Глава 3. Часть 10. Неугасающее пламя

Когда массивная гермодверь МЕД-3 со скрипом ушла в паз, Катя зажмурилась от резкой смены декораций, но то, что открылось потом её взгляду, заставило мгновенно позабыть о слабости ног. Она не узнала это место. Пространство, ещё полтора месяца назад бывшее лишь сырым, заваленным костями бункером и временной стоянкой для трех десятков пропотевших штурмовиков, превратилось в гудящий, плотно забитый человеческий улей. Вдоль стен, на ящиках из-под патронов и прямо на бетонном полу сидели и стояли люди. Их были десятки. Это больше не была банда наёмников в расстёгнутых ватниках; вокруг теснилась разношёрстная толпа в самой разной одежде — от добротных довоенных курток до простых шерстяных платков. В ту же секунду, как фигура Чеслава с седой девушкой показалась в дверном проёме, этот огромный людской массив волной замер. Разговоры, ленивые переругивания и стук жестяной посуды оборвались разом. В распределительном зале повисла гробовая тишина. Все головы до единой повернулись в их сторону. Катя с нарастающим шоком всматривалась в эти лица, ловя на себе сотни устремлённых глаз. Кто-то из мужчин при виде неё испуганно опускал взгляд в пол, кто-то размашисто крестился, а кто-то просто смотрел, не отрываясь, с абсолютным суеверным трепетом. Среди толпы она разглядела измождённых женщин, стариков с застывшими лицами и даже детей, прижавшихся к подолам матерей. Сам зал изменился до неузнаваемости, превратившись из пустого бетонного мешка в обжитую цитадель. Вдоль выбеленных стен ровными рядами тянулись штабеля деревянных ящиков, контейнеров и плотно набитых мешков. В углах под наспех натянутыми брезентовыми навесами были аккуратно рассортированы инструменты, одежда и обувь. Но самым жутким для Кати стал центр распределительного узла. Там, на небольшом возвышении, в самом видном и освещённом месте, культисты соорудили подобие массивного алтаря. На длинном железном столе, покрытом чистой ветошью, тускло горели восковые свечи, а вокруг них громоздились приношения: аккуратные буханки свежего хлеба, фляги с чистой водой, дефицитные угольные фильтры для противогазов и запечатанные упаковки лекарств. Кто-то даже оставил у подножия этого странного святилища букет из сушёных пещерных грибов. Когда Чеслав повёл её через зал, прижимая к себе за талию и заставляя переставлять непослушные ноги, этот людской монолит начал медленно, беззвучно расступаться перед ними, образуя широкий коридор. Наёмники и гражданские не просто освобождали дорогу своему коменданту — они благоговейно опускали головы, замирая по стойке смирно. В плотном воздухе, пахнущем воском и кулешом, пронеслись первые, пугающие своей религиозной фанатичностью шёпотки. Катя отчётливо услышала, как у самого края ящиков какая-то женщина со слезами на глазах выдохнула: «Она очнулась…», а стоящий рядом штурмовик глухо вторил ей: «Богиня пришла в себя…». Девушке стало по-настоящему не по себе. Она сильнее сжала ладонь Чеслава, сильнее вцепляясь в его пальцы и спасаясь от этого человеческого моря, пока комендант, не обращая внимания на шёпот, чеканным шагом вёл своё сокровище дальше, сквозь толпу верующих. Слегка потянув чёрный суконный ворот на себя, Катя заставила коменданта остановиться посреди зала. Вместе с ним замер и весь этот огромный людской улей; шёпотки у ящиков и навесов тут же прекратились, сменившись монолитным затишьем. Десятки культистов и беженцев вытянули шеи, жадно вслушиваясь и вглядываясь в каждое движение своей ожившей богини. Через силу приподнявшись на цыпочках, преодолевая сопротивление трясущихся коленей, она потянулась к самому уху Чеслава и еле слышно, срываясь на свистящий шёпот, спросила: — Чеслав… Кто все эти люди? Что вообще здесь происходит? Комендант медленно повернул голову, и в его единственном глазу внезапно мелькнула та знакомая, азартная вспышка синего огня. На его губах промелькнуло подобие