Глава 2. Часть 17. Ведро

Пленников в этих подвалах надолго без внимания не оставляли. Минут через десять в коридоре зашаркали быстрые, неровные шаги.К камере женщины напротив подскочил какой-то местный шкет. Лет шестнадцати на вид — тощий, нескладный, с длинными руками, которые болтались вдоль туловища как плети. Лицо прыщавое, глаза испуганно бегают по сторонам. Одет сомнительно: камуфляжная куртка явно с чужого плеча, штаны короткие, оголяющие грязные щиколотки. Такой же тупой дегенерат, как и прочая шобла на Китай-городе, только ещё мелкий и недоросший. Он торопливо приблизился к замку клетки напротив. Его дёргающиеся пальцы судорожно затеребили массивную связку ключей, пытаясь наощупь отыскать нужный. Звон железа мгновенно перебил все кустарные звуки подвала — громкий, металлический, нетерпеливый. Местная давалка сползла с койки, вальяжно подошла к прутьям и скучающе протянула ладонь. Пацан безропотно вложил ключи в её пальцы. Чеслав слегка вытянул шею, ловя в фокус живого глаза траекторию их движений. Парень заметно нервничал — он мелко отстукивал пяткой по бетону, наблюдая, как женщина не спеша вставляет зазубренный кусок стали в скважину. Замок щёлкнул громко, как сухой пистолетный выстрел. На долю секунды из-за дёргающегося плеча малолетки мелькнул её ответный взгляд. Сочувствующий? Чеслав мысленно сплюнул. Показалось. В этом мире сочувствие вымерло вместе со столичной ветслужбой. Решётка камеры напротив открылась со скрипом. Женщина ловко, по-хозяйски подхватила пацана за талию, увлекая за собой дальше в глубину тёмного коридора. Чеслав провожал парочку взглядом, пока их силуэты окончательно не растворились за углом служебного ходка. Когда шаги стихли, Седой снова откинулся затылком на путевую стену. От этого движения в правое плечо тут же неприятно, остро отдало. Тупая, ноющая волна лениво прокатилась от ключицы до самой лопатки и затихла где-то глубоко под кожей, напоминая, что рана затягивается, но расслабляться рано. Чеслав подтянул связанные руки вверх, насколько позволяли стяжки. Дешёвый строительный пластик безжалостно впивался в кожу, оставляя глубокие багровые полосы. Седой перехватил зубами плотный воротник куртки и с силой потянул его вниз, оголяя правое плечо. Ткань вокруг прорехи от пули была липкой, цвета старой ржавчины. Но под ней обнаружился сюрприз. Прямо на рану была наклеена широкая серая лента технического пластыря. Края сидели плотно, аккуратно, без единого потека. «Вытащили пулю, — сообразил он, ведя плечом. — Залатали. Зачем?» Ответ напрашивался сам: мёртвый или истекающий юшкой покойник Ганзе не нужен. Им нужен был дееспособный товар. Он резко рванул связанные руки в стороны, проверяя хомуты на разрыв, и вдруг поймал себя на странном дежавю. Память упрямо швырнула его назад. Чеслав вспомнил, сколько раз он сам стоял по ту сторону железных прутьев. Как хладнокровно смотрел на заключённых в Берилаге — на их покорные сутулые спины, на опущенные в грязь головы, на бессильно сжатые кулаки. Вспомнил, как отдавал приказы на ликвидацию, как буднично подписывал рапорты, решая, кому из этого человеческого шлака топтать шпалы дальше, а кого пустить в расход. Тогда, в прошлой жизни, это казалось единственно верным порядком вещей. Он просто выполнял работу, крутил шестерни системы. Теперь система пережевала его самого и выплюнула в этот бетонный гроб. Роли поменялись со свистом. Стоило выпустить из рук ключи от чужих клеток, как ты сам превращался в мясо для чужого загона. Эта мысль, вопреки логике, не породила страха или уныния. Напротив, она заставила Чеслава жестче расправить плечи. Где-то в глубине его выжженного нутра, под слоем свинцовой контузии и ноющей боли, родилась странная искра. Это была не слепая злость и не отчаяние слабака. Что-то совершенно иное — холодное, острое и