Глава 2. Часть 26. Коллектор Неглинки

Через триста метров штольня пересекла старый водосток Неглинки. Чеслав почувствовал это ногами: подошвы берцев начали проваливаться в крошащуюся, хлюпающую кашу. Воздух сразу изменился, потяжелел. Прорвавшаяся из коллектора вода залила лаз до половины и застыла уродливыми наплывами. Потолок опустился, оставив узкую ледяную кишку высотой чуть больше метра. Чеслав сбросил вещмешок, толкнул его перед собой и рухнул на живот. Пришлось ползти. Лёд моментально пробил ткань куртки, обжигая грудь и сорванные ладони. Перебитое плечо при каждом толчке взрывалось сухой болью, суставы заклинивало от стужи. В виски ударило свинцовым молотом. Сквозь трещины в необлицованной породе сюда веками сочился тяжёлый подземный газ. Он не имел запаха, но Чеслав сразу узнал симптомы: перед живым глазом поплыли серые круги, а в горле пересохло. Сжав челюсти, он пополз быстрее, заставляя себя дышать мелко, через раз. Организм требовал чистого кислорода, но в лёгкие шла только ядовитая, застойная гниль. Сзади захлебнулся кашлем Волынов. Звук выполз из темноты глухим, удушливым, будто старику пережали гортань: — Чеслав… Голова… Тисками… — просипел доктор и затих, тяжело втираясь лицом в лед. Следом испуганно и часто задышал Антон. По собственным бедрам Чеслава тоже разлилась ватная слабость. Руки отказывали, пальцы соскальзывали со скользких бугров. Седой понимал: заминка на минуту — и газ выключит сознание. Они просто останутся лежать в этом лазе, замурованные между двумя станциями. Рванув вещмешок за лямку, Чеслав заставил мышцы сокращаться чаще. Он пополз вперед, обдирая локти в кровь и толкая парня со стариком за собой одной лишь злой, хрипящей командой: «Двигаться! Ползти, блять!» Каждый сантиметр вырывался у темноты с мясом, но Седой упрямо пер на карачках к выходу, туда, где за черным поворотом штольни угадывался спасительный сквозняк. Метр за метром штольня шла вверх. Лед под ладонями истончился и сменился сухой, крошащейся глиной. Воздух в легких стал легче. Не свежее, но из него ушла та плотная ядовитая тяжесть, от которой перед глазами плыли серые круги. Проползя еще пару метров, Чеслав понял, что макушка больше не цепляет потолок. Стены раздались в стороны, выработка пошла на подъем. Он только успел опереться плечом о сырую породу, чтобы прочистить горло, как из темноты донесся быстрый, частый скрежет. Кто-то лавировал в пустотах за обшивкой, царапая когтями бетон. Корбут вскинул ладонь. Антон замер, Волынов всем телом вжался в стену. Тишину разорвал плоский, сухой свист, похожий на звук вскрываемой ножом консервной банки. Звук шел прямо сверху. Из темноты под потолком на плечо Антона рухнула серая, поджарая туша кикиморы. Тварь с ходу вцепилась зубами в брезент куртки, уродливо заверещала и дернула парня назад, увлекая в черноту ходка. Заорав, малый попытался отбить мутанта прикладом, но в узком лазе «аксушка» только зацепилась за кабель. Чеслав шагнул вперед, наотмашь схватил парня за шиворот и свободной рукой зажал ему рот, гася крик. Пальцы левой руки до боли сжали цевье автомата, но стрелять было нельзя — грохот в этой выработке мгновенно сложил бы подгнившую деревянную крепь им на головы. Обезумев от близости клыкастой морды, Антон рванулся из рук Седого, потерял равновесие и зацепился разбитым кирзачом за ржавый штырь арматуры. С диким хрипом он повалился навзничь, сбивая с ног стоявшего позади Волынова. Оба с тяжелым махом рухнули на сухую глину, поднимая тучу удушливой пыли. Старик глухо охнул, схватаясь за очки. В ту же секунду из прогнившего зазора в потолочной обшивке на упавших спикировали еще две серые тени. Шагнув вперед, Чеслав закрыл собой упавших спутников и наотмашь рубанул прикладом первую тварь. Деревянный торец с хрустом вошел в череп мутанта. Кикимора рухнула под ноги, забилась в конвульсиях, заливая серую породу липкой темной кровью. Вторая спикировала сбоку, целясь прямо в лицо. Седой подставился прямо под удар. Клыкастая морда промелькнула в сантиметрах от переносицы, а костлявая лапа