торжествующей улыбки. — Это всё наши люди, Катя. Твои люди, — отчётливо выдохнул он ей в лицо. — Пойдём. Она не успела ничего ответить, как Чеслав снова увлёк её за собой. Они двинулись дальше сквозь благоговейно замершую толпу, мимо заставленного свечами и хлебом железного алтаря и вышли прямо на небольшое бетонное возвышение у распределительной консоли, куда был обращён объектив одного из уцелевших довоенных проекторов. Оказавшись на самом краю бетонного подиума, Катя застыла. Поднявшийся снизу сквозняк заставил подол её свитера едва заметно колыхнуться, но она не шевелилась, не в силах отвести взгляда от колышущегося внизу человеческого моря. Руки девушки непроизвольно прижались к бёдрам, пальцы скомкали плотную ткань брюк, а дыхание перехватило так сильно, что в груди снова закололо. Ей хотелось немедленно отступить назад, укрыться за спиной Чеслава, спрятаться в тёмной глубине штреков от этих десятков устремлённых на неё лиц. Весь её прошлый мир, где она была обычным скромным медиком, привыкшим тихо латать чужие раны в полумраке туннелей, сейчас с треском рушился под грузом этого давящего, беззвучного обожания. Сзади кто-то из штурмовиков торопливо подставил железный табурет. Почувствовав, как ладони коменданта мягко, но настойчиво подтолкнули её вниз, Катя послушно опустилась на сиденье. Но даже оказавшись в относительной безопасности, она не могла оторваться от разворачивающегося перед ней зрелища. По рядам переселенцев, заставив утихнуть последние шорохи, покатилось смутное, благоговейное движение: мужчины и женщины начали синхронно, как по команде, склонять головы, а чьи-то огрубевшие пальцы у ящиков торопливо вычерчивали в воздухе крестные знамения. Чеслав медленно обошёл табурет со спины и вырос позади неё, точно гранитная статуя. Горячие ладони легли Кате на плечи, с силой уходя вниз и заставляя её сутулую от страха спину расправиться, гордо выпрямиться перед лицом лагеря. Девушка лихорадочно задвигала глазами, пытаясь найти среди этой фанатичной толпы хоть одно знакомое, понятное лицо, способное вернуть её к реальности. Блуждающий взгляд наткнулся на край бетонного подиума, где стоял Антон. Парень внезапно опустился на одно колено прямо на холодный бетон. Выпрямив спину, он требовательно взмахнул рукой в сторону замерших штурмовиков позади себя, призывая их следовать его примеру. Этот жест, словно пущенный по туннелю состав, вереницей прошелся по всему залу — бойцы культа, оперативники и простые беженцы один за другим, с глухим шуршанием одежды и стуком оружия о кафель, опускались на колени перед подиумом. Катя в ужасе закинула голову назад. Преодолевая сопротивление затекшей шеи, она снизу вверх всмотрелась в суровое лицо Корбута. Он стоял неподвижно, его левый глаз хищно блестел под лучами проектора, а на бледных губах застыло выражение нескрываемого удовольствия. Он буквально впитывал в себя этот трепет толпы, упиваясь властью и триумфом созданного культа, пока у его ног девушка беззвучно молила о том, чтобы этот затянувшийся подземный кошмар наконец прервался. Чеслав сделал один размеренный шаг в сторону, перекладывая левую ладонь на правую ключицу Кати. Теперь он стоял рядом, возвышаясь над табуретом грозной угольной тенью. Из её изломанного ракурса снизу вверх его движения казались неестественно монументальными, выверенными до миллиметра. Полевой командир в один миг перестал быть просто солдатом. Мужчина играл роль. В каждом развороте его плеч, в том, как ложились складки шинели, сквозила отточенная театральность. Корбут превратился в жреца собственного культа, воздвигнутого в этих подвалах. Прокуренный баритон, усиленный гулкими сводами распределительного зала, раскатился над притихшей толпой подобно удару колокола: — Вы ждали этого дня. Кто-то пришёл сегодня, бросив обжитые норы Метро, кто-то — неделю назад, пробиваясь сквозь шлюзы и мрак заброшенных перегонов. Но все вы пришли