Глава 3. Часть 1. Коршун

Тяжёлая, сырая темнота лазарета не приносила облегчения — она просто сжимала череп, заставляя сознание тонуть в липком беспамятстве. Чеслав просыпался рывками, несколько раз за ночь, каждый раз выныривая из глухого забытья со стойким ощущением, что он все еще ползет по радиоактивному льду Неглинки. В первый раз, когда Николай осторожно тащил его за подмышки, пытаясь пересадить с пола на свободную соседнюю койку, внутри Седого сработал старый рефлекс — дернуться, перехватить чужую кисть, вколотить пальцы в горло. Но накопленный в мышцах свинец оказался сильнее. Усталость легла на плечи веским, тупым аргументом, против которого изломанное тело выставить ничего не смогло. Он позволил перевалить себя на жесткий матрас. Голова требовала нескольких часов глухого сна. Завалить операцию из-за дрожащих пальцев или поплывшего обзора он не имел права. Пропустить то, ради чего вывернул себя наизнанку в перегонах, было нельзя. Чеслав закрыл левый глаз и снова провалился во мрак. Ближе к так называемому утру, когда дежурные по заставе щелкнули тумблерами и пустили по кабелям дежурный, более яркий свет, морок окончательно заполнил палату. Катя снова начала бредить — сначала тихо выталкивая воздух сквозь сухие, потрескавшиеся губы, затем сильнее, задергавшись под грубым серым сукном станционного одеяла. Ее седые пряди метались по грязной подушке, а из горла вырывался удушливый, прерывистый шёпот. Уснуть Чеслав больше не смог. Спорить с затекшим телом не пришлось: он просто сполз с матраса, сел на корточки у ее изголовья и крепко зажал ее холодную ладонь в своих пальцах. Другой рукой он крепко, но бережно зафиксировал её лоб, прижимая к подушке, чтобы Катя в судороге не дернулась в сторону и не сорвала дыхание. В такой позе он и сидел, периодически погружаясь в рваную дрёму на несколько минут, но тут же выныривая обратно от каждого её хрипа. Пустая забинтованная глазница ныла, обгоревшее от спирта веко дергалось, но левый глаз упрямо караулил восковой профиль девчонки в тусклом масляном свете керосинки. К койке бесшумно подошел Волынов. Свой старый, покрытый лагерной копотью халат и грязный ватник старик выбросил в утиль — Николай выдал ему чистый станционный сменщик, хрустящий от дешевого мыла. Доктор молча опустил на край тумбочки щербатую железную миску с разваренным свиным кондером и кружку с местным чаем, от которого пахло жжеными сушеными грибами. — Поешь, Чеслав, — тихо шепнул старик, рассматривая свои омытые теплой водой руки. — Тебе стоять у стола. На пустой желудок пальцы заклинит. Чеслав тяжело вздохнул, с трудом отрывая взгляд от бледного лица девушки. Взяв щербатую миску, он быстро смолотил остывающий свиной кондер, даже не почувствовав вкуса разваренной крупы. Плотная масса упала на дно желудка, и горевшая до этого пустота внутри наконец приятно заполнилась. Следом он до дна осушил кружку — горьковатый и горячий чай окончательно прогнал остатки туннельного холода из пищевода. В палату зашел Николай. Держа в руках тяжелый металлический лоток с зажимами и фрезами, он принялся раскладывать их на стерильной простыни, монотонно и уныло гремя хирургической посудой. — Ты, Седой, если хочешь в операции участвовать, душ бы принял, — Николай кивнул на стопку чистой одежды, аккуратно сложенную на табурете в углу. — И выглядишь, и пахнешь как труп полугодовалый. Сам ведь понимаешь, чем это грозит во время операции. На операционном поле должно быть стерильно. Чеслав опустил взгляд на свои засаленные, покрытые въевшейся копотью рукава. На разорванной куртке запеклись бурые потеки, а из берцев несло сыростью из заброшенных коллекторов. Возразить хотелось, но доктор был прав. Седой тяжело поднялся с корточек и сгреб со стола подготовленную сменку. Еле перебирая непослушными ногами, он вышел из лазарета и отправился в местное подобие душа. Станция ещё спала. В тусклом сером полумраке жилого радиуса лишь редкие жители молча