располосовала бровь и разорвала веко. Что-то острое и холодное мазнуло по правому глазу — но не по живому, а по стеклу. Внутри черепа сухим щелчком отозвался звук лопнувшего стакана. Короткий, чистый треск. И всё. Вместо крика из груди Чеслава вырвался глухой, звериный рык. Из разорванного века на щеку хлынуло горячее, а правая глазница мгновенно опустела. Стеклянный протез, который он носил годами, бывший частью его маски, его лагерной силы и его самого, с тихим звяканьем улетел в грязное крошево под ногами. — Ёбаный… — задушено выплюнул Седой. Перехватив нападавшую тварь за горло, он с размаху впечатал её в бетонную стену штольни. Внутри мутанта что-то хрустнуло, туша обмякла и обвисла в его кулаке. Чеслав разжал пальцы, позволяя мертвечине сползти в глину. Собственная кровь уже заливала подбородок, мешая дышать и смешиваясь со скопившейся на лице грязью, но он даже не потянулся к ране. Не было секунд на раны. Времени у девчонки на ВДНХ не осталось совсем. — Чеслав! — Волынов на карачках попытался кинуться назад, обшаривая ладонями землю. — Глаз… Протез там, в темноте! — Брось, — жёстко приказал Чеслав. Его левая рука железными щипцами перехватила запястье доктора, осаживая старика на месте. Единственный левый глаз Седого горел синим огнём в полумраке ходка. — Назад пути нет. Уходим! Оставив стекляшку в глине, Чеслав подхватил автомат и шагнул в темноту. Искать протез под аккомпанемент писка прибывающих мутантов было равносильно смерти. Пустая глазница пульсировала тупыми ударами, теплая кровь заливала щеку и шею, пропитывая воротник куртки. Стоило замереть хотя бы на секунду — и натекшая из разорванного века юшка залила бы единственный живой левый глаз, окончательно ослепив его. Он просто волок себя вперед, упрямо удерживая фокус на черном изгибе туннеля.К ржавой решётке кабельного коллектора «Рижской» Чеслав вышел на остатках сил. Левой рукой он придерживал трясущегося, ставшего почти невесомым Антона, а правой сжимал цевье оружия. Правая половина его лица превратилась в сплошную тёмную маску из крови и засохшей грязи, посреди которой чернел пустой провал. Заметив силуэты у пулеметного гнезда, Чеслав остановился. Часовые на посту мгновенно напряглись, послышался сухой щелчок взводимых затворов. Чеслав негромко, но отчетливо ударил стволом по металлу решетки. — Стой! — вскрикнул из темноты пулеметчик, и его голос заметно сорвался от нервного напряжения. — Стреляю без предупреждения! Кто такие?! Живо стволы на пол! Чеслав резких движений делать не стал. Аккуратно опустив Антона на бетон, он коротко мотнул головой Волынову, приказывая поднять руки, и сам сделал два шага вперед. Прямо под слепящий, бьющий в глаза луч станционного прожектора. Световое пятно выхватило его изуродованное лицо. Корбут понимал: вид у него такой, словно он только что раскопал собственную могилу. Кровь запеклась на щеке, из пустой глазницы толчками сочилась темная сукровица, падая на воротник. Часовые у пулеметного гнезда замешкались. Стрелять в упор в троих изможденных доходяг они не решились, но стволы автоматов держали наведенными строго в грудь Седому. — С «Трубной» мы… — Чеслав заговорил, но горло сразу свело сухим, лающим кашлем. Он согнулся, сплюнул под ноги и с трудом выпрямился. — Чисто сзади… Хвоста нет. Прорвались через низы. Часовой у пулемета насупился и потянулся к телефонной трубке на стене. Чеслав сделал шаг вперед, проигнорировав, как синхронно щелкнули предохранители у остальных дозорных. Слепящий луч прожектора резал единственный живой глаз, но Седой заставил себя стоять ровно. Надо было ломать ситуацию прямо сейчас. Если этот мент начнет крутить дисковый аппарат и сверять списки беженцев — они застрянут в карантинной камере на часы. Каждая минута этой чиновничьей возни сокращала жизнь Кати на ВДНХ. — Слышь, служивый, — Чеслав процедил это тихо, но от его шепота часовой замер. — Трубку на место положи. Пулеметчик недовольно зыркнул на чернеющий провал в его лице, но руку убрал. — Оформлять нас будешь до утра, — Чеслав говорил с трудом, делая