чистое, как лезвие хирургического скальпеля. Азарт. Настоящий охотничий интерес. Чеслав кожей чувствовал: эта игра ещё очень далека от финала. Чеслав перевёл дух. Воздух вырвался из лёгких с тихим, сиплым шипением. Каждый вдох по-прежнему давался с трудом, словно в грудной клетке застрял тупой комок ржавой проволоки. Нужно было действовать, пока коридор пуст. Руки за спиной — мёртвая позиция. Пластиковые строительные хомуты руками не разорвать, а тереть их о шершавый бетон стены можно до второго пришествия. Оставался один проверенный штурмовой трюк — перекинуть связанные запястья вперёд, под ногами. Чеслав лёг на бок, максимально плотно поджал колени к самому подбородку и попытался просунуть сцепленные кисти под ягодицами и стопами. Истерзанное тело подчинялось неохотно. Изношенные мышцы заныли, а раненое плечо тут же отозвалось едкой, стреляющей болью, будто в мясо с размаху ткнули калёной кочергой. Седой замер, стиснув зубы и пережидая вспышку. Подождал, пока перед глазами рассеется красная пелена. Попробовал снова, резко довернув суставы. Со второй попытки ноги проскочили сквозь кольцо рук. Корбут медленно разогнулся, садясь на пол и шумно переводя дыхание. Пластик хомутов натянулся ещё сильнее, до крови впиваясь в кожу запястий, но теперь расклад сил изменился. Чеслав хотя бы видел свои руки. Мог координировать движения пальцев, мог использовать зубы, мог искать способ избавиться от пут. Первый тактический этап был пройден. Он угрюмо разглядывал свои перемазанные в чужой юшке пальцы, сжатые в кулак, и монотонно просчитывал: «Что дальше?» Взгляд снова пробежал по скудному окружению: бетон, трещины, мятое ведро в углу, чахлая лампа под потолком. И ключи. Большие, ржавые, торчащие прямо в замке распахнутой камеры напротив. Ключи?! Какого хрена он не заметил их сразу? Тёмная крашеная шлюха и влюблённый шкет просто забыли их в замочной скважине, уходя в свой тёмный угол коридора. Чеслав подскочил на ноги резко, как ужаленный. Пластиковые хомуты натянулись, до мяса впиваясь в запястья, но он даже не поморщился. Седой вцепился связанными руками в железные прутья своей клетки, вытягивая шею наружу. До чужой двери было около метра. Тяжёлая связка сиротливо висела в замке, едва заметно покачиваясь. Он прислушался. В коридоре по-прежнему стояла глухая тишина, нарушаемая лишь редким, монотонным стуком капель из дренажа — кап, кап, кап. И где-то совсем далеко надрывно выла станционная вентиляция. «Это ненадолго, — обрубил мысли ЧК. — Надо рвать». Он опустил взгляд на петли собственной решётки. Старые, довоенные, намертво изъеденные коррозией. Стоило толкнуть дверь, как с железных сочленений мелкой коричневой пудрой посыпалась ржавая труха. Петли заметно люфтили в гнездах. Был бы нормальный рычаг — замок можно было бы вывернуть с мясом. Но рычага не было. Чеслав обернулся. Ведро. Он рванул к углу, подхватил железную посудину связанными руками, примерился. Ржавое, мятое, но это всё ещё был кусок советского листового железа. Седой вернулся к двери, с трудом вогнал сплющенный край ведра в узкий зазор между верхней петлёй и бетонным косяком. Навалился. Металл недовольно заскрежетал, но не поддался. Чеслав нажал сильнее, вкладывая в рычаг весь свой вес. Жестяное дно ведра со стоном прогнулось, но зажатая в бетоне петля всё-таки сдвинулась на пару миллиметров. Из щели густо посыпалась старая сухая крошка, заскрипев под берцами, как раздробленные кости. Чеслав упёрся левой ногой в стену, зажал ведро локтями и рванул на себя со всей дури. Мышцы вздулись, на шее натянулись багровые вены, а раненое плечо обожгло новой вспышкой боли. Старая петля со стоном выгнулась наружу. Решётка сорвалась с верхнего паза и уныло просела в сторону коридора. Образовалась кривая, узкая щель. Человеку в неё было не пролезть, но теперь длины