курили у брезентовых палаток или шустро проходили мимо по багровому перрону, утыкаясь носами в воротники и никого вокруг себя не замечая. ВДНХ лениво досматривала свои последние подземные сны. Местный душ на Выставке обустроили в бывшем техническом предтуалетнике, наскоро отгородив его от прохода куском толстого брезента. Внутри под потолком висел ржавый бак, куда путейский насос поршнями качал подогретую воду из станционной магистрали. С трудом согнувшись, Чеслав расшнуровал берцы и сбросил грязное тряпье прямо на пол. Под ногами была старая довоенная плитка — потрескавшаяся, уродливая, но щели между кусками умело заделали цементом местные старатели. Он шагнул под бак и дернул за кольцо цепочки. На темя обрушилась тугая, горячая струя. Чеслав замер, задрав голову и подставив лицо под водяные плети. Горячая влага моментально пропитала марлевую повязку. Он сорвал намокшие бинты и швырнул их под ноги. Вода хлестала по лицу, затекала в пустую глазницу, вымывая запекшуюся сукровицу. Оцепенев под напором, он посмотрел вниз. На бледной груди багровел кривой, уродливый шрам, оставшийся после его смерти. Символ второй жизни, которую ему подарила Катя. Горячие струи смывали с этого следа бурые разводы — въевшуюся туннельную грязь, чужую мертвечину и его собственную кровь. Вода уходила в дренажное отверстие мутной серой жижей. Чеслав простоял так с минуту, не шевелясь. Горячий поток медленно вымывал из мышц остатки глубокой усталости, которая скопилась в теле. Очнувшись, он схватил с мыльницы обрубок серого хозяйственного мыла. Быстрыми, резкими движениями намылил грудь, шею и жёсткие волосы, стараясь не задевать разорванное веко. Пена сползла ниже, и едкая щелочь затекла в подмышку, добравшись до пулевого ранения в плече. Перебитый нерв там только начал оживать, рана затягивалась уродливыми краями, но от мыла руку прошило такой острой, выворачивающей болью, что челюсти свело судорогой. Смыв с себя мыло последним тугим залпом из бака, он отпустил цепочку. В тесной кабинке сразу стало прохладно. Натянув чистую, пахнущую сухим армейским складом одежду, он обулся в потрёпанные берцы. Им точно нужна замена. Осторожно поведя ноющим плечом, Чеслав поправил воротник плотной рубахи и, расправив плечи, двинулся обратно. Возле лазарета Чеслав наткнулся на Антона. Парень сидел прямо на холодном полу, привалившись спиной к путевой стене. Малой переоделся в чистое и больше не выглядел тем синим, замерзающим комком брезента, каким его вытащили из дренажного лаза. Чеслав намеревался пройти мимо, но парень вскинул голову. Его глаза на секунду блеснули преданным воодушевлением, но взгляд тут же наткнулся на пустой, тёмный провал на правой половине лица Седого. Разорванное веко успело взяться сухой, жёсткой коркой. Антон испуганно отшатнулся, вжавшись лопатками в серый бетон. Судорожно тряхнув всклокоченной головой, парень загнал страх глубже и уставился куда-то Чеславу в коленки. — Седой… — начал он, замялся на секунду, комкая в кулаке край новой куртки. — Катя как? Док вырежет эту дрянь у неё из головы? Ну… абсцесс этот? — Вырежет, — сухо отрезал Чеслав. — Вы это… держитесь, Седой, — неловко буркнул Антон ему в спину. — Всё нормально будет. Обязательно будет. Мы же прорвались. Иначе и быть не могло. Если что-то пойдет не так, если нож Волынова сорвется и девушка выгорит до конца, Чеслав лично вырежет эту гребаную станцию. Всю Красную линию. Всё метро, до самого последнего перегона. Решимость полыхнула с прежней силой, и Чеслав чеканным шагом вошел внутрь лазарета, с плотным хлопком опустив за собой тяжёлый брезентовый полог двери. Внутри сразу пахнуло вываренным бельем и острой, бьющей в нос свежестью медицинского спирта. Чеслав замер сразу за пологом, дожидаясь, пока единственный живой глаз адаптируется к резкому белому свету — над столом горели мощные станционные лампы, подключенные напрямую к генератору. Волынов уже стоял у изголовья койки. Закатав рукава нового халата до локтей, он методично, с глухим плеском мылил руки в эмалированном тазу. Старик не обернулся на хлопок брезента, лишь напряглись широкие складки на его сутулой спине. — Хорошо, Седой. Чистый — уже полдела, — Николай шагнул наперерез, нарушая стерильную тишину палаты, протягивая сложенный лоскут плотной черной ткани.