Глава 3. Часть 11. Настя

В кабинете покойного профессора Корбута, спешно отмытом от многолетней пыли штурмовиками, пахло дешёвым хлороформом, старым советским линолеумом и перегретым пластиком. Чеслав сидел в глубоком кожаном кресле отца, лениво перекатывая во рту потухшую самокрутку и глядя на свет отремонтированных мониторов, которые бросали мерцающий зелёный свет на его лицо. Из-под чёрной тканевой повязки, полностью скрывавшей правую половину лица, проступала глубокая тень, пока тускло-голубой глаз методично сканировал сидевших напротив учёных Академлага. Трое стариков выглядели жалко в своих помятых гражданских пиджаках, нелепо смотревшихся в бетонном чреве спецобъекта. Синяки и кровоподтёки на лице Отто Лютца, избитого Чеславом за дерзость, за прошедшие недели уже полностью сошли, оставив лишь ровную бледную кожу, но немец сохранял всё ту же холодную, отстранённую интонацию. Рядом с ним сутулился Исай Куницын, нервно теребивший пуговицу на манжете, в то время как Тарас Теченко — единственный, кто пытался удержать подобие делового спокойствия — раскладывал на столе обгоревший планшет подземных коммуникаций МГУ. — Повтори ещё раз, Теченко, — глухо приказал Чеслав, не меняя позы и лишь сильнее вдавливая ладони в потёртые подлокотники кресла. — Коротко. Куда именно моим людям надо будет зайти, чтобы забрать изолят? Теченко кашлянул, расправляя пальцами пожелтевший лист кальки, на котором чёрной тушью были нанесены контуры спецобъекта под университетом. Чеслав внимательно следил за его рукой. — Изолят-нулевик находится в герметичном сейфе четвёртого подвального уровня, прямо под главным высотным корпусом, — быстро заговорил Теченко, переводя взгляд с карты на коменданта. — До консервации лаборатории Михаил Андреевич лично отвёз туда шесть ампул-катализаторов. Без этого стабилизирующего состава кровь Екатерины продолжит выжигать сама себя, и через пять-шесть месяцев наступит полный некроз коры головного мозга. Но, судя по довоенным чертежам резервных веток, основная галерея изначально проектировалась как уязвимая для тектонических сдвигов. Вашим людям придётся идти через поверхность. Отто Лютц выпрямился, закинув ногу на ногу и посмотрев на Чеслава свысока, словно находился не в подземном бункере под прицелом автоматов, а на кафедре университета. — Ты же не настолько наивен, Корбут-младший? — немец чеканил слова без тени страха, разглядывая лицо командира. — Доставка изолята из герметичного сейфа требует бережного отношения, на которое твои верзилы неспособны. Без точного следования нашему протоколу они принесут назад лишь груду заражённого металлолома. Взгляд Чеслава опасно сузился, а бледная скула дёрнулась, выдавая мгновенно натянувшийся внутри жгут ярости. Пальцы командира цитадели с силой вдавились в старую кожу подлокотников, заставив её сухо треснуть по шву, но Корбут удержал контроль, лишь сильнее сжав зубами бумагу. Он слишком хорошо понимал, что без этих мозгов Катю не спасти. Мысль о том, что девятнадцатилетний Антон может сложить голову в этих радиационных проранах вместе с лучшими бойцами, давила на него, но гибель Кати от ускоренного увядания означала крах всего. Выплюнув размокший кусочек табака прямо на линолеум, Чеслав медленно поднялся из кресла. На его лице проступила издевательская усмешка. — Ну что, девочки, — Чеслав окинул сидевших перед ним учёных ледяным взглядом, в котором на секунду вспыхнул азартный синий огонёк. — Кто хочет по Москве прогуляться? Исай Куницын судорожно втянул в измученные криосном лёгкие затхлый воздух кабинета и сильно закашлялся, ловя ртом пустоту и едва не опрокинув хлипкий стул. Его пальцы, до этого терзавшие пуговицу, теперь вцепились в лацкан помятого пиджака, а на бледном лбу мгновенно проступила крупная испарина. Старик дико оглянулся на запертую дверь, словно надеясь, что за ней скрывается спасение от этого одноглазого волкодава, выросшего в подземных застенках. Теченко лишь громко вздохнул, не отрывая