Глава I. Часть 1. Охота на крупного игрока

***

      В просторном кабинете, венчавшем шпиль одного из самых престижных деловых центров города, царила особая тишина. Она была не пустотой, а плотной, почти осязаемой субстанцией, сотканной из ароматов дорогого виски, тонкой кожи и едва уловимой, горьковатой дымки элитных сигар. Огромные панорамные окна распахивали перед взором головокружительную бездну ночного мегаполиса — мерцающий океан миллионов огней.       Для большинства эти огни были лишь статистикой, абстрактным морем человеческих судеб. Но для него, для того, кто сидел здесь, в этой башне из стекла и стали, они были драгоценным, неисчерпаемым ресурсом. Топливом для империи.       За массивным дубовым столом — монолитом, способным, казалось, выдержать вес целого состояния в золотых слитках и папках с компроматом, — в кресле из чёрной кожи, стоимостью превышающем годовой оклад любого губернатора, восседал Хозяин. Само это прозвище произносили шёпотом даже в самых тёмных и кровавых кругах. Казалось, его боятся даже всей преисподней.       Он был не просто главой синдиката, он был его отцом. Тенью, что незримо дирижировала потоками живого товара через границы к своим тридцати четырем. Кукловодом притонов, где юные тела превращали в валюту. Архитектором целой системы, возведённой на фундаменте из чужой боли, слёз и порока. Его настоящее полное ФИО знали лишь несколько живых — все, кто имел неосторожность его произнести, давно и надёжно удобряли лесную почву где-то под Петербургом. Не потому, что Хозяин был жесток. Скорее, просто… патологически аккуратен. Однако это вовсе не значило, что никто не знал его имени. Оно было известно многим, и люди редко произносили его без почтительного обращения. Чаще всего к имени добавляли «Господин …» или «Хозяин …», выражая тем самым свое уважение и признавая его высокий статус.       Сейчас в его руке, подрагивая янтарными бликами, медленно вращался тяжёлый хрустальный стакан с выдержанным виски. А взгляд, острый как скальпель, сверлил человека напротив.       Словно высеченный из мрамора и одетый в безукоризненный костюм, у стола стоял Тизиан. Верный помощник, тень своего господина, человек, чьи руки никогда не дрожали, а глаза видели слишком много, чтобы когда-либо обрести покой. Его движения были методичны и точны, когда он раскладывал на столе газеты и распечатки — словно сдавал карты в смертельной партии, где на кону стояла жизнь. — Читай, — приказал Хозяин. Голос его, низкий и хриплый, клокотал плохо сдерживаемой яростью, готовой в любую секунду вырваться раскалённой лавой.       Тизиан кивнул. Ровный, почти бесстрастный голос зазвучал в кабинете, но каждое произнесённое слово падало в тишину, точно тяжёлый камень в бездонный колодец: — «Неизвестный снайпер нанёс очередной удар. Минувшей ночью убит Виктор Ланской — владелец сети стрип-клубов и „массажных“ салонов. Выстрел был произведён с расстояния около семиста метров. Пуля прошла через окно пентхауса и попала точно в голову. Полиция предполагает, что это дело рук того самого снайпера, что держит город в страхе уже как четыре года».       Страница сменяла страницу. Голос Тизиана звучал всё тише, но напряжение в кабинете лишь сгущалось, становясь почти электрическим. — «За четыре года неизвестный убил двенадцать человек. Всех жертв объединяет одно: прямая связь с трафиком людей и сексуальной эксплуатацией несовершеннолетних. Азарян, Велесов, Лебедев, Логинов, Кравченко, новоиспеченный Ланской… Абсолютная точность. Ни улик, ни следов. Словно само призрачное правосудие спустилось на землю».       В «Независимом обозрении» писали с едва скрываемым, почти неприличным восхищением: — «Городской Чистильщик продолжает охоту. Те, кто прежде чувствовали себя неуязвимыми за стенами из денег и коррумпированных связей, теперь живут в парализующем страхе. В криминальных кругах снайпера окрестили „Судьёй“. И, похоже, его приговоры обжалованию не подлежат».       Последняя статья резанула по живому: — «Значительная часть горожан негласно поддерживает действия снайпера. В комментариях люди открыто пишут, что он делает работу, на которую у государства нет ни воли, ни желания. „Наконец-то хоть кто-то выжигает эту гниль“ — такое мнение становится всё громче».       Хозяин медленно выпрямился. Его лицо, обычно холодное, точно гранитная маска, исказила мрачная, почти звериная гримаса. Пальцы, ритмично отбивавшие дробь по подлокотнику, замерли. В воздухе повисла тяжёлая, свинцовая пауза. — Все они торговали телами, — проговорил он тихо, но каждое слово было пропитано ядовитой, обжигающей горечью. — Это был живой товар, что тёк через мои каналы. Каждый из этих ублюдков кормился из моей руки, жирел на моих поставках, платил мне долю… А теперь их мозги размазаны.       