вовремя. Каждый из вас успел к моменту, когда тьма отступает перед подлинной силой. Катя перевела дыхание, ловя ушами этот монотонный, почти гипнотический ритм его речи. Мужчина плавно, с поистине царственным величием отвёл свободную левую руку в сторону и указал раскрытой ладонью на заставленный свечами железный алтарь: — Вы принесли дары, оторвав последнее от своих скудных пайков. Привели семьи, доверив нам жизни своих детей. Вы поверили в то, во что другие боялись даже верить на своих загнивающих станциях. И ваша вера не была напрасной. Этот бункер принял вас не просто так. Комендант резко, заставив воздух вокруг подиума всколыхнуться, развернул кисть и указал прямо на неё. Под этим жестом Катя невольно сжалась, чувствуя себя беззащитной мишенью под прицелом сотен глаз, которые теперь с новой силой впились в её седые волосы. — Она очнулась. Она вернулась к нам, — Чеслав чеканил каждое слово, и в его голосе зазвенели нотки абсолютного, неоспоримого триумфа. — Не потому, что занудные врачи сделали своё дело, и не потому, что довоенная химия вернула ей силы. Она очнулась потому, что сама так решила. Потому что её воля оказалась сильнее смерти. Она знала — мы ждём её здесь, на рубеже нового мира, и она пришла, чтобы забрать своё по праву. Мужчина сделал тяжёлую паузу, давая этому наглому, фанатичному обману въесться в умы переселенцев. Катя внутри задыхалась от возмущения и страха; ей хотелось закричать, выдать правду про уколы и солевые растворы, но пальцы Чеслава на её плече предупреждающе сжались, безмолвно приказывая молчать и играть свою роль до конца. — Вы видели, что она может, когда на ваших глазах за секунды затягивались рваные раны оперативников, — продолжил комендант, медленно поворачивая голову. — Вы слышали истории о тех, кто коснулся её руки и выжил вопреки законам природы. О тех, кто был при смерти и снова встал на ноги, готовый к бою. Её кровь — это щит от того гниения, в которое превращается наше Метро. Он обвел взглядом замерший на коленях людской монолит, заставляя штурмовиков и гражданских вжимать головы в плечи под этим давящим взором. Его театральный пафос нарастал, проникая под кожу переселенцев, зажигая в их изможденных лицах фанатичный блеск. — Сколько из вас пришли сюда с затаенной, грызущей болью? — Чеслав подался чуть вперед, и его голос сорвался на хлёсткий регистр. — С гниющими ранами от когтей мутантов, с лучевой болезнью и чахоткой, которые не лечат на ваших слепых станциях? Сколько из вас каждую ночь молились в туннелях, надеясь, что здесь, у неё, есть ответ на ваши страдания? Сколько из вас похоронили близких только потому, что у вас не было надежды? Он замолчал, давая этим страшным, бьющим по живому вопросам окончательно осесть в звенящей тишине. Катя видела, как внизу, у первых рядов, какая-то женщина беззвучно зарыдала, уткнувшись лицом в ладони, а штурмовики замерли, боясь сделать вдох. — Вы не ошиблись, — с абсолютной уверенностью отрезал Чеслав, и зал внизу благоговейно выдохнул единым порывом. — Ответ здесь. И спасение получит каждый, кто готов служить этой силе. Чеслав сделал один размеренный шаг вперед, отрывая ладонь от её плеча. Баритон резко сбавил обороты, становясь вкрадчивей, почти интимным, но от этого ещё более пугающим: — Но её сила не бесконечна. Каждый раз, когда она отдаёт частицу себя ради чужого спасения — она слабеет. Выгорает. Мы не можем тратить её божественный дар впустую, растрачивая по пустякам в этих сырых штреках. Мы не можем лечить абсолютно всех, кто просто пришёл сюда и протянул свои грязные руки. По рядам переселенцев, точно шквал дренажного ветра, пронеслись разочарованные вздохи, а у самого края подиума испуганно дёрнулся худощавый мальчик. Не давая этой панической волне разрастись, Чеслав сделал один резкий, хлесткий хлопок ладонями, звук которого мгновенно приковал к нему всё внимание лагеря. — Я не обещаю вам, что она коснётся