взгляда от пожелтевшей кальки с планом МГУ, но по тому, как дрогнули его сухие губы, было ясно — перспектива выхода в радиационный ад поверхности не радовала и его. — Никто из нас туда не пойдёт, Корбут, — Лютц даже не шелохнулся, лишь его подбородок мазнул чуть выше, демонстрируя чисто немецкое упрямство. — Очевидно, наше присутствие в радиационном проране бессмысленно, поскольку старая дозиметрическая карта яруса указывает на критический уровень загрязнения, при котором наши организмы, едва перенесшие криогенный анабиоз, откажут через сорок минут. Твой laufbursche, Антон, справится, так как его костный мозг ещё способен сопротивляться изотопам. Чеслав хрипло хохотнул, но синий азартный огонёк в его глазу сменился пустой синевой. Обойдя стол, он остановился прямо над Лютцем. — Ты чертовски прав, Отто, — Чеслав наклонился к самому лицу немца, так что тот мог разглядеть каждую нитку на его чёрной тканевой повязке. — Вы мне нужны здесь живыми. И пока Антон будет потрошить сейфы моего отца, вы трое по секундам распишете мне весь чёртов протокол декомпрессии. Ошибетесь хоть в одном знаке — и я лично проверю, как ваши старые лёгкие переносят чистый хлор из дренажных фильтров. Повернувшись к двери, Чеслав резко кивнул замершему у косяка штурмовику, чей автомат послушно качнулся стволом вниз в знак готовности. — Зови Антона в оружейку, — скомандовал Корбут, уже на ходу вытаскивая из кармана брюк вторую самокрутку. — Пусть сворачивает сходку в распределительном зале. Хватит его отряду лбом бетон чистить, пора делом доказывать, что они её щит. *** Утренний сон в глубокой тишине запертой комнаты жилого блока оказался на удивление долгим, и Екатерина впервые за годы позволила себе лишний час понежиться на широкой кровати. Завернувшись по самый подбородок в шерстяное одеяло, она слушала далекий, едва различимый сквозь толщу бетона гул генераторов, который в цитадели заменял шум дождя или ветра. Здесь, под защитой дубовой двери, мир казался застывшим, лишённым той безумной, ревущей ярости, с которой толпа культистов вчера присягала ей на алтаре в распределительном зале. Встав с постели, Катя натянула свой комплект одежды. Небольшое зеркало, грубо врезанное прямо в потемневшую дверцу дубового шкафа, встретило её безжалостным отражением, заставив девушку скептически осмотреть свои впалые щёки. Она давно свыклась с мёртвенной бледностью лица. Полностью лишённые пигмента волосы она старательно заплела в одну тугую, короткую косу, пытаясь придать голове хоть сколько-нибудь аккуратный вид, но выбритые пряди раз за разом выбивались, и руки привычно скрутили пучок. Приблизившись к стеклу, Катя заметила, что лопнувшие вчера от напряжения капилляры в правом глазу никуда не делись, оставив на белках уродливое, багровое пятно. Девушка слегка размяла пальцами ноющие виски, пытаясь заглушить тупую боль в затылке. Разочарованно отвернувшись от зеркала, она разгладила складки на брюках, звучно похлопав по штанине. Взгляд Екатерины упал на спинку деревянного стула, где с самой ночи продолжала висеть армейская шинель Чеслава. Он ушёл, словно намеренно оставляя здесь часть своего сурового присутствия. Катя подошла ближе и взяла шинель в руки, чувствуя, как плотная ткань легла на ладони, согревая пальцы. Прижав воротник к лицу, она невольно вдохнула резкий, но ставший уже родным и приятным запах табачного дыма, мужского пота и острого щелочного масла. Этот запах возвращал ей странное чувство безопасности в подземном склепе. Перекинув шинель через руку, Катя уверенно толкнула дверь комнаты и пошла по сырому коридору с намерением вернуть вещь. Опираясь свободной рукой о покрытую каплями конденсата бетонную стену, Катя медленно шла вперед, пытаясь сориентироваться в хитросплетении коридоров. Память о вчерашнем дне, когда Чеслав тащил её сюда из грохочущего распределительного зала, была смутной, разбитой на отдельные вспышки боли в покалеченном затылке. Шинель, перекинутая через