Он резко поднялся и в три широких шага пересёк кабинет. Уперевшись обеими ладонями в холодное стекло, он застыл у окна, напряжённо всматриваясь в раскинувшийся внизу город, словно надеялся различить среди бесчисленных огней того, кто незримо держал его судьбу в своих руках. Ночной мегаполис мерцал хищным блеском, напоминая огромного зверя, что безжалостно пожирает любого, кого встретит на своем пути. — Четыре года, Тизиан. Двенадцать трупов. Этот ублюдок не просто убивает, он проводит зачистку, планомерно вырезая всех, кто причастен к нашему делу. А я… я до сих пор самый крупный игрок в этом регионе. Самый лакомый, самый жирный кусок.       Хозяин повернулся к помощнику. В его глазах не было страха, только холодный, расчётливый огонь хищника, которого пытаются загнать в угол. Он не раз смотрел в лицо смерти и всегда выходил победителем. — Почему-то я уверен в том, что следующий в его спике. Тизиан, я чувствую это кожей. И плевать, что этот говнюк уже как год молчит. Удвой охрану на всех объектах, каждого нового человека проверяй по три раза. Подними всех наших людей, найми лучших специалистов. Я хочу, чтобы этого, так называемого Судью, нашли. Нашли раньше, чем его прицел упрётся мне в лоб. Потому что, если он и впрямь возомнил себя Богом, то я для него главный приговор в списке. А я не собираюсь умирать стоя на коленях перед каким-то обиженным молокососом.       Тизиан спокойно наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Будет исполнено, Господин. Я возьму это под личный контроль.       В кабинете снова воцарилась тишина. Но теперь в ней чувствовался иной, опасный привкус. Привкус надвигающейся войны, где одинокий невидимый охотник бросил вызов целой империи золотой грязи. И ставка в этой войне была проста до ужаса: либо правосудие с оптическим прицелом, либо древняя, как мир, власть денег и страха.       В это же самое время, в небольшой законспирированной квартире на самой окраине города, где тусклый свет одинокой лампы едва пробивался сквозь плотные шторы, Катерина Кравц уже как год готовилась к новому удару.        Воздух в комнате был тяжёлым от запаха оружейного масла, кофе и едва уловимой горечи напряжения. На старом деревянном столе перед ней лежали аккуратно разложенные фотографии, схемы маршрутов, спутниковые карты и толстое, потрёпанное досье на человека, которого она уже мысленно приговорила к смерти.       Официально он считался уважаемым предпринимателем и владельцем сети элитных саун и массажных салонов, обслуживавших исключительно состоятельную клиентуру. В деловых кругах его знали прежде всего как хозяина сети ресторанов и нескольких пятизвёздочных отелей. Эти предприятия приносили ему немалый доход и служили основой его безупречной репутации. Однако Катерина подозревала, что истинный источник его богатства скрывался за пределами легального бизнеса, поскольку размеры его состояния заметно превосходили прибыль, которую могли приносить все эти заведения вместе взятые.        И она была права.       Ведь на деле он являлся одним из самых жестоких и циничных организаторов торговли живым товаром. Через его руки прошли сотни сломанных судеб: совсем юные девушки и мальчики, которых привозили из соседних стран, ломали, накачивали наркотиками или же продавали, как мясо, сразу же разбирая на органы.        Где-то к шестому месяцу Катерина уже знала каждую страницу его преступлений наизусть.       Следующие пол года она изучала свою жертву с холодной, почти хирургической тщательностью: привычки, слабости, систему охраны. Он был осторожен до паранойи — менял маршруты, использовал двойников, никогда не ночевал дважды в одном месте, не считая своего собственного особо охраняемого дома, к которому спокойно не пробраться и на километр.       Но даже у таких зверей всегда находилась ахиллесова пята.        Каждую среду вечером он приезжал в тихий загородный коттеджный посёлок «Сосновый бор», чтобы в полной безопасности просмотреть новый «товар», привезённый специально для него.       Тихий загородный посёлок «Сосновый бор» жил по своим, особым законам тишины. Здесь, среди вековых сосен и непроницаемых трёхметровых заборов, деньги пахли не типографской краской, а хвоей и болотной свежестью. Охрана в таких местах была не показной, а вплетённой в сам ландшафт, незаметные датчики, тепловизоры, патрули, что скользили между деревьями тенями. Это была не просто элитная недвижимость — это был бастион, где сильные мира сего могли чувствовать себя в полной, почти божественной безопасности.       Именно здесь Катерина и нашла ключ к самому сердцу своего дела.       