его связанных рук хватало с избытком. ЧК просунул связанные руки в щель, вслепую повёл пальцами и нащупал связку. Холодный, скользкий металл коснулся кожи. Чеслав сжал пальцы, рванул ключи на себя, но ладонь соскользнула — связка со звонким лязгом рухнула на бетон у его ног. Он присел, лихорадочно подхватил её и принялся перебирать ключи один за другим. Их было слишком много. ЧК вставлял их в скважину своего замка наугад — щупал, отбрасывал, пробовал заново. Первый ключ не пошёл. Следующий застрял на полпути. Ещё один провернулся вхолостую. Замок клацал, но ржавое нутро не поддавалось.И тут из глубины перегона донеслись шаги. А вслед за ними — женский смех. Наглый, грудной. Звук быстро приближался. ЧК замер, затаив дыхание и намертво зажав в пальцах очередную железку. Смех становился громче, теперь его перебивал тонкий, нервный голосок прыщавого шкета. Чеслав, преодолевая сопротивление механизма, с силой вдавил ключ в скважину и крутанул. Сухой, сочный щелчок — засов ушёл в пазы, и деформированная дверь камеры подалась наружу. Чеслав бесшумно шагнул в коридор. Свобода. Но шаги шлюхи и её малолетнего ухажёра были уже за ближайшим поворотом. Седой сработал на чистых штурмовых автоматах: за секунду воткнул связку обратно в замок камеры напротив, подхватил мятое ведро, пинком загнал вывернутую петлю своей решётки на место и прикрыл дверь. Лишь бы эта ржавая конструкция не завалилась в самый неподходящий момент. Он тут же сел на ведро у путевой стены, спрятал связанные пластиком запястья под полы куртки и опустил голову, приняв самый безобидный, обмякший вид, на какой только был способен. Сердце сумасшедшим поршнем колотилось в горле, но лицо Седого превратилось в каменную, застывшую маску. Смех зазвучал у самого входа в ходок. Из-за поворота вывалилась парочка. Женщина шла вальяжно, покачивая бёдрами — в этом подвале она явно чувствовала себя полновластной хозяйкой. Малолетка семенил рядом, преданно заглядывая ей в рот и пытаясь ухватить за пальцы, но та ловко уворачивалась, лениво играя с дураком, как сытая кошка с придушенной мышью. — Ты меня совсем очаровала, — заискивающе лепетал парень, путаясь в полах своей куртки на вырост. — Заставила меня про эти чёртовы ключи забыть. Ну как ты могла, а? Если б пацаны узнали, мне бы башку открутили… Женщина усмехнулась, мазнув по Чеславу коротким взглядом. На долю секунды их глаза встретились — и она тут же отвернулась, словно у её ног на перевёрнутом ведре сидело пустое место. Но ЧК успел перехватить этот мазок. В нём больше не было сонной скуки. Это была едва уловимая, шальная искра. Молчаливое одобрение? Она сделала это намеренно? Оставила ключи, чтобы посмотреть на представление? Шкет тем временем резко посерьёзнел. С металлическим звоном он выдернул связку из замочной скважины камеры напротив, запирая решётку своей крашеной пассии. Обернулся к Чеславу. Посмотрел хмуро, исподлобья — точь-в-точь побитый щенок, который изо всех сил пытается казаться цепным псом. Пацан сжал зубы, попытался состроить суровую мину, но вышло скорее обиженно, чем угрожающе. Подросток просто трусил перед тушей Седого. Чеслав только этого и ждал. Чтение чужого страха по лицам было его излюбленным ремеслом. Он слегка прищурил живой голубой глаз и медленно, без единого лишнего движения оскалился. Он замер, давая пацану время в деталях рассмотреть то, что перед ним сидит: мертвую седину, неподвижную стекляшку в глазнице и глубокий шрам на щеке, который под этой тусклой лампой казался белой нитью, грубо пришитой прямо к бледной коже. Волчий оскал Корбута сработал без осечки. Парень испуганно округлил глаза, сглотнул и рефлекторно отпрянул назад, впечатавшись лопатками в сырой бетон стены. Женщина лениво развеяла эту чужую панику. Шагнув ближе, она обхватила лицо малолетки ладонями, притянула