— Держи. Это, конечно, не стекло, но лучше, чем сверкать корками. Затяни потуже только. Чеслав взял повязку, проигнорировав протянутый следом моток марли. Сложив плотную ткань вдвое, он прижал ее к правой половине лица, полностью перекрывая стянутую разорванным веком яму. Концы узлом сошлись на затылке. Ткань легла жёстко, привычно возвращая лицу чёткую, глухую границу. Маска снова была на месте. Шагнув ко второму тазу, Чеслав аккуратно провел пальцем по плотному краю черной ткани. Убедившись, что узел на затылке сидит прочно и повязка не сползет, он погрузил руки в воду. Мыльная пена взбилась хлопьями, когда он взял щетинистую щетку. Очищение кожи превратилось в сухую, методичную экзекуцию. Он тёр ладони, запястья, вычищал пространство между пальцами, намеренно загоняя жесткий ворс глубоко под ногти, чтобы содрать малейшие следы туннельной гнили. Кожа горела, багровея под натиском щетины, но нажим оставался прежним — жестким, хирургическим, выверенным. Катя лежала под слепящим электрическим светом совершенно неподвижно. Но стоило Волынову сделать шаг к изголовью и едва коснуться пальцами её выбритого затылка, как по телу девушки прошла короткая, судорожная волна. Это не был осознанный протест — истощенный организм рефлекторно пытался уклониться от неизбежного прикосновения стали. Чеслав, даже не потянувшись к полотенцу, рванулся к столу. С его мокрых рук на серую простыню сорвалось несколько крупных капель. Он накрыл своей ладонью её тонкое запястье, мгновенно нащупав ниточный, испуганно бьющийся пульс, и непреклонно, но без грубости прижал руку к матрасу. Катя дернулась снова, выталкивая сквозь сухие губы рваный шепот бреда, но Седой наклонился ниже, почти касаясь её уха. Его обычно ледяной голос зазвучал непривычно тихо, на грани слышимости: — Тихо. Я здесь. Девушка затихла мгновенно, будто этот хриплый шёпот подействовал сильнее любого транквилизатора. Напряжение покинуло плечи, и она безвольно обмякла. Чеслав продолжал удерживать её руку, ловя пальцами мерные, успокоившиеся толчки крови, пока Волынов не подошел ближе. В его пальцах тускло блеснул заправленный шприц, который старик должен был вогнать ему в шею в подвалах Лубянки. В его глазах за стеклами очков сквозила немая мольба. — Два куба? — спросил Чеслав, прикидывая в уме вес изможденного тела девушки и дозировку седативного. Голос моментально вернул свою привычную, сухую и деловую отрывистость. Николай, застывший у биксов, испуганно повел плечом от этой резкой перемены тона. Волынов расстроенно мотнул седой головой: — Куда два, Чеслав… Она же прозрачная совсем, одни кости остались. Передозировка убьет её раньше, чем я кость вскрою. Полтора. Не больше. Скула на обтянутом лице Чеслава резко дернулась. Перехватив стеклянный цилиндр, он снова склонился над девушкой, бережно поворачивая её локоть к свету ламп. Найти вену на исхудавшем сгибе оказалось задачей почти невыполнимой — сосуды спались, истончились до состояния синеватых нитей под сухой кожей. Пальцы Чеслава двигались максимально аккуратно, когда металл проколол плоть. Удерживая поршень одной рукой, он медленно, деление за делением, начал вводить раствор. — Потерпи, — шепнул он, ловя губами ее слабое дыхание. — Сейчас все пройдет. Спи. Мутноватая жидкость ушла под кожу, но Чеслав не стал убирать руку сразу. Еще несколько секунд он просто держал пальцы на остывающем запястье, проверяя, как замедляется пульс и как глубокий, искусственный сон окончательно забирает сознание девушки, уводя из лазаретного бреда. Убедившись, что наркоз подействовал правильно, он резко выпрямился. Стеклянный