короткие паузы, чтобы набрать воздуха в легкие. — А у нас времени нет. Мы с ВДНХ. Шли через Трубную из дальнего рейда. Группу на юге под ноль раскатали, мы трое выжили. Он коротко, дерганым движением подбородка указал назад, на бесформенную кучу брезента, в которую превратился Антон. — Пацан — сын важного человека из руководства ВДНХ. Док его из-под огня вытащил. Если малый загнется от обморожения прямо на твоем посту, пока ты тут инстанции обзваниваешь — твой начальник тебя самолично к кикиморам в перегон выставит. Без патронов. Чеслав сделал свистящий вдох и шагнул вплотную к решетке, нависая над часовым. — Диспетчеру набирай… Гони сюда попутную дрезину. Живо. Выждав секунду, Корбут дал словам улечься. Громкий напор выдал бы фальшь, а тихий сип — слабость. Держать тон нужно было ровно, не давая часовым времени на размышления. Дозорные переглянулись. О крутом нраве руководства ВДНХ на «Рижской» знали все. Станции кормились из одного котла, удерживая северный радиус, и портить отношения с Александром Сухим пулеметчик явно не хотел. Сняв трубку, часовой глухо заговорил в мембрану: — Леха, тут трое. Из выработки вылезли, говорят — с ВДНХ, из рейда. Один тяжелый, глазницу вырвало, но стоит. Пацан с ними обмороженный, утверждают, что из верхушки сын. Дрезину до дома требуют по спецсвязи… Чего? Понял. Пока дозорный вешал трубку на рычаг, Чеслав не сделал ни одного вдоха. На платформу пулеметчик посмотрел уже без прежней спеси, но автомат из рук не выпустил. — Слышь, земляк. Старшой диспетчеру ВДНХ запрос скинул, списки рейдовых проверяют. Но на станцию с пушками я вас не пущу. Стволы на пол и в караулку. Дрезину подгонят, если наши оттуда подтвердят, что вы свои. Проверка списков означала провал. В реестрах рейдовых групп ВДНХ ни Седого, ни Волынова, ни тем более беглого со свинарников Антона не было. Заперев разорванное веко окровавленным рукавом куртки, Чеслав резко рванул дистанцию и шагнул вплотную к решетке. Часовой от такой наглости рефлекторно отпрянул на полшага назад, упираясь спиной в мешки с песком. Голос Чеслава больше не срывался. В нем звенела жесткая лагерная выправка.— Солдат, кончай комедию, — Чеслав чеканил слова прямо в лицо пулеметчику, не мигая единственным живым глазом. — Крути свой ТА-57. Живо связывай меня напрямую с ВДНХ. Мне нужен Александр Алексеевич Сухой. Лично. Сделав короткую паузу, он навис над решеткой еще сильнее, почти касаясь ствола наведенного на него автомата.— Скажешь ему: «На проводе Седой, вернулся вместе с доктором Волыновым». И если ты, сука, прямо сейчас не передашь мне трубку, завтра Сухой перекроет вашей заставе все поставки чая, а тебя отправит мазут со шпал лакать. Крути, кому сказал! Выждав эти секунды, Чеслав почувствовал, как по шее за шиворот течет уже липкая, остывающая кровь. Часовой дрогнул. Не выпуская автомата, он боком повернулся к стене, ухватил черную пластиковую трубку и закрутил ручку индуктора, вызывая коммутатор. Время встало. Пять минут превратились в бесконечный, глухой стук крови в висках. Чеслав считал каждый удар сердца, тупо глядя на мешки с песком перед пулеметным гнездом. Если дежурный на том конце провода сбросит вызов или Сухого не окажется в кабинете, весь этот блеф развалится. Придется рвать решетку голыми руками или ложиться прямо здесь, на глазах у испуганных ментов. Наконец из трубки донесся далекий, сквозь треск и шорох угольной мембраны, сонный голос Александра Сухого. Чеслав не стал ждать, пока часовой начнет докладывать — он просто вырвал трубку из его пальцев, едва не порвав витой провод. — Сухой… — Чеслав выдохнул имя в микрофон и тут же согнулся, зажимая рот ладонью. Тяжелый, лающий кашель скрутил легкие. Он кашлял полминуты, хрипя и глотая соленую слизь, пока на том конце провода далекий голос Сухого удивленно и тревожно звал: «Алло? Рижская, кто там? Алло!» — Это Седой… — Корбут выпрямился, утирая подбородок рукавом. От резкого движения пустую глазницу обожгло сухой, пульсирующей болью. — Слушай меня. Живо слушай. Мы вышли… через технический лаз