Четыре года она охотилась на тех, кого в своих досье называла просто — «паразиты». Четыре года её винтовка говорила на языке беззвучного правосудия. Но чем выше она забиралась по пищевой цепочке хищников, тем призрачнее становились следы. Информация о Хозяине была похожа на туман: все знали, что он существует, но никто не знал где именно. Его не брали прослушки, его люди были фанатично преданы или смертельно напуганы. Казалось, он везде и нигде одновременно.       Но у любого монстра есть рутина. Та мелочь, которая превращает легенду в самого обычного смертного человека.       Кнут. Настоящее имя — Вадим Сергеевич Горелов, сорок семь лет. В криминальной иерархии — никто, мелкая сошка, водила. Но водитель не простой, а доверенный, из тех, кто возит не документы, а людей. Живой товар, особых гостей, а иногда и самого Хозяина, если тот решал лично осмотреть новую партию. Кнут работал на него десять лет. Десять лет молчал, не задавал вопросов, не смотрел по сторонам. За это его и держали.       Катерина наткнулась на него случайно, отрабатывая другую цель — мелкого вербовщика по кличке Гном.        Гном, взятый в разработку, имел неосторожность упомянуть в телефонном разговоре:  — Товар повезут в среду, Кнут за рулём, как всегда. — Прозвище «Кнут» ничего ей тогда не сказало, но цепочка потянулась.       Установить личность водителя оказалось делом техники. Прослушка, наружное наблюдение, пара запросов через Ливия, у которого среди бывших сослуживцев имелись люди в ГАИ. Через две недели Катерина знала о Вадиме Горелове всё: адрес, состав семьи, марку машины, график работы, любимый бар и хроническую язву желудка. Знала даже то, о чём он сам предпочитал не думать. Например то, что его пятнадцатилетняя дочь Алиса как раз входила в тот возраст, который так ценился среди клиентов Хозяина. Кнут старательно гнал от себя эту мысль, запивал антацидами и продолжал возить.       Катерина выбрала среду, когда Кнут возвращался из рейса порожняком, уставший и злой, и по привычке заезжал в придорожный бар «У Гоги» пропустить стакан-другой. Именно там она его и ждала.       Дождь хлестал по крыше бара, когда Кнут вошёл, стряхивая воду с кожаной куртки. Народу почти не было, пара дальнобойщиков в углу, сонный бармен, и она. Девушка за дальним столиком, в скромном сером свитере, с длинными русыми волосами, собранными в небрежный пучок. Перед ней стоял нетронутый кофе. Она читала книгу, какой-то французский роман в потрёпанной обложке, и, казалось, совершенно не замечала окружающих.       Кнут заказал водки, опрокинул первую рюмку залпом и уставился в окно. Настроение было паршивое. Сегодня он перевозил пятнадцать девочек, совсем ещё детей, лет по тринадцать, не больше. Где-то три девочки плакали всю дорогу, а остальные молчали, уставившись в одну точку, и от этого молчания было ещё хуже. Кнут думал о своей Алиске, и водка не помогала. — Простите... у вас не будет зажигалки?— Голос прозвучал мягко, почти извиняющеся.        Кнут обернулся. Женщина с книгой стояла рядом, держа в тонких пальцах незажжённую сигарету. Она смотрела на него спокойно, без тени кокетства, просто вежливо. Кнут машинально похлопал по карманам, достал зажигалку. — Спасибо. — Она прикурила, выпустила тонкую струйку дыма. Помедлила. — У вас усталый вид. Тяжёлый день?       Обычно Кнут не разговаривал с незнакомками в барах, но в этой девушке было что-то располагающее, не навязчивое, не вызывающее, скорее тихое, почти сестринское. Может, дело было в её манерах, может в водке, а может и в том, что ему отчаянно нужно было хоть кому-то выговориться, не называя имён. — Тяжёлая жизнь, — буркнул он. — А день... день как день. — Я вас понимаю, — сказала она просто. И прозвучало это так, будто она действительно понимала.       Так всё и началось.       Катерина не форсировала. Она действовала как сапёр, шаг за шагом, встреча за встречей, слово за словом. Она выяснила его расписание и появлялась в баре именно тогда, когда он заезжал. Никогда не навязывалась. Никогда не задавала прямых вопросов. Просто сидела рядом, слушала, заказывала кофе. Иногда они говорили о погоде, о фильмах. Иногда просто молчали, и это молчание было уютным.       Кнут понемногу оттаивал. Он привык видеть в ней случайную знакомую, девушку, которая тоже почему-то оказывается здесь по средам. Катерина представилась Лизой, корректором из издательства, которая ездит этим маршрутом к больной тёте в область. Легенда была простой, скучной и оттого непробиваемой. — Тётя у меня старенькая, — рассказывала она, помешивая ложечкой остывший кофе. — Каждую неделю навещаю. А вы, Вадим? Вы здесь часто? — По работе. Маршрут такой, — отвечал он уклончиво. — Дальнобойщик? — Типа того.       