каждого, — леденящим тоном отрезал он. — Но я обещаю вам другое. Она коснётся только тех, кто делом доказал свою преданность нашему общему началу. Тех, кто работает до кровавых мозолей, кто рискует головой в тёмных перегонах и приносит реальную пользу этому бункеру. Властным жестом руки комендант подозвал стоявшего чуть поодаль командира оперативников. Сергей, чье лицо за эти полтора месяца заметно осунулось, послушно поднялся на бетонное возвышение и встал по правую руку от Чеслава. Повинуясь короткому кивку командира, штурмовик молча схватил край своей засаленной куртки и высоко закатал рукав, демонстрируя замершему залу багровый, рваный шрам на предплечье. Катя, сиротея без тепла чеславовских пальцев на плече, уставилась на эту метку со смесью ошеломления и нарастающего ужаса. Её мысли лихорадочно забились в черепной коробке: Сергей действительно уходил к верхним шлюзам, его отряд задерживался, но эту страшную полосу на руке она точно не лечила. За всё время её беспамятства выгоревший дар спал глубоко внутри, и она физически не могла прикасаться к этому человеку. Это была чистая, неприкрытая ложь, состряпанная Чеславом прямо на ходу ради укрепления культа, но штурмовик стоял неподвижно, преданно глядя на своего вождя и подтверждая каждое его слово своим молчанием. — Сергей был с нами с самого начала, — Чеслав заговорил громче, и его голос начал чеканить слова с новой, давящей силой, заставляя толпу внизу ловить каждый вздох. — Когда он вернулся с последней опасной вылазки, он был почти мёртв. Истекал кровью, легкие забивала гниль туннелей. Она коснулась его — и рана затянулась прямо на глазах у караула и некоторых из вас. И произошло это не потому, что он слёзно попросил о пощаде. А потому, что он заслужил это право своей верностью. Комендант медленно перевёл взгляд на толпу, и его голос набрал максимальную, оглушительную мощь: — Вы хотите исцеления для себя и своих детей? Хотите избавиться от гнили и чахотки? Докажите, что вы этого достойны! Работайте до изнеможения. Выходите в опасные вылазки на перегоны. Приносите ресурсы со складов. Защищайте этот бункер от любой мрази, что сунется из шлюзов. Только тогда она увидит вас в этой темноте. Только тогда она коснётся вас и вернёт жизнь вашим телам. Чеслав медленно повернулся к Кате, и на самую долю секунды, прежде чем снова оторвать взгляд, в его глазу промелькнула отчаянная, почти болезненная нежность — мимолетный след того страха, с которым он каждую ночь эти полтора месяца сидел у её кушетки. Но стоило ему развернуться обратно к замершему людскому морю, как это живое выражение мгновенно стёрлось. Вернулся безумный вождь, создавший своё собственное божество из её сгорающей жизни. Высоко подняв правую руку, он с силой сжал пальцы в тяжелый кулак и с глухим стуком прижал его к груди. — Я хочу, чтобы вы запомнили этот день. Запомнили, что вы здесь, что вы своими глазами видели её. Запомнили, что вы — часть этой легенды. И когда вы выйдете в туннели, когда будете работать, искать ресурсы, рисковать головами в темноте шлюзов — вы будете знать, что делаете это исключительно для неё. Комендант резко развернулся и сам опустился на одно колено прямо перед железным табуретом, на котором сидела девушка. Не поднимая головы, упрямо глядя в холодный бетон у её ног, он продолжал чеканить слова, а сотни людей внизу, повинуясь суеверному порыву, синхронно повторили его жест, с глухим стуком прижимая сжатые кулаки к своим сердцам: — Она — наша надежда. Наш единственный свет в этой подземной тьме. Мы будем защищать её до самого последнего патрона, до последней капли крови в наших жилах! И я хочу, чтобы она это услышала из ваших уст! Я — твой щит! Импровизированный храм тут же взорвался. Десятки напуганных, но преданных беженцев выдохнули единым, сокрушительным набатом, от которого со сводов Академлага хлопьями посыпалась известковая пыль: — Я ТВОЙ СВЕТ! Я ТВОЙ ЩИТ! Этот