предплечье, помогала удерживать равновесие на неровном полу технического яруса. Проходя мимо закрытых гермодверей с облупившейся краской, она безуспешно пыталась угадать, насколько глубоко под землю упрятал её Корбут на этот раз. Из-за ближайшего поворота, где вентиляционный короб уходил вглубь стены, донеслись глухие, раскатистые голоса, эхом разлетавшиеся по пустому штреку. Катя замерла на мгновение, вслушиваясь в резкие, приказные интонации, которые невозможно было перепутать ни с чьими другими, и уверенно пошла на звук, сворачивая за угол коридора. Прямо перед ней по узкому проходу к оружейной комнате двигалась небольшая группа. Впереди шёл Чеслав, чей высокий силуэт полностью перекрывал тусклый свет потолочных ламп. Шагая размашисто и твёрдо, он едва оборачивался к семенившим следом учёным, которые едва успевали за его ритмом. Чуть позади, стараясь держаться в тени командира, сутулился Исай Куницын, всё ещё бледный после недавнего разговора в кабинете, а Теченко на ходу пытался свернуть в рулон свою пожелтевшую кальку. Замыкал шествие Отто Лютц, который шёл с высоко поднятой головой, сохраняя на лице выражение открытого пренебрежения ко всему происходящему вокруг. Появление Екатерины заставило процессию остановиться так резко, что Куницын чуть не налетел на спину шедшего впереди командира. Чеслав обернулся, быстро осмотрел девушку, и его взгляд задержался на собственной шинели, которую она так открыто и уверенно несла в руках на глазах у опешивших сотрудников Академлага. Отто Лютц среагировал первым, сделав резкий порыв вперед и нарушив стройную шеренгу. На его холёном лице отразился почти плотоядный интерес, с каким биологи смотрят на редкий лабораторный образец. — Вы, голубушка, выглядите уже гораздо лучше, — заговорил немец, чеканя фразы со своим холодным акцентом, совершенно не вязавшимся с насквозь пропотевшими стенами штрека. — Как ваше самочувствие, если принимать во внимание тот факт, что биологические часы вашего разрушающегося генома вчера едва не запустили необратимый процесс? Он бесцеремонно потянулся узловатыми пальцами к её лицу, намереваясь оттянуть веко со стороны налитого кровью правого глаза. Катя резко отпрянула, едва не потеряв равновесие, но её тут же, словно каменная плита, закрыл спиной Чеслав. В один широкий шаг он перерезал траекторию Лютца, крепко перехватив руку немца в воздухе. Вторую руку Корбут вплел в сукно собственной шинели, вырывая её из пальцев Кати и возвращая вещь себе с коротким скрежетом пуговиц. — Куда ты? — глухо бросил Чеслав, оборачиваясь к девушке левым глазом. — Плащ отдать, — девушка слегка наклонила голову вбок, разглядывая его в упор. Комендант коротко кивнул и махом накинул плащ-шинель себе на плечи. Одновременно с этим он грубо отбросил руку Лютца в сторону, заставив немца покачнуться на скользком покрытии штрека. — Чеслав Михайлович, а разрешите провести внеплановый анализ, когда она в сознании? — подал голос Исай Куницын, робко выходя из-за спины замершего Теченко. — Это ещё зачем? — рыкнул Корбут в сторону Исая, разглаживая чёрные рукава. Куницын заметно осекся, но продолжил, сглотнув сухую слюну и нервно комкая в ладонях обшлаг своего пиджака: — Нам… нам активность пептидных связей замерить надо. Прямо сейчас, пока она… ну, после анабиоза. Нервная система активна, понимаете? Надо скорость дегенерации клеток вычислить. Если сейчас упустим… всё. Дозировку изолята не угадаем, сыворотка её просто убьет при введении… Катя машинально отшатнулась назад, прижимаясь спиной к холодному бетону вентиляционного короба и заглядывая учёному в лицо. Среди всей этой троицы извлеченных из криокамер стариков КГБ только Исай Куницын был единственным, кто смотрел на нее хоть как-то по-человечески — не как на редкий медицинский образец или ключ к вечной жизни, а с затаённой, глубокой жалостью, какую испытывают к обречённым. Чеслав полностью развернулся к Кате, заслонив собой весь остальной коридор. В глубине его зрачка промелькнуло