже заматерели, я бы сказал. Но Комитет уверен, что внутри вы всё тот же фанатичный, амбициозный мальчишка. Или всё-таки нет? Бывший подчинённый пафосно, театрально прижал указательный палец к нижней губе, изображая глубокую задумчивость. — Может, для разминки расскажете хотя бы, как умудрились выскользнуть из запертого Берилага? Поделитесь секретом с бывшим замом, а? Берзин замолчал. Не торопясь, он достал из-за пазухи помятую армейскую флягу, свинтил колпачок и сделал долгий, звучный глоток. Чеслав против воли, с дикой завистью проследил за тем, как сухой кадык Якова ритмично дёргается, прогоняя спасительную влагу внутрь. Горло Седого горело, язык намертво прилип к нёбу, а во рту стояла невыносимая химическая горечь после транквилизатора. Уловив этот взгляд, Берзин с издевательской щедростью протянул флягу в сторону ЧК. Седой дернулся навстречу — непроизвольно, жалко, как загнанное животное, почуявшее воду после долгой засухи. Пить хотелось до темноты в глазах. — Но-но-но, — Яков резко отдёрнул руку и отрицательно покачал указательным пальцем прямо перед его носом. — Вода бесплатно предателям не достаётся, Чеслав. Как вы сбежали из Берилага, Корбут?! Берзин выкрикнул этот вопрос в упор, резко пряча флягу за спину. Живой глаз Чеслава панически забегал: от блестящего бока фляги к торжествующему лицу Берзина и обратно. ЧК с силой закусил губу, пробивая кожу до крови. Солоноватый, горячий привкус смешался с застоявшейся горечью во рту, и эта вспышка острой боли помогла сцепить зубы, удержать молчание. Яков разочарованно и шумно выдохнул, скручивая колпачок фляги. — Ладно. Я наивно полагал, что старые лагерные друзья могут договориться полюбовно. Но раз не хотите со мной говорить — молчите, воля ваша. Товарищ Москвин будет искренне рад услышать всё это из первых уст. Чекист развернулся и подошёл к заваленной тенями приборной стойке в углу. Подхватил со столешницы форменную фуражку с красным околышем, привычным жестом натянул её на голову и аккуратно поправил козырёк. Шагнул к тяжёлой металлической двери. Уже у самого порога, взявшись за штурвал засова, Берзин обернулся. Его голос мгновенно потерял прежнюю ленивую развязность, став жёстким, сухим и официальным: — Потерю вверенной вам станции Комитет тоже не забыл, Чеслав. За Берилаг вы ответите сполна. Вас ждёт военный трибунал. Берзин уже собирался выйти, когда тяжелая металлическая дверь распахнулась сама — резко, с силой, так, что стальная ручка с глухим стуком ударила в стену, а заржавевшие петли жалобно скрипнули. В комнату стремительно влетел Москвин. ЧК узнал его сразу по плотной, округлой фигуре и мелким кругляшкам глаз, которые впились в него ещё до того, как Генеральный секретарь переступил порог. Усы — узкие, тёмные, аккуратно подстриженные, щёткой торчали над тонкой, вечно поджатой линией губ. Лицо Берзина мгновенно вытянулось, растеряв всю недавнюю спесь. Он испуганно отшатнулся в сторону, уходя с траектории начальника, вытянулся в струну и по-уставному вскинул руку к козырьку фуражки. — Вольно, Тихоня, — Москвин бросил короткий, пренебрежительный взгляд на подопечного, но тут же полностью переключился на Чеслава. — К чему эти формальности сейчас? Генсек подошёл ближе, почти вплотную к растяжкам. Остановился, тяжело дыша и въедливо всматриваясь в лицо ЧК через круглые оправы очков. Чеслав ощутил на себе его удушливый, кисловатый запах изо рта — запах застарелой желудочной болезни и дорогого табака — и брезгливо поморщился. — Это точно он? — скривив лицо, спросил Москвин. — Какой-то он… другой. Другой он какой-то, Яков. Где патлы рыжие? Чего он белый весь, как покойник? Чеслав шумно выдохнул сквозь зубы. Ему до тошноты захотелось пропустить эту комедию с опознанием как можно скорее. Голова раскалывалась, запястья горели в тисках кожи, лопатки окончательно онемели. Накатившая злость помогла пересилить