шприц со звоном упал в металлический лоток. — Готово, — сухо подытожил Чеслав, поворачиваясь к хирургам. От прежней бережности не осталось и следа. На Николая и Волынова снова смотрел комендант Берилага. Нейрохирург молча кивнул. Его ладони уверенно легли на рукояти разложенных инструментов. Чеслав занял свое законное место у самого изголовья стола. Осторожно, стараясь не задеть порезы на коже, он положил раскрытые ладони на виски Кати. Его пальцы зафиксировали ее голову мягко, но надежно — теперь она не смогла бы дернуться даже от неосознанного рефлекса, когда сталь коснется надкостницы. Единственный живой глаз Чеслава замер, сфокусировавшись на операционном поле, на сверкающих лезвиях скальпелей и склянках с коричневым йодом. Всё, что осталось за порогом этого помещения — ледяные торосы «Достоевской», удушливый подземный газ, вой голодных упырей и его собственный правый глаз, брошенный в глине Неглинки — всё это было ради этого момента. Мир сузился до размеров этого стола, этой угасающей девушки и остро заточенного металла. — Начинаем, — глухо выдохнул Волынов, кивая подходящему ближе Николаю. Нейрохирург сделал первый надрез. Из-под лезвия скальпеля тонкой струйкой толкнулась темная кровь, и Николай тут же прижал к краям раны марлевый тампон. Чеслав следил за каждым движением, не отрывая единственного глаза от операционного поля. Подушечками пальцев он непрерывно ловил толчки крови на её виске. В лазарете не было мониторов, и Седой сам стал слепой механикой контроля: он замерял частоту пульса секунда за секундой, считая удары в уме и отслеживая глубину наркоза. Кетамин держал Катю на грани сна, но когда фреза Волынова коснулась кости, ниточная артерия под пальцами Чеслава бешено и часто забилась, сигнализируя о болевом прорыве. — Николай, полкуба седативного. Живо, — сухо скомандовал Седой, не ослабляя нажима на виски. Врач тут же метнулся к лотку, поймал вену на ее локте и плавно вдавил поршень шприца, отмеряя ровно половину деления. Через полминуты пульсация под пальцами Чеслава снова выровнялась, замедляясь до безопасного ритма. Когда Волынов вскрывал надкостницу, Чеслав почувствовал это собственным телом. Ощущение было настолько чётким, словно сталь рвала его собственную кожу, а не её. Когда старик промывал обнажившуюся кость, Чеслав задерживал дыхание, не позволяя себе выдохнуть, пока мутная струя антисептика не омывала рану и не уходила в потемневшую марлю. Каждое подергивание её век, каждый неровный, свистящий вдох отзывались внутри Седого глухим спазмом. Тонкий хирургический расчет сейчас вытеснил всё: если она шевельнется хотя бы на миллиметр, если стальной инструмент соскользнет вглубь — всё закончится. Чеслав почти перестал дышать. Онемевшие мышцы спины горели, пот заливал шею под плотным воротником, но он держал, не расслабляясь ни на секунду. Волынов работал чисто и скупо. На ВДНХ не было условий для сложных нейрохирургических вмешательств, поэтому в ход шло всё, что удалось собрать. Вместо полноценного глубокого наркоза — сохраненное седативное. Для борьбы с инфекцией Николай отдал порошковый пенициллин, который челноки с трудом выменяли у интендантов Ганзы. Никаких антибиотиков широкого спектра. Вся их защита сейчас сводилась к трём парам рук и острому железу. Время потеряло границы. Они провели у стола около трех часов, но Чеславу казалось, что они стоят здесь вечность. Работали молча, в стерильной тишине лазарета, ломая её только короткими, отрывистыми командами: «Зажим», «Тампон», «Свет ниже». Чеслав не сводил глаз от лица девушки, гипнотизируя взглядом дрожащие кончики седых ресниц. Под конец, когда Волынов наложил последние аккуратные швы и Николай принялся накладывать чистую повязку, старик тяжело опустил плечи. — Всё, Чеслав… Успели, — Волынов сорвал перчатки и устало сунул ладони в таз с водой. — Очаг вычистил полностью. Будем надеяться, воспаление не вернется. Организм у нее сильный. Медленно, с