редкое для него сомнение. Он прикинул в уме время, прикинул риски и то, как сильно парень Антон сейчас ждет в оружейке, но безопасность Екатерины перевешивала любую тактическую выгоду. — Можно мне поучаствовать в анализе? — тихо спросила Катя, глядя на Исая через плечо Чеслава. Комендант удивлённо приподнял бровь, не ожидая от нее такой покорности после вчерашнего бунта. Он задумчиво протянул, кривя губы: — Хорошо… А затем всем корпусом крутанулся к притихшим сотрудникам Академлага и ткнул пальцем в сторону испуганного Куницына. — Хорошо, но заниматься этим будешь только ты, Куницын. И строго в присутствии Волынова. Он за тобой присмотрит. Если хоть пальцем её тронешь лишний раз или сделаешь больно… я тебя лично выпотрошу. Понял меня? Старик бодро закивал, пятясь назад и едва не наступая на ногу молчаливому Теченко. — Я понял… Понял, Чеслав Михайлович. Всё сделаем аккуратно, под контролем, — учёный заговорил быстро, не смея поднимать взор на одноглазого командира. Чеслав не стал слушать его лепет. Вскинув руку, он рублено-жёстким жестом подозвал караульного штурмовика, который всё это время неподвижно торчал у стены с автоматом на ремне. — Проводи их в медблок, — бросил Корбут бойцу. — И немца этого забери, пусть под присмотром сидит. Выполнять. Резко развернувшись, он вместе с Теченко зашагал в сторону оружейного склада, на ходу вытаскивая из кармана камуфляжа самокрутку. Их шаги быстро затихли в глубине технического штрека, оставив в коридоре лишь гулкую тишину. Караульный штурмовик спешно подошёл ближе, на мгновение опустил ствол автомата и сделал короткий поклон головой перед девушкой. Куницын, шумно выдохнув, сразу припустил вперед по направлению к МЕД-3. Лютц же ненадолго завис на месте, провожая недовольным взглядом удаляющуюся спину Корбута. Немец явно хотел сказать что-то ещё, но конвоир грубо подтолкнул его прикладом «калаша» прямо между лопаток, заставив сдвинуться с места. Катя молча пошла позади всех — изможденное тело слушалось плохо, но так ей было гораздо легче контролировать ситуацию и видеть каждого. Идти к медблоку им пришлось снова через распределительный зал. Той огромной, ревущей паствы, что стояла на коленях во время вчерашней проповеди Чеслава, здесь уже не было, но гражданских внизу все равно оставалось полно. Беженцы кучковались у опорных колонн, грели руки у самодельных буржуек и тихо переговаривались. Стоило им приблизиться к освещенному периметру, как из тени комендантского поста вынырнул Сергей. Оперативник мгновенно выцепил Катю взглядом среди конвоя и быстро подскочил к ней, пристроившись по правую руку. Шёл он размашисто, намеренно выставив вперед свое затянувшееся «чудо» — чистый шрам на предплечье, ставший для местной толпы главным доказательством святости «Ангела». Гражданские, дёрнувшиеся было в её сторону с протянутыми руками, при виде оперативника сразу притихли и быстро осели назад на свои матрасы. Кате стало невыносимо тошно. Эта неспособность хоть чем-то помочь людям, которые смотрели на неё с такой дикой надеждой, жгла сильнее затылочной боли. Она медленно переводила взгляд с одного измученного лица на другое, пока её внимание не привлекла молодая мать, тихо плачущая в углу у вентиляционной шахты. Женщина баюкала на руках маленького ребенка. С виду мальчик казался вполне здоровым, упитанным для подземки, но стоило Кате взглянуть под правильным углом и всмотреться в его застывшее, неестественно повернутое лицо и судорожно поджатые пальчики, как она все поняла. У него был ДЦП. Спасти или исцелить такое её тлеющий дар не мог даже до анабиоза, но мать продолжала шептать молитвы, неотрывно глядя на приближающегося «Ангела». Долго выдержать этот зарёванный взгляд девушка не смогла и скупо отвернулась в другую сторону. Там, в паре метров от них, к ней медленно шла маленькая девочка. На ней был грязный, явно с чужого плеча пуховик, из порванных рукавов которого торчали тонкие, синюшные от холода запястья. Ребенок