монолитный рёв сотен голосов ударил Кате в грудь, заставляя воздух застрять в лёгких. Сухое тепло песочного свитера больше не спасало от первобытного ужаса перед этой толпой, стоявшей перед ней на коленях. К глазам девушки непроизвольно начали подступать жгучие слезы отчаяния и бессилия. Не желая оставаться безвольным идолом на этом железном табурете, она встала. Ноги подкосились, и она чуть пошатнулась на бетонном подиуме, от чего Чеслав тут же выпрямился и подхватил её за плечи, пристально глядя в лицо. Вся его напускная жреческая театральность в это мгновение надломилась. — Я хочу уйти. Сейчас! — сипло сказала она прямо в его губы, еле сдерживая подступающий к горлу плач. Чеслав коротко кивнул и бережно, удивительно мягко провел по её мокрой щеке, успокаивая и стирая первую сорвавшуюся слезинку. В этом мимолетном, скрытом от толпы жесте Катя почувствовала, что это всё ещё был её Чеслав. Бешеный, прагматичный параноик, готовый выстроить вокруг неё целый культ, но всё ещё уязвимый перед ней одной — он никуда не исчез. Он немного отпрянул, возвращая лицу маску спокойствия, перехватил её ладони своей рукой и развернулся к залу, закладывая эту руку за спину и полностью закрывая хрупкую фигуру своей широкой спиной от сотен устремленных глаз. Комендант прервал снова нарастающий внизу шёпот громким, раскатистым выкриком: — Всё! На сегодня мы закончили! Наша Ангел устала. Возвращайтесь к работе! Договорив, он сразу вернулся к ней. Всё так же надежно подхватывая за талию и помогая переставлять ноги, он бережно спускал её с бетонного возвышения, уводя в сторону от железного алтаря. Краем глаза Катя заметила, как наиболее фанатичная часть толпы переселенцев тут же дёрнулась и потянулась было за ними в штрек, но вооруженные штурмовики во главе с Антоном и Сергеем мгновенно пресекли эту попытку нарушить порядок, перегородив проход прикладами автоматов. Чеслав быстро увёл своё сокровище в спасительную глубину бункера. Они шли по лабиринту переходов, Катя даже не пыталась запомнить этот бесконечный маршрут из ржавых труб, кабельных коробов и монолитного бетона, сосредоточившись лишь на том, чтобы просто осознать произошедшее и удержать сбивающееся дыхание. Весь этот сплошной рёв до сих пор гудел в ушах, выжигая остатки мыслей. Чеслав резко остановился прямо посреди тёмного коридора. От этой внезапной остановки Катя запнулась о его ногу, но комендант тут же прижал её к себе только сильнее, не давая упасть, и дёрнул на себя ручку деревянной двери, выбивающейся из общего подземного пейзажа. Внутри комнаты, куда он её увлёк, горел непривычно тёплый, мягкий свет от настенного светильника. Помещение казалось островком довоенного уюта: у стены высилась широкая кровать с высокой железной спинкой и аккуратно заправленным белым постельным бельём. Рядом темнел массивный дубовый платяной шкаф, а в центре стоял большой деревянный стол с несколькими стульями и старинным подсвечником, в котором покоилась незажжённая толстая свеча. Пахло здесь на удивление приятно — чистым воском и деревом, полностью вытеснившими дух кулеша и хлорки. Чеслав завёл её внутрь, быстро закрывая дверь на защёлку. Повернувшись, он попытался бережно усадить её на край кровати, но Катя упрямо встала снова. Шагнув к нему вплотную, она уставилась прямо на его застывшее лицо, в упор ловя взгляд. — Какого… какого чёрта это было?! — Голос сорвался на дрожащий от подступившей ярости шёпот. Чеслав молча выдержал её злой, дрожащий взгляд, лишь сильнее сжав челюсти. Отросшие седые пряди снова мазнули по чёрной повязке, когда он медленно протянул руки и обхватил ладонями её трясущиеся плечи, фиксируя на месте. — То, что нужно для выживания этого сектора, Катя, — пугающе ровно отозвался он, глядя на неё сверху вниз. — Ты сама согласилась быть их ангелом. Забыла? Ты выбила себе право работать в лаборатории с Волыновым взамен на эту роль. Я просто заставил их поверить