Она не настаивала, в том и был секрет.       Прошло где-то два месяца, прежде чем Кнут впервые заговорил о деле. В тот вечер он был мрачнее обычного. Водка кончилась быстрее, чем планировалось. Он сидел, сгорбившись над стойкой, и Катерина уже подумала, что сегодня он вообще ничего не скажет, но он вдруг повернулся к ней и сказал тихо, почти шёпотом: — Знаете, Лиза... я иногда думаю, а если бы это была моя дочь? — Что — ваша дочь? — спросила она ровно, не поднимая глаз от чашки. — Ну... те, кого я вожу. Девчонки. Совсем малышки ещё. — Он осёкся, словно испугавшись собственных слов. Потом махнул рукой. — Не обращайте внимания. Пьяный бред. — У вас есть дочь? — Алиса. Пятнадцать лет. Красавица. — Он достал телефон, показал фото на заставке: светловолосая девочка с бантом, смеётся. — Я ради неё, Лиза, на всё готов. На всё. Вы понимаете? — Понимаю, — сказала Катерина. И впервые за вечер посмотрела ему прямо в глаза. — Ради детей мы и делаем то, что делаем.       Он не понял тогда смысла её слов. Решил — просто соглашается. А Катерина в тот вечер уехала домой с первым реальным куском пазла: товар который возил мужчина — несовершеннолетние девочки. Это означало, что есть еще минимум три таких водилы. Маршрут — неизвестен, но регулярен. В принципе все сходится, все логично.       Развязка наступила через три месяца.       В тот вечер Кнут приехал в бар сам не свой. Руки дрожали, лицо посерело. Он заказал не водку, а чай, и это уже было тревожным знаком. Катерина села рядом, не говоря ни слова. — Я сегодня чуть не опоздал, — сказал он глухо. — На три минуты. Три минуты, Лиза! А он... он посмотрел на меня так, что я аж подумал — всё. Мне конец... — Кто — он? — спросила она тихо. Внутри всё напряглось до предела. Вот оно. — Хо... Мой начальник по работе, — выдохнул Кнут. — Он приезжает каждую среду в «Сосновый бор». Туда куда я вожу машину. Там... — Он осёкся, потёр лицо ладонями. — В общем... Я только вожу до ворот. Дальше — другие. Но он там. Каждую среду, десять вечера. Как штык.       Катерина медленно поставила чашку на блюдце. Сам того не понимая, Кнут рассказал все оставшиеся детали в мельчайших подробностях, думая, что делится переживаниями завуалировано. Сердце билось ровно, девушка давно научилась контролировать даже это. — «Сосновый бор»? Это где-то за городом? — Коттеджный посёлок, элитный. Там такие заборы — танком не пробьёшь. — Кнут горько усмехнулся. — Я десять лет вожу, а дальше КПП ни разу не был. И слава богу. Меньше знаешь — дольше живёшь. — Мне кажется эта фраза звучит немного иначе, но в любом случае... Это мудро, — согласилась она.       Они посидели ещё немного. Катерина заказала ему ещё чаю, сказала что-то успокаивающее про то, что всё наладится, что нужно думать о дочери. Он кивал, благодарный за простое человеческое участие.       Когда она вышла из бара, дождь кончился. В небе висела луна, круглая, равнодушная, заливавшая серебром мокрый асфальт. Катерина села в машину, закрыла глаза и повторила про себя:  — ««Сосновый бор». Среда. Десять вечера. Этот мудак туда едет лично».       Кнут исчез из её жизни так же внезапно, как и появился. Через несколько недель он просто перестал заезжать в бар.        Катерина на всякий случай проверила: он был жив. Проводил время с дочерью, не подозревая, что за ним следили со стороны. Дальше девушка копать не стала, лишь перебирала в голове пару вариантов его неявки в бар. Вероятно ему просто сменили маршрут. А может, Хозяин что-то заподозрил и перевёл его на другую работу. Но больше всего девушка надеялась на вариант, что совесть Вадима Горелова наконец проснулась, и он уволился сам. В любом случае Кравц уже получила то, что хотела. А Кнут... что ж, он хотя бы не лежал в лесу под Петербургом, как те, кто знал настоящее имя Хозяина. Для человека его профессии это уже можно было считать счастливым концом.        Пожалуй, даже к лучшему, что всё произошло именно так. Иначе Катерине пришлось бы избавляться от него собственными руками. Чего она искренне не желала, ведь Кнут не был плохим человеком. Но как всем известно, жизнь редко интересуется чужими желаниями. Да и общались они целые пол года почти без перерыва. Какая никакая привязанность к человеку, но появляется.       Первые недели после разговора с Кнутом Катерина почти не спала. Информация жгла её изнутри, как тлеющий уголёк, упавший на сухую бумагу. Она знала примерный адрес, день, время. И ровно поэтому ничего не могла сделать. Сначала нужно было подготовиться, а подготовка требовала главного ресурса, которого у девушки никогда не было в избытке, — терпения. Что ж, Кравцы умели ждать, чему и научили свою дочь. Она немного подождет. Буквально пол года, этого хватит, для того чтобы никто даже думать на причастность Кнута не смел.       