немоту языка. Он ответил сам, нагло перебивая Берзина, который уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы подобострастно отрапортовать: — Чеслав Корбут, Максим. Это я. Москвин удивлённо отпрянул. Его породистые усы дёрнулись, а лицо медленно растянулось в кошачьей улыбке — тонкой, маслянистой и зловещей. — Надо же, какой поистине царский подарок вы преподнесли Комитету, товарищ Берзин, — протянул генсек и вальяжно заложил руки за спину, выпячивая круглый партийный живот. — Вы там в рапорте что-то про пацанёнка упоминали ещё… Антон, кажется? Гусев, что ли? Мне доложили, его как раз задержали кольцевые на Комсомольской. Сможете доставить мальчишку к нам на рандеву? — Разрешите выполнять? — по-прежнему скучающе отозвался Яков откуда-то из-за плеча начальника. Москвин резко крутанулся на месте, лицо его мгновенно налилось дурной кровью, а из усов брызнула злая слюна: — Ну конечно разрешаю, товарищ Берзин! Живо! «Тихоня» спорить не стал. Он моментально испарился из каземата, оглушительно хлопнув железной дверью. Металлический лязг набатом прокатился по бетонной коробке и затих в вытяжке. Они остались наедине. В допросной повисла удушливая, липкая тишина. Генеральный секретарь Красной Линии неторопливо снял очки в круглой оправе, аккуратно положил их на затенённый стол и прошёлся вдоль стены. Он лениво рассматривал трещины на бетоне, закопчённый потолок и толстые кожаные ремни, на которых растянули Чеслава. — Ну, — протянул Москвин, замирая в полушаге. — И как же вы дошли до жизни такой, товарищ Корбут? Стоила эта ваша мышиная возня в Берилаге того, чтобы теперь висеть тут мясом? Чеслав упрямо молчал, давя Генерального зрачком живого голубого глаза. Москвин этой наглости не потерпел. Неожиданно резко, без замаха, он коротко вскинул кулак и со всей дури всадил его Чеславу под дых, точно в солнечное сплетение. Седой судорожно согнулся, насколько позволяла фиксация. Из лёгких с хрипом выбило остатки кислорода, внутри снова ядовито загорелось, а перед глазами густо заплясали жирные чёрные точки. От неожиданности и слабости после наркоза он бессильно задергался на растяжках, как вытащенная на гранит путевая личинка. Ремни до костей врезались в запястья, но Чеслав почти не почувствовал этого — всё его существо сейчас выжигала пульсирующая волна боли, которая широким фронтом катилась от живота вверх, к груди и сдавленному горлу. Сколько бы войн ты ни прошёл, сколько бы штурмов ни пережил, а человеческое тело всё равно остаётся хрупким. Бить его всегда больно. — Обмануть меня пытался, да, сука? — Москвин вытянулся, почти коснувшись губами ушной раковины Седого. Его тяжёлое, кислое дыхание опалило кожу, а крупные капли чужой слюны мелкими точками упали на подбородок Чеслава. Чеслав медленно поднял голову. Из угла рта по подбородку потянулась нитка липкой слюны. Он брезгливо сплюнул под себя, прямо на начищенные носки сапог генсека. Их взгляды снова скрестились. Москвин дышал тяжело, злобно скривив тонкие губы. Но голова Чеслава после укола всё ещё оставалась свинцовой. Мышцы шеи не выдержали, расслабились, и подбородок снова бессильно упал на грудь. — Твой безвременно почивший папаша оставил великое наследие для Красной Линии, — Москвин принялся вальяжно расхаживать вокруг растяжек. — Чего стоила одна его сыворотка правды. Да и проект ГМЧ почти состоялся, если бы не… кое-какие досадные обстоятельства. Ты ведь понимаешь, Чеслав, кого именно Политбюро назначит виновным во всём этом провале? Понимаешь, конечно, можешь не утруждать себя ответом. Генсек резко остановился сбоку от Корбута. — Я, знаешь ли, долго ломал голову в своём кабинете. Как ты — тяжело раненный, загнанный в угол, с полыхающим Берилагом за спиной — умудрился не просто выжить, а прорвать оцепление и бежать? И, наконец, до меня дошло. Москвин снова вскинул кулак. Короткий, подлый удар вонзился точно