к себе и что-то жарко зашептала ему прямо в ухо. Губы её двигались почти беззвучно, ломаясь в манящей улыбке, но пацан слушал этот бред как заворожённый. Страх перед Седым моментально испарился. Малолетка по-идиотски, пошло заулыбался, в глазах вспыхнул липкий, нетерпеливый интерес. Он по-хозяйски, грубо ухватил шлюху за талию, отчего та коротко, притворно ойкнула. Развернувшись, парочка зашагала обратно к повороту. Их шаркающие шаги быстро затихли в глубине коридора. Чеслав проводил парочку взглядом, и волчий оскал на его лице медленно перерос в улыбку хищного предвкушения. Он поднялся на ноги и машинально отряхнул камуфляж, хотя на штанах не было ничего, кроме серой пыли. Посмотрел на свои ладони. Белый строительный пластик ярко выделялся в полумраке коридора, намертво въедаясь в кожу запястий и сковывая движения. Наступал третий этап. Седой перевёл взгляд на помятое железное ведро. Один из его краев после недавнего штурма петель удачно деформировался, смялся и заострился. До состояния бритвы ему было далеко, но на замену тупому довоенному напильнику этот огрызок железа вполне годился. Чеслав опустился на корточки, зажал ведро между коленями, сдавливая изо всех сил, чтобы не люфтило. Потянулся к нему связанными руками и нащупал зазубренную кромку. Острый край встретил пальцы холодной, шершавой сталью. Острые заусенцы тут же зло полоснули по коже, оставляя на ладонях бледные, саднящие полосы. Чеслав принялся методично тереть пластиковую стяжку о металл. Движения выходили рваными, неловкими. Сцепленные запястья сильно мешали, руки после контузии и ранения подчинялись со скрипом. Ведро то и дело норовило выскользнуть, приходилось вбивать его ногами в гранит пола ещё сильнее. Вязкий пластик хомута противно скрипел при каждом проходе, но упрямо не поддавался. Внутри Чеслава закипала злость. Он дышал тяжело, с хрипом, но темп не сбавлял. С каждым новым движением он кожей осязал, как в жилах закипает глухая, ровная, родная ярость. Та самая, которая вела его через Берилаг и Д6. Та самая, которая никогда не позволяла ему сдаваться. Металл безжалостно резал запястья, пластик въедался в живое мясо. Чеслав не обращал внимания. Он тёр, тёр и тёр — методично, зло, превратившись в бездушный маятник. В какой-то момент заклинившие пальцы соскользнули, и рваный край ведра глубоко полоснул по ладони. ЧК дёрнулся, матерно выругался сквозь зубы — тихо, едва слышно. Кровь выступила густыми каплями и лениво закапала на грязный гранит. Седой сунул пораненный палец в рот, облизал. Знакомый, солоноватый привкус железа подействовал отрезвляюще. Он снова взялся за дело. Строительный хомут наконец начал сдаваться. На белом пластике проступила тонкая волосяная трещина. За ней — ещё одна. Чеслав навалился всем корпусом, давил, пилил, чувствуя, как путы теряют плотность. И наконец — сухой, короткий щелчок. Пластик лопнул. Руки освободились. Кровь толкнулась в затекшие кисти, пальцы обожгло тысячей мелких раскалённых игл. ЧК яростно потёр запястья, разминая мышцы, несколько раз сжал и разжал кулаки, возвращая чувствительность. Посмотрел на помятое ведро. Его деформированный край затупился, покрылся мелкими царапинами и бурыми следами его собственной юшки. На секунду Седому показалось, что эту жестянку стоит поблагодарить за спасение. Дурь. В Метро не благодарят вещи. Он попробовал слегка выгнуть край обратно, но бросил это занятие и просто задвинул помятое ведро в самый тёмный угол камеры, подальше от чужих глаз. Затем подошёл к решётке, пинком загнал вывернутую петлю на место и плотно прикрыл дверь. Из коридора каземат должен был казаться надёжно запертым. Сам же Седой уселся на корточки прямо у путевой стены, намеренно заложил уже свободные руки за спину, маскируя свободу, и опустил голову. Он принял ту самую, проверенную позу