до конца. — Поверить во что?! В то, что я вытащила Сергея с того света?! — Катя дёрнула плечом, пытаясь сбросить его ладони, но пальцы Чеслава держали крепко, заставляя её оставаться в границах его тепла. — Я спала полтора месяца, Чеслав! Я в глаза не видела его раны! Ты соврал им всем, прямо там, у алтаря! — Сядь! — Командным тоном рыкнул Чеслав, и его пальцы жёстко вдавились в её плечи, снова пытаясь настойчиво её усадить. Катя отпрянула от этой внезапной резкости, инстинктивно уходя из-под его рук, и послушно опустилась на край матраса. Комендант был в ярости. Желваки на его бледных скулах ходили ходуном, а левый глаз сузился, выжигая остатки тепла. Мужчина резко развернулся и замаячил по комнате широкими, злыми шагами, отчего Катя, поддавшись лагерному страху перед его бешеной вспышкой, торопливо забралась на кровать с ногами и плотно вжалась спиной в холодные прутья железной спинки. Чёрный подол взмахивал при каждом повороте, ломая мягкий свет настенного светильника. Напряжение в комнате спало так же внезапно, как и возникло. Чеслав резко остановился у самого входа и, грузно прижавшись спиной к деревянному полотну двери, полез во внутренний карман. Достав выцветший портсигар, он быстро достал самокрутку и чиркнул бензиновой зажигалкой. Густой сизый дым поплыл под потолком, мгновенно размывая приятный восковой запах комнаты. Катя сидела неподвижно, боясь издать хоть звук или сказать что-то лишнее, чтобы снова не спровоцировать этот пороховой заряд его гнева. Мужчина какое-то время молчал, напряжённо вслушиваясь в тишину за дверью, словно проверял, не идёт ли за ними толпа культистов. Наконец он медленно опустил голову и хрипло заговорил, разглядывая тлеющий кончик самокрутки: — Это ведь правда, Катя. Ты реально его спасла. Пока ты полтора месяца валялась овощем, эти консервы из криокамер не только солевые растворы в тебя качали. Они изучили твою плазму. Оказалось, твой модифицированный геном запустил фоновую секрецию регенеративных пептидов. Твоя кровь способна залечивать чужую плоть, просто не так мгновенно, как при прямом импульсе. Катя нахмурилась, удивлённо переведя взгляд на свои бледные ладони. Пальцы мелко дрожали, но внутри, под кожей, больше не было той пугающей пустоты — там действительно текла иная, изменённая радиацией жизнь. — Так что на подиуме я даже не соврал, — Чеслав сделал глубокую затяжку, и уголёк самокрутки на секунду ярко вспыхнул в полумраке у двери. — Когда отряд Сергея зажало в шлюзах, его располосовало осколками бронедвери. Теченко просто захотел проверить свои выкладки на практике. Пока брал кровь на анализы, остатки копились. Вот выделил сыворотку и обколол ему рану. Я разрешил. И шрам на его руке полностью затянулся за три дня вместо месяца. Так что ты и без своего сознания остаёшься их ангелом, Катя. Хочешь ты того или нет. Протяжно вздохнув, Чеслав отошёл к дубовому шкафу. Из его тёмных недр он достал старую керамическую пепельницу с оббитыми щербатыми краями, аккуратно затушил о неё бычок и снова посмотрел на девушку. Его бледная скула нервно, конвульсивно дёрнулась под чёрной повязкой, выдавая крайнюю степень выматывающего напряжения. Тягучим движением комендант поправил ворот шинели, выпрямился во весь рост и привычно заложил руки за спину. — Может, хватит уже воевать со мной, Катя? — негромко, ровно и на удивление спокойно произнёс он. — Я делаю только то, что должен. Ради нас обоих. От этого дикого переизбытка информации, от осознания того, что её собственное тело без её ведома превратили в фабрику по производству лечебной сыворотки, внутри у Кати всё окончательно завязалось в узел. Чувства бессилия, злости и первобытного страха перед будущим хлынули через край. Не зная, куда девать эту удушающую лавину эмоций, девушка со злостью лупанула себя ладонью по лбу несколько раз, словно пыталась выбить из головы этот бесконечный подземный кошмар. Чеслав сорвался к