испуганно семенил по цементному полу и периодически оглядывался назад, на отправившую её вперед и пристально наблюдающую из толпы мать. Та стояла у опорной колонны, вцепившись пальцами в облезлую куртку, и буквально толкала дочку взглядом в спину, надеясь вымолить у «Ангела» хотя бы мимолетное благословение. Ноги сами встали как вкопанные. Сергей замер рядом, его рука по привычке ликвидатора скользнула к кобуре, а взгляд мгновенно выцепил причину заминки. Оценив траекторию движения ребенка, он в один шаг загородил Катю спиной от этой мнимой угрозы. Багровый шрам на предплечье застыл прямо перед лицом девочки, заставив ту испуганно замереть и вжать голову в плечи. — Отойди, Сергей, она точно угрозы не представляет… — глухо произнесла Катя, кладя ладонь на его плечо и пытаясь отодвинуть мужчину в сторону. Девочка между тем замерла на полпути, судорожно прижимая к груди кулачки и со страхом переводя взгляд с огромного вооруженного бойца на седую женщину в свитере. — Комендант сказал никого не подпускать, — отчеканил Сергей, замерев на месте словно вкопанная бетонная свая. — А я говорю отойди, что непонятного?! — командно прошипела Катя, и оперативник невольно дёрнул подбородком. Внутри всё клокотало от омерзения к этой душной, фальшивой конспирации Чеслава. Она собиралась просто поговорить с ребенком, и никто в этой проклятой цитадели — ни Корбут со своими штурмовиками, ни весь его карательный отряд — запретить ей этого сейчас не мог. Сергей колебался секунду, шумно втянув ноздрями воздух, но всё же сделал короткий, едва заметный микрошаг в сторону, освобождая проход. Катя сразу же подозвала девочку к себе небольшим кивком и медленно села на корточки. Для баланса ей пришлось упереться ладонью в холодный цемент пола, покрытый тонким слоем известковой пыли. Девочка сдвинулась с места не сразу. Она робко переставила одну ногу и замерла, испуганно глядя назад. Мать из толпы снова подтолкнула её отчаянным, умоляющим взглядом. Тогда ребенок сделал ещё три семенящих шага вперёд, шмыгая носом и вжимая голову в воротник куртки, словно ожидая, что огромный Сергей в любой момент передумает и схватит её за шиворот. Распределительный зал начал стремительно, неестественно затихать. Шум разгорающихся в буржуйках дров, глухой ропот сотен беженцев, звяканье котелков у колонн — всё это разом оборвалось. Люди замерли на своих матрасах, оборачиваясь к алтарной зоне; Куницын и Лютц у гермоворот медблока тоже остановились, вытягивая шеи. Огромная паства цитадели затаила дыхание, боясь спугнуть «чудо», которого они все так неистово ждали от своего «Ангела». Девочка сделала последний шаг и остановилась в полуметре от Кати. Из-под грязного козырька огромной шапки на нее смотрели круглые, испуганные глаза. — Как тебя зовут? — Настя, — едва слышно прошептал ребенок, а затем, словно вспомнив заученное, быстро выпалила: — Мама сказала, что вы можете мне помочь. Это правда? — С чем тебе надо помочь? Воодушевленно шмыгнув носом, Настя наклонилась и с трудом стащила стоптанный ботинок. Дрожащими пальцами она задрала серую штанину. Катя взглянула на голень и сразу всё поняла — кожа была сухой, покрытой темными пятнами подкожных кровоизлияний у волосяных фолликулов, а суставы казались неестественно припухшими. Цинга. Обычный подземный авитаминоз, который здесь, в бункере, считался приговором. Катя бросила тревожный взгляд через зал на замершую у колонны мать. Женщина не сводила с них покрасневших от слёз глаз. Катя уверенно кивнула ей и поманила рукой, подзывая к себе. Мать сорвалась с места, пробежала разделявший их пролёт и, ропотно закрывая спиной от молчаливого штурмовика, прижала к себе дочь. — Вы ей поможете? Вы ведь можете, правда? — зашептала женщина, преданно заглядывая Кате в лицо. Тлеющий внутри дар регенерации сейчас был не нужен — цингу не исцеляли чудом, её лечили банальными лекарствами. В запасах МЕД-3 наверняка ещё оставались довоенные концентраты витаминов, которые Чеслав