под правое ребро. В тишине допросной глухо, сухо хрустнуло. Чеслав рефлекторно выгнулся дугой. Травмированное тело уже притупило остроту восприятия, и он лишь выдавил из себя тяжёлый, хриплый стон. Воздух со свистом вылетел из его лёгких, словно из пробитой автомобильной камеры. Глаза закрылись сами собой. — Как же великий профессор Корбут мог не помочь любимому сыночку перед смертью, а? — Москвин почти визжал от восторга, лицо его покрылось красными пятнами. — Как мог не сделать тебя сильнее обычного человеческого шлака? Всего один секретный укольчик из его личной лаборатории, верно, Чеслав?! Всего одна ампула для наследника! Генсек ударил снова — наотмашь, точно в то же место, по сломанному ребру. ЧК даже не шевельнулся. Он висел на ремнях безвольной боксёрской грушей, лишь надрывно, рвано сипя через нос. Кожаные путы удерживали его центнер мёртвого веса. Это полное отсутствие штурмовой реакции взбесило Москвина. Поняв, что соперник не собирается скулить, Генеральный секретарь размахнулся по широкой дуге и со всей дури влепил ему пощёчину. Седая голова резко мотнулась в сторону. В ушах оглушительно, на одной тонкой ноте зазвенело, заглушая гул вентиляции. Чеслав почувствовал, как кожа на губе окончательно лопнула от удара, и по подбородку покатилась тёплая кровь. Москвин, сам того не зная, попал в собственную ментальную ловушку. Он искренне верил в генетические фокусы покойного профессора, даже не подозревая, что невероятная живучесть Седого — это совсем не холодная наука его отца. Тяжелая дверь камеры снова отозвалась надрывным металлическим лязгом. Чеслав внутренне, сквозь силу, ухмыльнулся. Сквозь глухую боль под рёбрами, сквозь настойчивую пульсацию в висках и плотную вату, окончательно забившую уши, в его голове лениво скользнула мысль: «Какая же знатная проходная у чекистов сегодня получилась». Седой превозмог тяжесть век и открыл живой глаз. У порога замерли двое. Первый — старик в измятом белом халате, наброшенном прямо поверх застиранной, выцветшей рубахи. Знакомое, исчерченное глубокими лагерными морщинами лицо. Доктор Волынов. Тот самый врач из прошлой жизни, на поиски которого Чеслав и шёл. В узловатых пальцах старик бережно удерживал плоский металлический поднос с инструментами, накрытый куском серой марли. Чеслав всей душой хотел бы сейчас обрадоваться этому лицу, но в казематах ЦК радоваться старым знакомым — плохая примета. Он понятия не имел, чего теперь ждать от лагерного лекаря. Вторым визитёром оказался бывший помощник его покойного отца — Тельман Ахунов. Коренастый, низкорослый, с густыми чёрными волосами, намертво зачёсанными назад, и круглыми глазами навыкате. Ахунов всегда смотрел на мир с этим своим вечным, дурацким удивлением на физиономии. Время его будто вообще не коснулось. Внутри Седой прекрасно знал: этот лаборант остался точно таким же, каким и был при профессоре. Спокойным, исполнительным, фанатично преданным идеям СССС и до смерти запуганным. Раньше он до судорог боялся Михаила Андреевича, теперь, очевидно, гнул спину перед Особым отделом и Москвиным. — Тебе пока рано отключаться, Корбут, — лениво протянул Генеральный секретарь, направляясь к выходу и на ходу поправляя манжеты кителя. — С тобой ещё далеко не закончили. Москвин брезгливо прошёл мимо Волынова и Ахунова, даже не удостоив вошедших медиков секундным взглядом. Дверь за его спиной захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Засов встал на место.Чеслав остался висеть на кожаных растяжках под выжигающим лучом лампы. Только когда шаги диктатора окончательно затихли в пустом коридоре Лубянки, он с трудом приподнял голову. Просканировал взглядом Волынова. Перевёл налитый кровью зрачок на Ахунова. И вдруг, чувствуя, как в груди вопреки всей его штурмовой броне робко и ядовито разливается глухое отчаяние, хрипло спросил: — Вы, случайно, не пришли меня добить?