Четыре-Б. Прямо на «Рижскую». Он перевел дыхание, чувствуя, как часовые ловят каждое его слово. — Со мной Волынов. И парень этот… из вашей группы. Пацан спёкся, обморожение сильное. У меня кикимора… мясо с лица сняла, кровью заливаюсь. Твои соседи тут… встали на задвижке. Дрезину не дают, бумажки требуют. Объясни их старшому, кто идет. Нам нужна моторисса до ВДНХ. Прямо сейчас, Сухой. Колеса давай сюда. На том конце провода повисла секундная тишина, сквозь которую пробивался лишь далекий гул чужой станции. Наконец Сухой ответил с тяжёлым и усталым удивлением: — Седой?.. Черт тебя дери. И доктор с тобой? Живой все-таки… Ладно. Худо с девчонкой совсем, Чеслав. Ждем. Давай трубку старшему поста, сниму вопросы. Чеслав швырнул трубку пограничнику. Тот испуганно прижал пластмассу к уху, слушая, как начальник ВДНХ на повышенных, но ровных тонах обрисовывает расклад. Через минуту часовой побледнел, закивал в пустоту и аккуратно повесил трубку на рычаг. — Отбой, мужики. Стволы вниз, — скомандовал он напарнику, после чего повернулся к Чеславу, стараясь не смотреть в пустую, окровавленную глазницу. — Проходите на платформу, Богдан Захарыч добро дал. Дрезина путейцев на первом пути стоит, поднимете парня туда. Минут через сорок на месте будете. Решетку коллектора со скрежетом распахнули, впуская отряд внутрь. Бойцы «Рижской» помогли Волынову подхватить обмякшего Антона и потащили его в глубь блокпоста, откуда тянуло настоящим теплом, костровым дымом и вареной картошкой. Чеслав двигался последним. Он упрямо шел сам, прижимая к лицу грязный, насквозь пропитанный сукровицей рукав куртки и борясь с накатывающей тошнотой. Разорванное веко и щека постепенно теряли чувствительность, немея, но внутри жгла одна-единственная мысль: до ВДНХ остался один короткий перегон. Он успевает. *** Антон сидел на дощатом ящике, завернутый в чужой тяжелый ватник, и во все глаза смотрел на Чеслава. Малой не мигал. В его голове наконец склеивались куски происходящего. Этот человек, казавшийся то безжалостным палачом, то безумцем, только что лишился протеза. Не в бою за цинки с патронами и не ради выгоды. Он просто шагнул вперед и поймал лицом когти твари, которая шла на него, чужого парня со свинарников. Страх, который Антон тащил в себе все эти километры, сгорел. Мальчишка прижал к груди укорот и подался вперед, ловя каждое движение Седого с судорожной готовностью пса, признавшего хозяина. Добравшись до тепла, Волынов принял от часовых аптечку и силой усадил Чеслава на соседний ящик. Руки доктора ещё дрожали от пережитой стужи, но пальцы уже вспомнили выученную сноровку. — Сиди смирно, Седой, — бормотал Волынов, вливая антисептик прямо в разорванное, сочащееся сукровицей веко. — Надо выжечь заразу от когтей, пока до мозга не дошло… Затампонирую туго, на ВДНХ сделаю нормальную повязку. Эх, жаль стекляшку, хорошая была работа… Почти как живой ведь смотрелся. Чеслав даже не дернулся, когда спирт обжег открытое мясо. Он лишь сильнее вжал ладонь в левый бок, осторожно разминая пальцами сломанное ребро сквозь ткань куртки. Двигаться было тяжело. Любой вдох отдавался в груди острой, режущей вспышкой, заставляя его сутулиться ещё сильнее. — Черт с ним, — глухо отозвался Чеслав, едва шевеля губами. — Главное — вырвались. Слышишь? Дрезина идет. Снизу гудит. Корбут сидел неподвижно. Пока Волынов затягивал марлю, стягивая разорванное веко, Седой гипнотизировал взглядом мешки с песком у пулеметного гнезда. Потеря протеза его не трогала. Все мысли занимал один сорокаминутный отрезок пути, отделявший его от ВДНХ. Самый тяжёлый кусок подземной кишки остался позади, но расслабиться Чеслав себе не позволял. Девушка всё ещё горела в бреду в лазарете, а значит, операция даже не началась. Он сможет полноценно выдохнуть лишь тогда, когда лично увидит, что Катя пришла в сознание и абсцесс вырезан. До этого момента — только терпеть, разминать сломанный бок и ждать. Мотор дрезины надрывно взвыл, колеса прокрутились на скользких рельсах, и тяжёлая платформа покатилась в темноту. Теперь эта чернота