берег для бойцов. Она вполне могла помочь ребенку сама, просто как человек, не тратя свои угасающие жизненные силы. — Можно я заберу её с собой на полчаса-час? — Катя посмотрела матери прямо в глаза. — Доверите её мне? Женщина судорожно потрепала дочку по голове и быстро, часто закивала, не в силах вымолвить ни слова от охватившего её облегчения. — Хорошо, — тихо сказала Катя, поднимаясь с корточек. — Пойдем. Девочка быстро, путаясь в шнурках, обулась обратно. Катя взяла её за маленькую руку и повела за собой к выходу из зала, уводя вместе с конвоем в сторону МЕД-3. Наблюдавшие за этой сценой учёные тут же послушно нырнули в открытый проём гермодвери. Катя, крепко сжимая ладошку девочки, вместе с безмолвным Сергеем последовала прямо за ними, и зал за спиной тут же взорвался десятками шепотков. Настя ошарашенно осматривала каждый угол, куда падал белесый свет. Любознательный, живой ребенок — если бы не строгие нравоучения матери и распухшие от цинги суставы, она наверняка бы уже сорвалась носиться по переходам. Они нырнули вслед за учёными в просторную операционную, которую сотрудники Академлага основательно переоборудовали под полевую лабораторию. Запах спирта, жженой изоляции и каких-то кислых реактивов ударил в нос. — Ей нужно помочь, — сухо сказала Катя, заводя девочку внутрь. — Ищите довоенные концентраты. Аскорбиновую кислоту, глюкозу, что угодно. Отто Лютц насмешливо хмыкнул, даже не повернувшись к ней и продолжая методично настраивать шкалу старого советского спектрометра. — Полагаете, Корбут-младший держит в дефицитных запасах МЕД-3 витамины для гражданского населения? — немец обернулся, окинув ребенка оценивающим взглядом. — Вынужден вас разочаровать, голубушка. Nein. Цинк и аскорбаты здесь закончились ещё до того, как из криокамер вышли мы. Чистая прагматика войны. Катя мысленно прокляла себя за беспечность. Притащить сюда ребенка, пообещать спасение и упереться в пустые медицинские шкафы — это было глупо. Но отступать от взятой на себя ответственности она не собиралась. В голове внезапно всплыл вчерашний разговор с Чеславом. Слова о Сергее, о сыворотке, которая за три дня стянула рваные края раны на его руке. — А сыворотка? — спросила Катя, переводя взгляд с одного ученого на другого. — Сыворотка осталась? Ну, моя… которую вы выделили из моей крови. Брови Отто медленно поползли вверх, на его лице отразилось искреннее изумление, смешанное с брезгливостью. — Это экспериментальный биоматериал высокого уровня ценности, — Лютц скривился, словно лимон раскусил. — Полагать, что мы станем тратить уникальные регенеративные пептиды на… это… на обычный подкожный авитаминоз у ребенка? Это абсурд. Verstehen? — Тогда сами будете объяснять Чеславу, почему мне пришлось применить способности! — отчаянно бросила Катя. Она резко присела на корточки перед ничего не понимающей Настей, чтобы удержать равновесие. Сергей, стоявший у косяка, моментально дёрнулся вперед, протягивая руку, чтобы подхватить её под локоть, но Катя наотмашь оттолкнула его ладонь. — Не трогать меня, — процедила она оперативнику, не поднимая головы и продолжая удерживать маленькие, холодные пальцы девочки в своих руках. Куницын испуганно переглянулся с Отто, вытер потный лоб рукавом пиджака и часто закивал, соглашаясь на условия Кати. Рисковать головой и объясняться с Корбутом из-за одной ампулы старик не хотел. Пока Лютц злобно гремел стеклом у лабораторного стола, настраивая датчики оборудования для замера активности, Куницын осторожно достал из сейфа-холодильника небольшой шприц-тюбик с мутной красноватой жидкостью. Катя следила за каждым движением учёного, жадно ловя взглядом ампулу. Ей было дико видеть собственную кровь, превращенную в сыворотку, но личный интерес превосходил. — Настя, посмотри на меня, — негромко позвала Катя, перехватывая свободную руку девочки и закрывая своим телом Куницына с иглой. — Ты же храбрая? Смотри прямо мне в глаза. Знаешь, какая зима была в тринадцатом году? Снег