ней с места мгновенно, ломая своё вымученное спокойствие. В один широкий шаг он оказался у кровати, крепко сжал её запястья, пресекая эти удары, и тяжело навис сверху. Перехватив её сопротивляющиеся руки, комендант плавно, но непреклонно опустил девушку спиной прямо на белое постельное бельё, прижимая к матрасу весом своего тела. Катя замерла, утопая в его тревожном взгляде, и весь гнев мгновенно испарился. Ей абсолютно нечего было сказать в ответ. Накатившая волна стыда обожгла горло: она остро винила себя за эту минутную слабость, за глупую вспышку ярости и неуместную грубость. Ведь весь этот пугающий культ, крепостные учёные, две недели поисков растворов и каждая ложь на подиуме перед толпой — всё это было сделано Чеславом исключительно ради неё. Ради того, чтобы спасти её выгорающую жизнь в недрах этого проклятого Академлага. — Прости, — сквозь рвущие горло спазмы выдавила она, чувствуя, как по вискам к мокрым седым волосам катятся горячие капли. — Прости… прости, прости меня. Катя разрыдалась прямо перед ним, захлёбываясь собственными слезами отчаяния, и попыталась судорожно отвернуться лицом в подушку, чтобы скрыть этот позорный, ломающий её надвое порыв. Но Чеслав не позволил. Его жёсткие ладони перехватили запястья, непреклонным движением сильнее завели руки друг за друга и зафиксировали над головой, плотно подпирая шею и лишая возможности сдвинуться хотя бы на сантиметр. Поняв, что уйти из-под этого давящего веса не удастся, она зажмурилась, плотно зажав веки. Ей было невыносимо страшно увидеть в его взгляде холодное осуждение за эту слабость, и она лишь продолжала исступлённо, рвано выпрашивать прощение одними губами. Накатившее чувство вины перед ним заполнило девушку до самых краёв, вытесняя из лёгких остатки воздуха. Но договорить ей не дали. Его сухие, обветренные губы резко и плотно накрыли её рот, жёстко обрывая очередное сдавленное извинение на полуслове. Катя вздрогнула от этого горячего давления. Ворвавшийся в её рот вкус махорочного дыма от недавней самокрутки сразу выжег остатки слезливой паники. Чеслав целовал её тяжело, глубоко, с какой-то безумной, параноидальной жадностью. Железная хватка на запястьях чуть ослабла, превращаясь в плотное, удерживающее тепло, а его тяжёлое дыхание обжигало лицо, полностью заглушая тишину. Спазм в груди окончательно отступил; Катя обмякла под ним, переставая сопротивляться и принимая эту собственническую нежность. Он отстранился так же внезапно, как и прижал её к матрасу. Широким движением Чеслав сполз с кровати, с глухим стуком пододвинул стул и опустился на сиденье рядом. Пальцы коменданта привычно потянулись к портсигару; чиркнула зажигалка, и дым снова пополз под потолок. Катя медленно подтянулась на белом постельном белье, усаживаясь у железной спинки и рукавом песочного свитера грубо, размашисто вытирая с лица остатки слёз. Кожа на щеках горела, а без веса его чёрной шинели вокруг мгновенно стало как-то зябко, словно сырость пробилась сквозь закрытую деревянную дверь. — Дура, — зло сорвалось с его губ. Чеслав сделал первую глубокую затяжку, раздражённо цокнул сквозь зубы и резко переключился на другую тему, возвращая лицу привычную сухость: — Эти три консервы… Они нашли метод. Копались в твоей крови и смогли вычислить формулу, способную заблокировать синаптическое выгорание и остановить твоё ускоренное увядание из-за истощения костного мозга. Маркер регенерации можно стабилизировать, искусственно подпитывая цепочки. Катя замерла, перестав тереть заплаканные глаза, и пристально уставилась на его суровый профиль. — Но для синтеза этого вещества нужен базовый довоенный компонент, — Чеслав стряхнул пепел в щербатую керамическую пепельницу и хмуро посмотрел на тлеющий табак. — Катализатор на основе чистого изолята. Его нет на складах Академлага, его вообще не было в гражданском секторе. Но Теченко точно знает, что партия сыворотки-нулевика