вела их к конечной цели. Чеслав смотрел на убегающие под дощатый настил шпалы единственным глазом. За все в этой подземке приходилось платить. Не всегда цинками с патронами и не чужим страхом. Ему пришлось отдать собственную кровь и кусок стекла, оставшийся в глине между «Марьиной Рощей» и «Рижской». Ощущение пройденного пути возвращало ясность. Больше не требовалось петлять по обледеневшим завалам, вскидывать автомат на каждый шорох и блефовать перед часовыми. Катя ждала его там, потеряв счёт суткам в мучительном бреду, и ради неё Чеслав был готов ломать это тело дальше. Если в следующем перегоне оторвет руку — он заставит Волынова резать под своим присмотром. Если перебьет ноги — доползет на животе. Если откажет всё — он будет просто хрипеть рядом, пока она не придет в себя. Одного глаза ему всегда было достаточно, чтобы держать прицел и контролировать ситуацию. Дрезина мерно гудела, рассекая прожектором сырую мглу перегона, и Чеслав позволил себе опустить левое веко. Всего на секунду. Чтобы в этой минутной темноте почувствовать, как колеса моториссы неумолимо тащат его к лазарету. Туда, где лежало его единственное обезболивающее. И где ему, возможно, впервые за несколько суток будет спокойно. Резкий, истошный визг тормозных колодок выдрал Чеслава из оцепенения. Платформа ВДНХ встретила их тусклым светом красных габаритных фонарей. Мысли, только что блуждавшие в вязком тепле, мгновенно испарились. Чеслав поднялся на ноги. Перешагнув через борт моториссы, он не удержал равновесия и повалился вбок. Мир крутанулся, перед единственным глазом встала мутная пелена. Кто-то рванулся подхватить его под локоть, но Чеслав со злостью рванул руку на себя, даже не повернув головы. На перроне стоял Сухой. Руки за спиной, лицо серое от усталости. Он молчал, не задавая вопросов. Рядом застыл Обойма с разинутым ртом, а Борис, сделавший шаг назад после неудавшейся попытки помочь, угрюмо разглядывал грязную марлю на лице Седого. Чеслав прошел мимо них, никого не замечая. Он двигался к лазарету. Ноги в грязных берцах волочились по бетону, сломанное ребро при каждом шаге втыкалось в легкое. Правая половина лица под промокшим бинтом онемела, под повязкой собиралось горячее. Позади уже подхватили под руки синего Антона, Волынов что-то хрипел про обмороженные пальцы и чистый спирт, но звуки долетали до Чеслава как сквозь слой ваты. Дверь лазарета поддалась с тихим скрежетом. В нос ударил резкий, въедливый запах карболки и хлора. У койки Кати сидел Николай. В полумраке палаты он читал какую-то довоенную книгу, но при виде окровавленного, обглоданного стужей Седого выронил её из рук. — Жива? — Чеслав выдавил это слово вместе с застрявшим в горле хрипом. Не дожидаясь ответа, он рухнул на колени прямо у металлической ножки кровати. Коленные чашечки со стуком врезались в гранит. Пальцы левой руки судорожно вцепились в край грубого одеяла, сминая серое станционное тряпьё. В тусклом свете керосинки он вглядывался в её восковое лицо. Дышала. Чеслав со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы. В эту секунду из тела ушла последняя судорога, державшая его мышцы все эти перегоны. Ребро больше не кололо, глазница перестала пульсировать. Лицо расслабилось. Тяжело повалившись вперед, он опустил голову прямо на её худые, укрытые одеялом бедра. Напряжение, выжигавшее его изнутри последние несколько суток, растворилось. Николай испуганно вскочил, обходя кровать. — Она-то жива. А вот ты сейчас отключишься. Давай перевяжу, — врач потянулся к его лицу. — Доктор Волынов… прибыл… — Чеслав не пошевелился, продолжая прижиматься щекой к её ногам сквозь одеяло. Слова выходили глухими, вязкими. — Для операции… всё готово? — Инструмент готов. Завтра начнем, как только рассветет. Тебе лечь надо. Николай попытался приподнять его за плечи, чтобы перетащить на соседнюю пустую кровать, но Чеслав уже не реагировал. Сил сопротивляться не осталось, мышцы превратились в свинец. Уткнувшись лицом в куцее армейское покрывало, он закрыл левый глаз и мгновенно рухнул в глухую темноту.