сухим хрустом в суставах Чеслав оторвал пальцы от висков. Он молча разминал свои онемевшие, побелевшие руки, удовлетворенно наблюдая, что грубое одеяло на груди девушки теперь поднималось ровнее и глубже, чем до начала этого ада в перегонах. Не издав ни звука, Чеслав отошел от стола и сполз на деревянный стул у стены. Спина нашла жёсткую опору. Опустив левое веко, он замер в темноте, чувствуя, как внутри восстанавливается привычный порядок. Первые дни после операции слились в одно сплошное дежурство. Чеслав не покидал палату. Спал тут же, на жёстком стуле у изголовья, мгновенно выныривая из дрёмы от каждого хрипа, шороха одеяла или глухого стона. Волынов с Николаем пытались сменять его, но Седой не отпускал контроль. Он сам прижимал ладонь к её восковому лбу, замеряя жар, сам по капле цедил воду из фляги на сухие, запекшиеся губы. Когда Катю начинало судорожно трясти, Чеслав наваливался сверху, фиксируя ее плечи и считая дыхание, пока спазм не отпускал истощенное тело. Стоило отвернуться к стене — и казалось, что тонкая нитка её пульса оборвется сама по себе, в полной тишине. На вторые сутки Волынов срезал нитки с его брови. Когти Кикиморы лишь слегка зацепили живую плоть, оставив рваный, неровный рубец, стянувший изуродованное веко. Закончив, старик молча протянул ему осколок зеркала, обмотанный по краю изолентой. Чеслав мазнул взглядом по отражению — по багровому шраму и провалу под ним — и тут же швырнул стекляшку на тумбочку. Рассматривать собственное лицо не имело смысла. Ему нужно было видеть её. К исходу недели Катя стабилизировалась. Жар спал и больше не возвращался. Иногда она приоткрывала мутные глаза, неподвижно уставившись в потолок, и тихо мычала сквозь зубы. Чеслав не звал её и не тормошил. Он сидел рядом, бережно зажав ладонь девушки в кулаке, и ждал. Когда она снова отключалась, он не шевелился — просто ловил пальцами слабые, почти неосознанные ответные толчки ее кисти. Только когда Волынов с Николаем уходили из лазарета к путейцам, Чеслав позволял себе убрать руку от ее пульса. Он осторожно, едва касаясь, проводил ладонью по её жестким седым волосам, обметая пряди со лба. В этой пустой палате, без свидетелей, его лицо обмякало, теряя конвоирную жесткость. Стоило брезентовому пологу у входа шелохнуться, как Седой мгновенно отпрянул назад. Челюсти сводило сухожильным спазмом, левый глаз сужался до щели, а лицо мгновенно каменело. Мужчина исчезал, уступая место коменданту Берилага, готовому к прыжку. На седьмые сутки Катя пришла в себя осознанно. Взгляд очистился от мути. Сначала она тупо разглядывала серые потеки на потолочных перекрытиях, восстанавливая в памяти куски прошлого, а затем медленно повернула голову. Её глаза нашли чёрную ткань на его лице. — Чеслав… — прошептала она сорванным, сухим голосом. Внутри Седого что-то оборвалось и ухнуло вниз. Скула дернулась, он попытался протолкнуть застрявший в сухом горле комок, но губы лишь беззвучно шевельнулись. Потребовалось несколько секунд, чтобы вернуть связкам прежнюю жёсткость. — Все нормально, — выговорил он на одном выдохе. Тихо, почти шепотом. — Все закончилось. Катя медленно опустила веки. Она снова уснула, но теперь это был ровный, глубокий сон без судорог или бреда. Чеслав продолжал сидеть у края матраса, не разжимая пальцев и фиксируя взглядом каждый вдох. На восьмой день Чеслав пришел в администрацию станции. Не говоря ни слова, он перевернул вещмешок над столом Сухого. На деревянную столешницу со стуком и металлическим лязгом посыпались автоматные рожки, трофейные пачки и россыпь патронов. Считать и торговаться Седой не собирался. Это был расчет за лекарства, чистые халаты и место под багровыми лампами. Последняя гарантия того, что девчонку не погонят с койки раньше времени. Сухой молча проводил взглядом укатившуюся к краю стола гильзу. Он постучал карандашом по ладони, смерил Чеслава глухим, тяжёлым взглядом, после чего сгреб всю кучу в выдвижной