Девушка начала с рутины.       Каждое утро, ровно в шесть тридцать, звонил будильник — старый механический «Восток», подарок отца. Никаких мелодий на телефоне: электронику можно взломать, прослушать, отследить. Механика не предаёт. Катерина вставала, не позволяя себе ни минуты лишней неги в постели, — привычка, вбитая ещё гувернанткой-француженкой, мадам Дюваль, которая говорила: — Утро создано для действий, ma chérie, а не для лени.       Квартира, в которой она жила, занимала целый этаж старинного доходного дома на Петроградской стороне. Подарок отца на двадцатилетие — вместе с ремонтом от лучшего архитектурного бюро Петербурга. Паркет, натёртый до зеркального блеска. Лепнина, восстановленная по архивным чертежам. Камин в гостиной — настоящий, не декоративный. Книжные шкафы от пола до потолка, заставленные томами на четырёх языках. Огромные панорамные окна выходили на Неву, и по утрам солнце заливало комнаты мягким золотым светом. Это было не просто жильё — это было родовое гнездо, переосмысленное на современный лад: сдержанная роскошь, в которой не было ничего показного, но каждая деталь дышала деньгами и вкусом.       Затем холодный душ — минута, две, три, пока дыхание не перехватывало, а кожа не становилась розовой. Затем кофе. Чёрный, без сахара, сваренный в старой медной турке. Она пила его стоя у окна, глядя на просыпающуюся Петроградскую сторону, на купола соборов и серую ленту Невы, и мысленно проговаривала план на день.       К девяти она садилась за ноутбук. Работа корректора была не то, чтобы идеальным прикрытием — монотонной, требующей усидчивости, не вызывающей вопросов, а скорее просто хобби. Издательство «Параграф» выпускало переводные детективы, кулинарные книги и пособия по садоводству. Катерина правила текст, искала ошибки, сверяла термины. Коллеги знали её как тихую, исполнительную Катю, которая никогда не спорит, всегда сдаёт правки вовремя и не ходит на корпоративы. Редактор отдела, полноватая дама по имени Алла Борисовна, души в ней не чаяла: — Золотой работник! Святая, а не человек!       Святая. Конечно. Если бы Алла Борисовна знала, чем её любимая сотрудница занимается после работы, она, вероятно, подавилась бы своим мятным чаем.       К полудню Катерина заканчивала с корректурой и пересаживалась за второй ноутбук. За тот, что стоял в домашнем кабинете, среди антикварного дубового стола и картотечных шкафов. Начиналась вторая часть дня, та, что требовала куда большей собранности.       Семья Кравц владела сетью отелей и сетью юридических филиалов, разбросанных по всей стране, — консультационных центров для тех, кто не мог позволить себе дорогих адвокатов. Так как основной доход семья получала с отелей, им ничего не стоила почти бесплатная помощь малоимущим, одиноким матерям, старикам, запутавшимся в бюрократических лабиринтах. На бумаге — благотворительный проект, социальная миссия. Для Катерины же это значило нечто большее. Через эти филиалы проходили сотни людей, искавших защиты. Юристы Кравц вели их дела, выигрывали процессы, восстанавливали справедливость. Алан Кравц называл это «фамильной традицией помогать слабым». Катерина же мысленно называла это «продолжением охоты», только легальной.       Девушка лично просматривала отчёты всех филиалов, а их было четырнадцать по стране. Выискивала подозрительные дела, которые могли привести к её настоящим целям. Иногда через обращения клиентов всплывали ниточки, тянувшиеся прямиком в криминальный мир: подставные опекунства, фиктивные документы, пропавшие дети, которых «передавали под опеку» несуществующим родственникам. Каждое такое дело она брала под личный контроль — не как корректор Катя, а как Катерина Алановна Кравц, председатель попечительского совета. Юристы её уважали и немного боялись: слишком пристально она вникала в детали, слишком точно задавала вопросы. От её внимания не ускользало ничего.       В обеденный перерыв она выходила на пробежку. Маршрут был выверен до метра: набережная Карповки, Ботанический сад, обратно через Каменноостровский. Она бегала не ради удовольствия, а ради выносливости. Дыхание должно быть ровным, пульс — контролируемым. В день, когда придётся уходить от погони, это решит всё.       