обмякшего, покорного полутрупа. Долгожданные шаги послышались минут через двадцать. Кто-то шёл по коридору в одиночку, лениво шаркая подошвами и несносно, фальшиво присвистывая какую-то блатную мелодию. Внутри Чеслава мгновенно проснулся хищник. Рациональный расчёт уступил место ледяному, монолитному обещанию, которое он дал себе на дрезине. Гнусавый Вован. Тварь, которая посмела испортить ему утро, которая харкала на его мешок и пинала тяжёлым ботинком раненое плечо. Седой не прощал оскорблений. Никогда. В мире, где уважение измерялось калибром и жестокостью, оставить в живых кусок ганзейского шлака, который видел его слабость, было непозволительно. Чеслав собирался исполнить свой приговор прямо сейчас. Тихо, быстро, без свидетелей. Он сконцентрировался на звуке и замер, превратившись в готовую к прыжку пружину. Визитёр остановился у решётки. Это был Вован — чистый, свежий, прямо-таки преобразившийся. Поломанный нос бандиты перебинтовали заново, аккуратной белой тканью. На ублюдке топорщилась новая чёрная кожанка на молнии, из-под которой виднелась чистая камуфляжная рубаха навыпуск. Начищенные до неприличного блеска берцы завершали этот парад тыловой роскоши. На указательном пальце гнусавый лениво крутил связку ключей. Они побрякивали, как дешёвая погремушка, призванная показать, кто здесь хозяин положения. Вован замер в полуметре от решётки. Чеслав приметил, как конвоир невольно, воровато коснулся пальцами носа, проверяя повязку. В душе Седого шевельнулась холодная ухмылка. — Ну что, теперь не такой смелый? — Вован самодовольно осклабился. — Не тому человеку ты дорогу перешёл, уродец. Чеслав мазнул по нему взглядом исподлобья, оставив оскорбление без ответа. Он стоял неподвижно: плечи опущены, корпус ссутулен. Идеальная поза сломленного, уставшего пленника. Вовану это явно польстило, на его опухшей харе разлилось дебильное удовольствие. — Да ты не переживай, за тебя уже поручились. Эти слова полоснули Чеслава, как оголённый провод под током. Рефлексы сработали мгновенно — он резко вскинул корпус и сделал широкий, тяжёлый шаг к решётке, продолжая удерживать руки за спиной. Вован от такой прыти интуитивно отпрянул назад, едва не выронив ключи. — Кто? — хрипло, со скрежетом выдавил ЧК. Внутри всё сжалось, мысли заметались, перебирая варианты. Красные? Чекисты точно точили на него зуб, за ним тянулся слишком длинный кровавый след, чтобы они про него забыли. Или анархисты за старые лагерные долги? Слишком много концов осталось незакрытыми позади. Вован раскатисто, сыто заржал, оценив произведённый эффект. — Охо-хо, а вот это ты пока не узнаешь, уродец! Сначала мои пацаны из тебя всю дурь вытрясут, — он медленно, красуясь, снова подошёл к прутьям и нагло потряс связкой прямо перед лицом Седого. — Мне тут один знакомый человечек предложил очень круглую сумму за твою седую голову. Так что ты у нас, можно сказать, выгодный трофей. Не каждый день такие жирные караси в наши сети заплывают. Чеслав нахмурился, продолжая давить молчанием. Живой синий глаз въелся в лицо Вована, выискивая признаки дешёвого вранья. Тот явно упивался моментом, своей внезапной властью и возможностью безнаказанно глумиться над штурмовиком. Но где-то на самом дне его гнусавого голоса всё ещё дрожала трусливая неуверенность, которую он тщетно глушил напускной бравадой. «За меня поручились, — монотонно крутилось в голове Седого. — Кто? Красные? И зачем им выкупать меня через бандитов Китай-городского притона?» — Прутики мешают, да? То-то же! Нехер людей честных бить посреди станции! — победно рыкнул пленитель. — Не ссы, уродец, тебя выкупят. А если сорвётся что — я лично тебе башку откручу. За нос мой ответишь. Сука. Вован снова втянул воздух ноздрями, с характерным звуком собирая в горле свежую слюну для плевка. В груди Чеслава мгновенно полыхнуло