ящик. Считать тоже не стал. Лишь один полный магазин Сухой оттолкнул пальцами обратно, вернув Чеславу в качестве сдачи. Потрепанная книжка учета захлопнулась. Вопрос с постоем и пайками на ближайшие дни был закрыт. Антон в лазарете не засиделся. Парень отоспался сутки, а на второе утро уже поднялся на ноги. В оружейку к дозорным его Борис не пустил, коротко бросив на пороге: «Оклемаешься сперва, мелкий». На свинарники Малой идти отказался наотрез — при одном упоминании запаха у него судорожно дёргалась разбитая губа. Пришлось Николаю пристроить его на грибную сушку — сортировать сырьё и набивать холщовые мешки. Работа была нудной, но в ходовых штреках плантаций стояло ровное, сырое тепло. Через пару дней Чеслав наткнулся на него в станционной столовой. Парень сидел за длинным дощатым столом в компании Обоймы и Гнуса. Дозорные о чем-то громко спорили, перебивая друг друга, а Антон активно жестикулировал чистыми руками, скаля зубы. Из их угла долетел обрывок фразы: — …А он мне орет, мол, ты б еще патроны в костер кинул, придурок! Все трое дружно загоготали, со звоном стукнув кружками о дерево. Малой легко вписался в местную жизнь, быстро забывая лагерные нары Лубянки. Чеслав прошел мимо их стола, не притормаживая. Парень пристроил себя сам. Каждое утро Корбут требовал анализ крови. Николай брал пробу, Волынов настраивал оптику, а Чеслав застывал у стола, сжимая в кармане рукоять пистолета. Единственным левым глазом он гипнотизировал лицо старика, пытаясь выловить малейшее изменение в мимике раньше, чем тот озвучит результаты. — Лейкоциты в норме, — отчеканил Волынов на третьи сутки, но Чеслав заметил, как у доктора едва заметно дрогнул указательный палец, когда предметное стекло опустилось в лоток. Не поверив, Седой молча отодвинул старика плечом, приник к окуляру и долго вглядывался в мутное, подсвеченное зеркальцем месиво кровяных телец. Перепроверил дважды, заставив Николая взять новый мазок. Только когда Волынов молча ткнул пальцем в исписанный огрызок блокнотного листа, Чеслав трижды перечитал цифры и отступил на шаг. Контроль над палатой стал абсолютным. В один из дней, когда Николай вводил иглу в вену Кати, она рефлекторно повела локтем. Чеслав не успел подумать — рефлексы сработали быстрее разума. С сухим щелчком ПМ вылетел из кобуры, а ствол уткнулся Николаю прямо в реберную дугу. Местный врач замер с зажатым шприцем в пальцах, боясь даже выдохнуть. Чеслав стоял нависшим, шумно втягивая носом воздух, пока Катя медленно, с трудом приоткрыв веки, не дотянулась ладонью до его предплечья и едва слышно не шепнула: — Все хорошо… Ствол опустился, железо со скрежетом вернулось в пазы. Николай шприц дожал, но больше к койке не подходил — отныне любые инъекции Чеслав делал сам, либо передавал ампулы Волынову. Чужие руки были исключены. Бульон он скармливал ей с ложки. Каждую порцию сперва остужал, прижимая край металла к собственным губам, чтобы Катя не обожглась. Если её пальцы под армейским сукном остывали, Чеслав забирался на узкий матрас рядом. Он ложился вплотную, прижимаясь всем телом и отдавая девчонке собственное тепло. Закрыв левый глаз, Седой слушал мерные, глубокие толчки её сердца прямо через ребра. Только когда дыхание окончательно выравнивалось, он позволял себе отключиться на час или два, до первого глубокого вздоха Кати. Волынов наблюдал за этим со стороны, и в его взгляде за толстыми стеклами очков росла глухая тревога. Старый доктор слишком хорошо помнил Берилаг, чтобы не замечать изменений. Из Чеслава медленно, по капле выветривался прежний ледяной прагматизм, уступая место пугающей одержимости. Волынов понимал: если сейчас эта седая девчонка на матрасе перестанет дышать, Седой не просто сорвется в безумие — он выключит себя сам, потому что за пределами этой койки для него больше ничего не существовало. Но вмешиваться нейрохирург не решался. Каждый раз, когда Чеслав садился у края простыни, Волынов просто утыкался