После пробежки — снова душ, лёгкий обед, приготовленный домработницей Валентиной, немолодой молчаливой женщиной, которая приходила трижды в неделю и ни о чём не спрашивала. Затем ещё несколько часов работы с филиалами: созвоны с управляющими, проверка финансовых отчётов, иногда личные встречи с клиентами в головном офисе. Современное стеклянное здание, конференц-зал с панорамным видом на город, фамильный герб над стойкой ресепшена. Клиенты видели перед собой молодую, безупречно одетую женщину с аристократической осанкой и спокойным, проницательным взглядом. Они не знали, что эта женщина по ночам разбирает снайперскую винтовку. Им было достаточно того, что она решала их проблемы.       Вечером, когда рабочий день заканчивался, Катерина позволяла себе немного тишины. Садилась в гостиной у камина с книгой, чаще всего написанной на французском, иногда на немецком. Читала, пока за окнами не зажигались огни ночного Петербурга. И только потом, убедившись, что день завершён идеально, без единого промаха, ни одной фальшивой ноты, она подходила к высокому металлическому шкафу в гардеробной и отпирала его. Там, в поролоновом ложе, покоилась информация о жертвах и винтовка.       Однажды утром она стояла под горячими струями душа в своей огромной ванной комнате, отделанной серым мрамором с тонкими белыми прожилками, и смотрела, как вода уносит мыльную пену в невидимый слив. Мысли текли медленно, вязко. Катерина вдруг поймала себя на том, что уже и не помнит, когда в последний раз выходила «на люди» в роли палача. Не просто следила, не просто планировала, а действовала. Два года. Почти два года тишины для всего криминального мира Петербурга.       Сейчас Кате было двадцать семь. Она начала этот путь в двадцать один год, будучи девчонкой с двумя дипломами, безупречным французским и фамилией, которая открывала любые двери. Кравц. Дочь своего отца. Внучка своего деда. Она могла бы вообще не работать, так как отец положил на её счёт такую сумму, что хватило бы на несколько жизней вперёд. Но вместо праздности она выбрала путь, о котором не мог рассказать ни один из её предков. К двадцати пяти годам за её плечами уже горели двенадцать имён. Двенадцать выстрелов и ни одного промаха. Газеты называли её Городским Чистильщиком, палачем, Богом, да как только не называли... Криминальные круги шептались о Судье. А она просто делала свою работу — ту, которую никто больше не хотел или не мог сделать.       Сейчас, в двадцать семь, она не стреляла уже два года. Но эти два года не были простоем, напротив, она работала так, как никогда прежде. Кропотливо, методично, хоть и без единого выстрела. Она плела паутину, в которую должен был попасться самый крупный жучок, когда-либо ускользавший от её прицела. И теперь, стоя босиком на тёплом мраморном полу, она чувствовала: ожидание подходит к концу. Сезон охоты скоро откроется снова.       Параллельно работе, девушка собирала досье на охрану. Это была кропотливая, почти археологическая работа. Фотографии из соцсетей, обрывки разговоров на форумах охранников, пара слитых резюме с сайтов вакансий. Она знала, что начальник смены бывший подполковник СОБРа, что трое его людей раньше служили в Чечне, а ещё двое гражданские, нанятые недавно, и потому это было самое слабое звено. Она выучила их лица, имена, привычки. Знала, что один из них тайком курит в лесу за гаражом. Знала, что у другого собака, которую он безумно любит и каждую смену проверяет по видеоняне. Человеческие слабости — это ключи, остается только правильно подобрать нужную дверь.

***

      Без отдыха можно сойти с ума. И именно поэтому, вечер, которого, Катерина избегала три месяца, наступил в одну из суббот октября.       Мать звонила каждую неделю: — Катюша, это же благотворительный аукцион! Не какой-нибудь светский раут, а важное дело. Весь Петербург будет! И Оболенские, и Шереметевы, и новые люди из деловых кругов. Ты не можешь не прийти.        Отец вторил ей, но деликатнее, как всегда:  — Катюш, ты слишком много работаешь. Развейся. Купишь какую-нибудь картину, порадуешь мать. Я перевёл тебе на карту, не смотри на ценники.       Отказаться значило обидеть родителей. А обижать их она не хотела, особенно теперь, когда сама не знала, сколько ещё таких вечеров им осталось. Поэтому она надела длинное обоегающее платье цвета тёмного изумруда, с открытой спиной, собрала волосы в высокий узел, подчеркнула скулы лёгким румянцем и отправилась в отель «Астория», где проходил аукцион.       Зал был огромен. Хрустальные люстры, натёртый паркет, шампанское рекой. Дамы в вечерних платьях, мужчины в смокингах. Пахло дорогими духами, деньгами и той особой светской скукой, которую Катерина научилась переносить ещё в детстве. Она прошла к вип-ложе на втором этаже, которая была отделена от общего зала бархатным канатом и тонированным стеклом.       