на улицах большой был, троллейбусы белые… Девочка удивленно округлила глаза, отвлекаясь от зловещего блеска медицинских инструментов. Катя продолжала не спеша заговаривать ей зубы, крепко сжимая ладошку, пока Куницын, стараясь действовать как можно аккуратнее, быстро протёр спиртом кожу на детском предплечье и ввёл иглу. Ребенок лишь коротко повёл носом и даже не успел испугаться, полностью завороженный тихим, размеренным голосом седовласой женщины. Процедура прошла успешно. Исай с явным облегчением выдохнул и спешно убрал использованный шприц-тюбик в эмалированную медицинскую ванночку, где тот негромко звякнул о металлическое дно. — Ну-ка покажи ножку, Настенька, — мягко сказала Катя, отпуская ладошки ребенка. Девочка послушно наклонилась и снова задернула штанину. Эффект от экспериментальной сыворотки наступил почти сразу, заставив даже Отто Лютца оторваться от мониторов и сделать шаг ближе к операционному столу. Это не было моментальным, сказочным исцелением, но глубинный биологический процесс регенерации уже запустился в изголодавшихся тканях. Плотные, багровые пятна подкожных кровоизлияний на глазах начали бледнеть, меняя цвет на тускло-желтый, словно застарелые, уходящие синяки. Припухлость вокруг голеностопного сустава заметно спала, спазмированные болезнью мышцы расслабились, и Настя удивленно пошевелила пальцами в расшнурованном ботинке. Катя смотрела на эту реакцию детского организма с тревогой — её кровь, превращенная в лекарство, работала безупречно, пока собственное тело продолжало медленно увядать. Настя опустила ногу и несколько секунд смотрела на свои пальцы. Не обнаружив прежней стреляющей боли, она вдруг резко подалась вперед и со всего размаху повесилась Кате на плечи. Детские ручонки крепко сжались вокруг шеи. — Ни капельки не больно! Вообще! — затараторила девочка прямо ей в ухо, отстраняясь и начиная восторженно прыгать на одном месте. — Спасибо вам! Мама так плакала, она так боялась, а теперь она ка-а-ак обрадуется! Мы теперь сможем далеко ходить, да? И за вещами, и к поезду! Кате пришлось слегка осадить девчонку, аккуратно надавливая ладонями ей на плечи, чтобы та перестала скакать по лаборатории под холодными взглядами ученых. От детского крика в покалеченном затылке снова предупреждающе кольнуло. — Ну всё, всё. Тише ты, — осадила она ребенка, аккуратно подталкивая к выходу. — Идём к маме, идём. Она взяла Настю за руку и быстро вывела из операционной. Гермодверь медблока со скрежетом осталась позади, и девушка снова оказалась на свету, у самого края распределительного зала. Она сразу же нащупала глазами в толпе тревожную мать Насти, которая, судя по её застывшей позе, действительно не сводила глаз с гермозатвора всё то время, пока дочки не было рядом. Почувствовав, что Катя разжала пальцы, девочка сразу сорвалась с места и побежала через весь зал к колонне, громко топая стоптанными ботинками по цементу. Подсознательно стараясь как можно меньше заострять внимание на произошедшем и не желая снова видеть эти подобострастные взгляды, девушка тут же резко развернулась и нырнула назад. Но от звуков сотен громких аплодисментов, внезапно прокатившихся под бетонными сводами цитадели, это её не спасло. Культисты, заметившие возвращение здорового, прыгающего ребёнка, повскакивали со своих матрасов. Кате стало невыносимо неловко от этой слепой веры. Опустив голову и сжав кулаки в карманах брюк, она ускорила шаг, стремясь как можно скорее скрыться от этого торжествующего гула. Сергей поджидал у самого входа в лабораторию, перегородив узкий проход. Его глаза серьёзно смотрели на девушку, без капли недавней уступчивости. Катя намеревалась молча пройти мимо, даже не сбавляя шага, но оперативник плавно качнулся в сторону, преграждая ей дорогу, и опустил ладонь на автоматный ремень. — Я буду вынужден сообщить коменданту, — угрожающе тихо произнес он. Остановившись вплотную к нему, Катя упрямо взглянула оперативнику прямо в глаза, проигнорировав