в окуляр микроскопа, делая вид, что пересчитывает мазки. Речь к Кате возвращалась туго, короткими рваными фразами, но она все равно попыталась вытянуть из него детали прорыва через Красную линию. Чеслав не хотел дергать её лишний раз. Он сухо смолчал о трупах в коллекторе, зачистках на Лубянке и кикиморах в строительной штольне. Стоило ей спросить про разорванное лицо под черной повязкой, как Седой жёстко перевел тему на станционные пайки. Катя замолчала. Она не стала давить, лишь осторожно накрыла его пальцы своими. Старика Волынова она встретила слабой, но живой улыбкой, едва тот успел перешагнуть порог. С Антоном познакомилась ближе к позже. Малой смущенно переминался с ноги на ногу у косяка, когда она спросила, как его угораздило ввязаться в этот марш. Выслушав сбивчивый рассказ парня про Рижскую и поход до Ганзы, Катя медленно повернула голову и долго, пристально смотрела на Чеслава. Без слов, просто фиксируя его каменный профиль. Перед утренним обходом Волынов занялся повязкой. Он аккуратно раздвигал пальцами её седые волосы, осматривая чистые края раны на черепе. Чеслав сидел на табурете рядом, уперев локти в колени и нависая над процедурой. Его единственный глаз отслеживал каждый миллиметр движения рук доктора, ловя малейший замах пальцев со снайперским, выжидающим контролем. — Швы затягиваются быстрее, чем я рассчитывал, — Волынов завязал последний узелок на марле и облегченно выдохнул. — Если воспаление не вернется, через неделю снимем нитки. Чеслав коротко мазнул глазом по эмалированной миске на тумбочке. Суп, принесенный им, уже подернулся тонкой масляной пленкой. Скула на лице Седого дернулась. Сдерживать раздражение от медлительности старика становилось всё труднее. Стоило Волынову отойти за ширму, Чеслав тут же поднялся. Схватив ложку, он подсел к кровати и зачерпнул остывающий бульон. — Рот открой, — тихо скомандовал он. Катя послушно приоткрыла губы. Из-за ширмы, на ходу вытирая пальцы серым вафельным полотенцем, вышел Волынов. Он не ушёл в угол к микроскопу, а остановился у изножья койки, скрестив руки на груди. Старик смотрел в упор, не мигая, пока Седой методично подносил ложку к её лицу и свободной рукой убирал сухие седые пряди со лба девушки. На сороковой секунде Чеслав не выдержал этого неподвижного взгляда. Он замер, удерживая металл на весу. — Что надо? — резко процедил Седой. Старик отвечать не спешил. Он аккуратно повесил полотенце на спинку соседнего стула, хмыкнул и кивнул на миску: — Пусть сама берет. Ложка так и застыла в воздухе, не долетев до миски. Чеслав медленно повернул голову к доктору, затем перевёл взгляд на Катю. Девушка посмотрела на Волынова, слабо качнула головой и коснулась пальцами ладони Чеслава. — Давай я сама… — её голос был едва слышным, но интонации не допускали споров. Чеслав на секунду замешкался, пальцы на рукояти ложки одеревенели. Против ее прямого требования у бывшего коменданта не нашлось ни одного выверенного аргумента. Катя лишь слабо улыбнулась. Не отрывая тяжелого взгляда от лица Волынова, Седой медленно разжал пальцы, передавая металл в слабую руку. Катя медленно вытащила кисть из-под шерстяного одеяла. Пальцы почти не слушались, суставы дрожали, а движения выходили ломаными и неуклюжими — мышцы слишком долго оставались без нагрузки. Она с трудом ухватила рукоять ложки, перехватив поудобнее, потому что занемевшие фаланги отказывались сгибаться до конца. Молча потянувшись к стулу, Чеслав взял вафельное полотенце и аккуратно повязал его вокруг её шеи. Подтянув эмалированную миску к самому краю матраса, он придерживал дно снизу, создавая жёсткий упор. — Не торопись, — коротко бросил Седой. Катя зачерпнула почти прозрачный бульон и медленно поднесла ложку к лицу. Рука ощутимо ходила ходуном, одна капля сорвалась и упала на ткань, но девчонка успела донести бульон до губ. Проглотила, тяжело кашлянула, но ложку не выпустила. Вторая попытка вышла легче, третья — уже