Родители уже были там. Елена Михайловна сияла при виде дочери, Алан Романович одобрительно кивнул. За их столиком расположились ещё несколько человек: пожилой бизнесмен Оболенский с тростью, супружеская пара из их круга, какой-то скучающий коллекционер. И трое гостей, которых Катерина, казалось, не знала. Стоило лишь приглядеться как сердце проспустило удар.       Первого она заметила сразу и не только из-за его габаритов. Высокий, не меньше метра девяноста, с накаченным, мощным телосложением, которое даже безупречный смокинг не мог скрыть. Кожа совсем немного смуглая, а тёмные, почти чёрные кудрявые волосы были собраны в низкий маленький пучок на затылке — деталь неожиданная, почти артистичная. Карие глаза смотрели на мир живо, цепко, с той особой искоркой, которая выдавала острый ум и привычку говорить много и убедительно. В отличие от своих спутников, он не молчал. Он вёл беседу легко, непринуждённо, с той непринуждённой грацией, которая даётся только годами светской практики. Он обсуждал с Аланом Кравц тонкости антикварного рынка, отпускал изящные комплименты Елене Михайловне и вообще вёл себя так, словно был здесь главным. Но Катерина заметила: каждые несколько минут его глаза быстрые, как у ящерицы, бросали короткий взгляд в угол ложи. Проверял, сверялся, докладывал без слов. Тизиан Магди. Правая рука Хозяина. Тот, кто думает, тот, кто говорит много, красиво, обволакивая собеседника словами, как паутиной. Катерина знала его имя по досье, которое так же успела собрать за год, но живьём видела впервые. Он был ещё опаснее, чем она предполагала.       Второй мужчина сидел напротив Тизиана и представлял собой его полную противоположность. Альбинос. Кожа белая как молоко, прямые волосы длиной до бровей, почти прозрачные на свету. Ростом он был не меньше двух метров, с накаченным телосложением, которое делало его похожим на древнюю мраморную статую, отличие было только в том, что она была живая, хоть и пугающе неподвижная. За всё время, пока Катерина находилась в ложе, он не произнёс ни единого слова. Просто сидел, сложив руки на столе, и смотрел перед собой, куда-то в пространство, словно всё происходящее его совершенно не касалось. Но молчание это не было пустым. Оно было тяжёлым, почти осязаемым, такое молчание давит сильнее слов. Звали его Амен Эль-Масри, и, судя по тому, как окружающие обходили его стороной, он был не просто молчуном. Он был тем, кому не нужно говорить, чтобы его боялись. Уж слишком много угрозы было в этой тишине. Такие люди редко бывают на вторых ролях, подумала Катерина и на всякий случай запомнила каждую деталь его лица.       Потеряв к альбиносу всякий интерес, девушка равнодушно скользнула взглядом дальше, тем самым наткнувшись на крайнего.       В ту же секунду мир сузился до одной точки. Воздух в лёгких внезапно стал густым и колючим, словно она вдохнула битое стекло. Грудь сжало невидимыми тисками, и дыхание… просто исчезло. Она забыла, как дышать. Лёгкие горели, но не могли сделать даже крошечного вдоха.       Третий мужчина сидел чуть поодаль, в самом углу ложи, где свет от люстр уже не доставал, а бархатные портьеры отбрасывали глубокую тень.        Сердце, только что спокойно стучавшее в груди, резко споткнулось, будто налетело на стену. Один оглушительный удар и тишина. Страшная, вязкая пауза, когда кажется, что оно больше никогда не ударит. А потом оно рвануло снова, уже не ритмично, а судорожно, отчаянно, как пойманная в капкан птица.       Мужчина был выше Амена, а это значило, что рост явно превышал два метра, и так же мощно сложен, литая мускулатура угадывалась под тёмным костюмом, который сидел на нём безупречно, но без единой блестящей детали. Ни запонок, ни часов, ни перстней. Ничего, что могло бы привлечь внимание. У него были тёмно-рыжие волосы длиной до бровей, цвет редкий, почти звериный, и карие глаза, которые на фоне светлой кожи казались двумя тёмными провалами.        По спине пробежал ледяной поток. Кожу на затылке и руках стянуло мурашками, пальцы похолодели. Страх ударил не постепенно, он обрушился сразу, всей своей тяжестью, словно из засады. Чистый, первобытный, животный ужас. Он сдавил горло, затопил разум, вытеснив все мысли, кроме одной, пульсирующей в висках:  — «Это он. Боже, это он!!» — А это господин Сет Гамаль, — сказал отец, перехватив взгляд дочери, — довольно крупный Бизнесмен. — Очень закрытый человек, — подтвердила мать, понизив голос. — Финансирует несколько благотворительных фондов. Я удивлена, что он вообще пришёл. Говорят, он почти не появляется на публике.       