хранилась в глубоком сейфе спецлаборатории КГБ. В старом подземном штабе моего отца… под МГУ. Чеслав стряхнул пепел, смотря, как он осыпается, и продолжил: — Думаю отправить Антона. Он неплохо показал себя на последних вылазках. Вырос парень. Катя нахмурилась, ощущая, как внутри снова всё сжалось. Перед глазами моментально возник нескладный, сутулый Антон, который только что с нездоровым блеском в глазах клялся защищать её до последнего патрона. Подвергать этого мальчишку такой смертельной опасности казалось Кате безумием, но спорить с комендантом сейчас было бесполезно. Устав бороться с тяжестью в затылке, она медленно обвела взглядом замкнутое пространство этой уединенной жилой комнаты. Запоздалое осознание, что это был её персональный уголок довоенного спокойствия, пришло, когда взгляд зацепился за небольшой предмет, сиротливо стоявший на углу тумбочки у самого изголовья. Это была старая довоенная фотография в простой деревянной рамке со слегка треснувшим от времени стеклом. Снимок запечатлел зимнюю Москву из её родного, навсегда утерянного тринадцатого года: широкая, засыпанная пушистым снегом улица, едва различимые силуэты спешащих прохожих и застывший у тротуара старый троллейбус с обледенелыми штангами. Катя медленно потянулась вперёд. Осторожно взяв рамку в руки, она провела кончиками подрагивающих пальцев по краю стекла, словно пытаясь наощупь вернуть ту далекую, безвозвратно уничтоженную мирную жизнь. Обнаружить столь хрупкое, осязаемое свидетельство прошлого в цитадели Её Имени было полной неожиданностью, заставившей изможденное сердце пропустить удар. — Откуда это? — тихо спросила Катя, так и не повернув головы в сторону стола. Чеслав затушил бычок и методично раздавил пальцами угли, рассыпав серый пепел по белой керамике. Его взгляд мазнул по тонким рукам и довоенному «подарку». — В нижнем ярусе нашли ящик с гражданским барахлом, — отозвался он, стряхивая с ладони остатки махорочной крошки. — Волынов сказал, что тебе нужно будет чем-то занимать голову, когда оклемаешься. Переведя взгляд на мужчину, Катя молча следила за каждым скупым движением. Чеслав медленно поднялся из-за стола, привычным жестом поправил край тканевой повязки на лице и резким рывком стащил с широких плеч шинель. Вешая её на спинку стула, он намеренно избегал смотреть девушке в глаза, но эта нарочитая холодность не обманула Катю. Слишком хорошо зная его нрав, она понимала, что этот человек никогда бы не стал тратить драгоценное время на поиски гражданского хлама ради сомнительного совета старого Волынова. Катя слегка наклонила голову, и на её искусанных губах промелькнула короткая, едва заметная улыбка, обращенная к собственным горьким мыслям. — Ты всегда так делаешь, — тихо произнесла она, продолжая удерживать рамку со старым снимком заснеженной Москвы на своих коленях. Чеслав замер у стула, так и не выпустив из пальцев грубое сукно, отчего на рукаве обозначились глубокие складки. Глаз мужчины недобро сузился, фиксируя эту внезапную перемену в поведении девушки, которая ещё несколько минут назад плакала от пережитого на алтаре ужаса. — Что делаю? — Делаешь что-то, что значит гораздо больше, чем ты готов признать, — Катя слегка прищурилась, всматриваясь сквозь его напускную суровость. Чеслав криво усмехнулся, но улыбка вышла скверной, со вкусом махорочной горечи. Шагнув вперед, он прижал пятерней упавшие на лоб седые волосы с рыжими пропалинами, грубо зачесал их назад, к затылку, и резко развернулся к выходу из комнаты. Оправдываться или размазывать сопли Корбут не собирался. — Завтра дел будет много, — бросил он через плечо, уже взявшись за железную ручку. — Поможешь разбирать бумаги из архива АРХ-5. Еду скоро принесут. Деревянная дверь захлопнулась коротким хлопком, от которого содрогнулась рамка в руках у Кати, а пламя восковой свечи испуганно метнулось в сторону, едва не захлебнувшись в поплывшем по комнате сквозняке.