точнее. Чеслав следил за каждым движением, почти перестав дышать. На четвертый раз истощенные мышцы окончательно сдали. Пальцы Кати внезапно разжались, ложка скользнула по одеялу, и остатки жира брызнули на сукно. Чеслав среагировал мгновенно: перехватил ложку одной рукой, краем полотенца в один мах вытер капли со сгиба одеяла и убрал посуду на тумбочку. Волынов наконец перестал гипнотизировать их взглядом и круто развернулся к выходу из палаты. — Всё, что хотел, я увидел, — обронил старик, уже отодвигая брезентовый полог двери. — Дай ей восстановиться, не вейся над ней, как коршун. Иначе она у тебя никогда с койки не поднимется. Чеслав не нашел, что ответить. Он лишь проводил Волынова угрюмым взглядом, а затем повернулся к Кате. Девушка выжидающе смотрела на него, обронив один короткий вздох. Седой снова взял миску с тумбочки и придвинул ближе. — Ещё? Катя кивнула и сама потянулась к ложке. Чеслав молча сидел рядом, крепко удерживая эмалированное дно, пока она медленно вычерпывала остатки супа. Как только миска опустела, он поднялся, убрал посуду и вышел из палаты — выяснить, что именно старик разглядел в её движениях. За брезентовым пологом Волынов стоял вплотную к Николаю. Врачи о чем-то спорили вполголоса, без видимого удовольствия. Местный доктор то и дело дёргал плечом и озирался по сторонам, словно караулил хвост. В три шага преодолев разделявший их коридор, Седой вклинился в разговор. — Она долго еще восстанавливаться будет, ей нормальный уход нужен, — донесся до него ворчливый голос Волынова. — Да понимаю я, всё понимаю, но тут такое… — перебил старика Николай и осекся, наткнувшись взглядом на черную повязку Чеслава. — Хорошо, что ты подошел, Седой. Сухой тут со мной поделился, а я… Не могу я молчать. Николай помялся еще секунду, судорожно покусывая губы и переводя взгляд с Чеслава на Волынова. В груди у Седого зашевелилось нехорошее предчувствие. — Говори, — процедил Чеслав, делая шаг вперед. Голос прозвучал слишком глухо, пальцы в карманах сами сжались в кулаки. — Что там случилось? Живее. Николай сглотнул, переступил с ноги на ногу и выдавил: — Сухой хочет вас выгнать. Сказал, убил бы тебя на месте, если б не девчонка, а так — просто выставит за гермоворота. Обоих. И доктора твоего. Слова доктора ударили Чеслава под дых, словно приклад в солнечное сплетение. Внутри все перевернулось от глухой, удушливой ярости. Опять. Опять его предают. Он приволок им кучу трофейных патронов, он зубами вырывал каждый метр в промерзших коллекторах, чтобы отдать этой забросанной навозом станции долги — и всё ради того, чтобы его снова выкинули на мороз, как нашкодившего пса. Хирургический ум Корбута прекрасно понимал логику Сухого: чужая смертельно опасная проблема не должна становиться проблемой ВДНХ. Но это понимание не гасило бешенство. А ведь он, тварь такая, на секунду поверил, что всё начало налаживаться. На секунду ослабил хватку. Скула под черной тканью задергалась в бешеном, неконтролируемом тике. Каждое слово Николая звенело в черепе ржавым железом. Чеслав рвано втянул носом воздух, но легкие будто склеились, не принося облегчения. Внутренний зверь, которого он так долго и мучительно давил в себе ради Кати, сорвался с цепи. Организм мгновенно переключился в боевой режим, просчитывая варианты. Если их вышвырнут, он найдет ей новое место. Если понадобится — перебьет половину этой заставы, но Катя будет жить. Плевать на Сухого. Плевать на их законы. Плевать на всё. Кровь хлынула к голове, застилая единственный живой глаз багровой пеленой. Не в силах больше сдерживать эту черную дикость, Чеслав с размаху, со всей силы саданул кулаком по шершавой бетонной стене штрека. Острая боль от лопнувшей на костяшках кожи на секунду вернула ему подобие контроля. Развернувшись, он круто рванул брезентовый полог и ушёл обратно в палату. Ему нужно было коснуться её руки, услышать её ровное дыхание — просто чтобы не начать убивать прямо сейчас.