обжигающее бешенство. И в этот раз он даже не попытался его остудить. Этот дебил был абсолютно неспособен учиться на собственных ошибках. Седой резко выкинул руки из-за спины и всем телом рванул вперёд. Поскольку замок его камеры уже был открыт, незапертая тяжелая решётка от мощного толчка с грохотом распахнулась наружу. Железные прутья наотмашь, с размаху врезались точно в грудь Вована. Бандит испуганно хрюкнул, теряя равновесие, и попятился. Недожёванный харчок застрял у него в горле, заставив ублюдка судорожно закашляться. Чеслав не дал ему и секунды. Серой молнией он вылетел из темноты каземата и навалился на Вована сверху, окончательно сбивая того с ног и впечатывая весом своего тела в бетонный пол коридора. —МУСОР! — первый удар с ходу впечатался в челюсть. Костяшки Седого вспороли чужую кожу, и тёмная кровь брызнула на серый гранит. Вован даже вскрикнуть не успел, лишь подавился собственным воздухом. — КАК! — второй удар наотмашь обрушился в переносицу. Несчастный хрящ хрустнул окончательно, свежая марлевая повязка слетела прочь, обнажая месиво разбитого носа. Кровь хлынула с новой силой, заливая подбородок и капая на новенькую кожанку. Вован уже слабо соображал, что происходит, — лишь мычал, вяло и беспомощно пытаясь закрыться локтями. — ТЫ! — третий удар сверху вниз пришёлся точно в зубы. Голова бандита мотнулась, связка ключей вылетела из обмякших пальцев и со звоном рассыпалась по бетону. — СМЕЕШЬ! — Чеслав бил без остановки. Его кулак работал как поршень штурмовой дрезины, методично вгоняя затылок Вована в путевой пол коридора. Липкие багровые брызги летели во все стороны, марая стены, въедаясь в швы камуфляжа и покрывая пальцы Седого тёплой жижей. Вован больше не брыкался. Он полностью обмяк, его веки мелко дрожали, а разбитые губы шевелились беззвучно, ловя алые капли. А ЧК всё вколачивал и вколачивал свинец своих костяшек, вымещая всю накопленную за эти бесконечные подземные годы ярость. Из горла ублюдка доносился лишь редкий, затихающий хрип. Чеслав внезапно замер, замахнувшись для следующего удара. В груди резко, кинжально зажгло. Шрам на груди, оставленный Томским, стянуло так сильно, словно чьи-то ледяные пальцы сжали само сердце. Чеслав согнулся пополам, заходясь сухим, лающим кашлем. Здоровая рука сама прижалась к груди — туда, где мёртвая ткань затянулась вопреки законам природы. Катя. Это она отдала за него себя. Она сожгла свой дар, забрала его боль, чтобы он жил. Её бледное лицо из лазарета снова вспыхнуло перед глазами. А он прямо сейчас, пока драгоценное время уходит сквозь пальцы, сидит в вонючей служебной норе Китай-города и превращает в кашу морду ничтожного бандитского ублюдка. Тратит силы на то, что умеет лучше всего — убивать. Внутренний холод отрезвил его мгновенно. Чеслав медленно выпрямился. Он тупо уставился на собственные ладони, измазанные в липкой чужой юшке. Костяшки пальцев были сбиты в сырое мясо, а кисти мелко, предательски дрожали. Под ним на путевом бетоне неподвижно лежало то, что минуту назад было Вованом. Дважды сломанный нос бандита теперь напоминал раздавленный, бесформенный комок — финальная плата за глупую попытку лезть на рожон. Чеслав смотрел на это изуродованное лицо и чувствовал, как внутри, вместо ожидаемого удовлетворения, мертвенно разливается ледяная пустота. И в эту секунду его приняли. Чьи-то грубые, тренированные руки крепкой хваткой вцепились в его локти и профессионально заломили их за спину. Сразу несколько тяжёлых тел навалились сверху, припечатывая Седого лицом к холодному граниту. Чеслав рванулся, попытался сделать дикий выверт корпусом, чтобы сбросить конвой, но всё было бесполезно — последние силы ушли в Вована. Растворились в этой пустой, мелкой, ничтожной мести. Грудную клетку намертво сдавило чужим весом, шрам от заточки Томского