натянувшийся между ними воздух. — Мне всё равно, — ляпнула она, едва сдерживая эмоции, и повела подбородком в сторону двери. Его брови хмуро дёрнулись, но он тут же послушно прижался спиной к косяку, перехватывая автомат поудобнее и освобождая дорогу. Катя быстро зашла внутрь операционной, и дверь за спиной захлопнулась, отсекая остатки шума восторженной толпы. Оказавшись в относительной тишине, она глубоко выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках и полностью переключиться на последующую процедуру. Лютц уже возился со шлангом криогенной стойки, а Куницын бережно раскладывал на лотке резиновые жгуты и ампулы. — С чего начинаем? — сухо спросила Катя, подходя к металлическому стулу в центре комнаты и убирая руки в карманы брюк. Исай шагнул вперед, держа в руке стерильный лоток. — Разрешите, Катенька? — тихо спросил старик, заглядывая ей в лицо. Катя молча кивнула и опустилась на стул, вытянув руку. Куницын действовал быстро и аккуратно: перетянул предплечье резиновой лентой, нащупал вену и ловко ввёл иглу. Густая кровь медленно потекла по прозрачной пластиковой трубке в вакуумную пробирку. Отто в это время стоял у соседнего стола, щелкая тумблерами и запуская сканирующие датчики. Закончив с настройкой приборов, он медленно повернулся к ней, заложив руки за спину. — Как давно у вас, Катерина, проявился геном? — ровным голосом спросил немец. Катя никак не отреагировала на вопрос. Она лишь перевела на него упрямый взгляд, в котором всё ещё алело багровое пятно лопнувших капилляров, и плотно сжала губы. Разговаривать с человеком, видевшим в ней только биологический материал, она не собиралась. — Mein Gott, неужели вы настолько мне не доверяете? — Лютц отстраненно качнулся, и на его лице проступила тень пренебрежительного удивления. — Полагаете, мои расспросы продиктованы банальным любопытством? Мы заперты в этом бункере, ваши клетки разрушаются, а вы продолжаете играть в молчанку, словно это может изменить физиологические факты. — Зачем вам это знать? Немец бесстрастно усмехнулся. — Очевидно, для того, чтобы понять природу генома, — чеканя слова, ответил Лютц. — Стабилизировать регенеративные пептиды… — Вы можете говорить проще?! — оборвала его Катя, поморщившись от новой вспышки боли в висках. Лютц осёкся на полуслове, его подбородок недовольно дёрнулся, а пальцы за спиной сжались чуть крепче. Несколько секунд немец молча подбирал слова, переводя свои сложные книжные конструкции на обычный язык, и наконец повторил иначе: — Чтобы сыворотка вас не убила, мне нужно знать, когда именно ваша кровь начала меняться. Исай аккуратно вытащил иглу из вены, прижал к крошечной ранке спиртовой тампон и отошёл к лабораторному столу, унося пробирку для анализа. Катя согнула руку в локте, удерживая вату, и устало откинулась на спинку металлического стула. — Когда попала в метро, тогда и проявились, — бросила она, глядя мимо немца. — А разве вы не тут родились, Катерина? — Лютц нахмурился, его взгляд быстро скользнул по её седому пучку волос и изможденному лицу, пока он прикидывал в уме хронологические состыковки проекта «Целестис». — Ваша мать должна была передать вам маркер до катаклизма… По моим расчетам, вы провели в подземных объектах всю сознательную жизнь. — Меня перенесло из 2013 в 2033 год, — ровно бросила Катя. В операционной мгновенно воцарилась тишина. Исай Куницын замер у центрифуги, так и не опустив стеклянную колбу, и медленно повернулся к ним всем корпусом, уставившись на девушку шокированными зрачками. Вирусолог впервые за всё время потерял свою отстранённую уверенность. Сделав два быстрых шага вперёд, он вплотную приблизился к металлическому стулу и пристально всмотрелся в бледное лицо, весь его высокомерный апломб окончательно сошёл, уступив место азарту. — Пожалуйста, Катерина, — немец произнёс это непривычно тихо, почти вежливо. — Если это физический факт… Расскажите, bitte… Прошу вас, как можно подробнее. Каждую деталь, которую помните.