заныл с новой, тройной силой, пробивая позвоночник тупой судорогой. Живой глаз закрылся сам собой. Чеслав перестал брыкаться. — Так, так, так, — над его головной раздался вальяжный, спокойный голос. Звук этого голоса заставил Чеслава похолодеть. Он был знаком ему до глубин подкорки. Этот тон годами сидел в темных углах его памяти, дожидаясь своего часа. — Товарищ Корбут собственной персоной. А вы совершенно не изменились, Чеслав. Всё так же любите измываться над слабыми и убогими, да? Конвойные рванули Чеслава вверх за воротник, заставляя сесть. Руки снова жестко перехватили за спиной. ЧК приоткрыл единственный живой глаз. Прямо перед его лицом замерли знакомые кировские сапоги — хромовые, чёрные, с наглядно начищенными до блеска носками. Такие носили только старшие офицеры Красной Линии. Синяя плотная форма, кроваво-красные петлицы на воротнике и звёзды на погонах. Когда-то точно так же одевался и сам Чеслав. Послышался короткий шаг в сторону с характерной, хромающей походкой. Знакомая до боли манера. Берзин. Старый лагерный палач из Берилага. Яков Берзин медленно присел на корточки, оказавшись на уровне взгляда поверженного Корбута. Его лицо казалось мертвенно-бледным в тусклом свете лампы, подбородок едва заметно, нервно подёргивался. Глубокие тёмные круги залегли под глазами, а на висках густо проступила новая седина. Он выглядел гораздо старше, чем тогда, в лагерных застенках — более выгоревшим, уставшим. Тонкие губы чекиста растянулись в кривой, довольной улыбке. — Долго же вы прятались от правосудия, товарищ, — мягко, с издевательской хрипотцой произнёс Берзин. — Некоторые из моих коллег уже подумали, что вы мертвы. Написали рапорты, сдали дела в архив. Но я настоял на поисках. Я знал: такой опытный и хитрый человек просто так в тоннелях не сгинет. Берзин поднялся на ноги. Не глядя вниз, он брезгливо коснулся носком начищенного сапога обмякшего тела Вована. Тот издал глухой, булькающий хрип и вяло потянул окровавленную руку куда-то в сторону — к свободе, к помощи, к жизни. Берзин не обратил на этот жест никакого внимания. Он смотрел только на ЧК, как заправский охотник смотрит на редкий, опасный трофей, с которым ему ещё предстоит долго и обстоятельно поработать. — Этот живой ещё, — бросил Берзин конвойным через плече. — Забирайте. За спиной зашуршали, заспешили. Избитого Вована подхватили и унесли, грубо волоча подошвами по бетону — рваные шаги конвойных быстро затихли в дальнем конце коридора. — Товарищ Корбут, — Берзин снова наклонился, оказавшись вровень с ЧК. — Вы усложняете мне задачу. Но оно того стоит. В любом случае. Чекист едва заметно кивнул кому-то за спиной Чеслава. В левое, здоровое плечо укололо — коротко, остро, словно укус подземного комара. Корбут рефлекторно дёрнулся, но его удержали на месте без особого труда. Чужое, искусственное тепло мгновенно разлилось от места укола по руке, толкнулось в грудь и пошло вверх, к шее. В голове зашумело, перед глазами ядовито заплясали цветные круги. — Так что вы идёте со мной, — донёсся голос Берзина уже сквозь плотную вату. — Дорога будет недолгой, не переживайте. Чеслав попытался выплюнуть ответ, но язык онемел и не слушался. Горло лишь сильно засаднило от внезапной, сухой до хрипа духоты. Веки на глазах наливались неподъёмным свинцом. «Транквилизатор, — лениво скользнула последняя профессиональная мысль. — Отцовский. Быстродействующий». Тьма сомкнулась мгновенно. Сознание безвольно провалилось в густую, вязкую пустоту. Там больше не было ни боли в раненом плече, ни тактических мыслей, ни бледного лица Кати. Только голос Берзина, который стремительно удалялся, превращаясь в плоское эхо, в бессмысленный шёпот, в ничто. Самым последним, что Седой уловил перед полным отключением, был будничный приказ: — Несите. Осторожно. Он нам нужен живым.