Сет медленно повернул голову, словно большая хищная птица. Рыжие волосы качнулись, на мгновение закрыв лоб, и он небрежным жестом отвёл их назад. Их взгляды встретились. У него были тёмные, почти чёрные глаза, в которых не отражалось ничего: ни интереса, ни любопытства, ни тепла. Он смотрел на неё так, как смотрят на картину, то есть оценивая, прикидывая стоимость, размышляя, стоит ли она места на котором находится. Катерина физически ощутила исходящую от него силу, не только физическую, хотя его тело, возвышавшееся над креслом, и без того впечатляло. Нет, сила была иной. Власть. Опасная, древняя, не требующая доказательств.       Уголки его губ дрогнули в слабом подобии улыбки. Он слегка наклонил голову, казалось, вежливо, сдержанно, почти равнодушно, а после отвернулся обратно к стеклу.       Катерина почувствовала, как по спине пробежал холод. Что-то в его взгляде что-то неуловимое, заставило её пальцы сжаться на бокале с шампанским крепче, чем следовало.       Аукцион начался. Ведущий объявлял лоты: картины, антиквариат, ювелирные изделия. Катерина рассеянно наблюдала за происходящим, изредка поднимая табличку с номером, делая это больше для вида, чем из реального интереса. Мать сияла. Отец обсуждал что-то с Оболенским. Тизиан Магди не умолкал ни на минуту: он комментировал каждый лот со знанием дела, шутил, втягивал в разговор то одного, то другого гостя, и его мягкий, хорошо поставленный голос заполнял всё пространство ложи. Амен Эль-Масри, напротив, за весь вечер не проронил ни слова — только сидел, возвышаясь над столом своей бледной громадой, и молчал так, что от этого молчания звенело в ушах. Сет Гамаль всё так же неподвижно сидел в своём углу, огромный и безмолвный, словно паук в центре паутины.       В какой-то момент Катерина вновь подняла табличку, чтобы сделать очередную бессмысленную ставку. Бессмысленную, потому что ей было всё равно, что продают, кажется, фарфоровую вазу эпохи Цинь. Ведущий объявил цену. Зал затих.       И тогда Сет пошевелился. Он поднял руку, всего один палец, без таблички, без номера, просто жест, и аукционист, заметив это, осёкся на полуслове. В зале повисла странная пауза. Тизиан мгновенно замолчал на полуслове, не закончив очередную остроту. Амен медленно повернул голову, впервые за вечер проявив интерес к происходящему. — Сто тысяч, — произнёс Сет негромко, но его низкий голос странным образом разнёсся по ложе, заглушая всё остальное. — Подарок для прекрасной дамы.       Мужчина повернулся к Катерине и снова улыбнулся, той же сдержанной, холодной улыбкой, которая совершенно не затрагивала его карих глаз. — Катерина Алановна, кажется? — проговорил он, и её имя в его устах прозвучало почти интимно. — Я много слышал о вашей семье. О вашем отце. И о вас в том числе. — Надеюсь, только хорошее, — ответила она ровно, не отводя взгляда. — Только хорошее, — подтвердил он. — Я бы хотел как-нибудь обсудить с вами сотрудничество. Ваши юридические филиалы — это довольно интересный проект. Очень... полезный. — Благотворительность — дело семейное, — сказала она. — Мы не ищем партнёров. — Это правильно. Но иногда партнёры находят нас сами, — Тизиан подхватил фразу мгновенно, словно ждал сигнала, и разрядил напряжение очередной светской любезностью. Он заговорил о том, как восхищён работой филиалов Кравцов, как давно следит за их успехами, и слова его лились легко, свободно, почти завораживающе. Амен по-прежнему молчал. Сет снова отвернулся к окну, потеряв к разговору всякий интерес.       Катерина допила шампанское и поставила бокал на стол. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Но где-то глубоко внутри, на том уровне, который не достать ни логикой, ни выдержкой, звенел сигнал тревоги, тонкий, как предсмертный писк мыши в когтях хищника.       Девушка изучала его год, по досье, по обрывочным свидетельствам, по слухам, которые шептали в криминальных кругах. Взгляд человека, который смотрит на людей и видит не людей, а товар или угрозу. Или и то, и другое одновременно.       Вечер закончился поздно. Родители уехали первыми, мать устала, отец вызвал водителя. Катерина вышла из отеля одна, вдыхая холодный осенний воздух, и остановилась на ступенях, поправляя элегантный шарфик.       Сзади послышались шаги — мягкие, почти бесшумные, несмотря на массивную фигуру того, кто приближался. Она обернулась. Тизиан. Вблизи он казался ещё крупнее, а его тёмные кудрявые волосы, схваченные в низкий пучок, блестели в свете уличных фонарей. Он мягко улыбался, но глаза оставались цепкими, оценивающими. — Господин Гамаль просил передать, что был искренне рад знакомству, — произнёс он, и голос его звучал мягко, почти интимно, словно он делился секретом. — Знаете, он редко проявляет интерес к новым людям. Очень редко. Вы произвели на него впечатление, Катерина. А это, поверьте, дорогого стоит. Подарок уже отправлен на ваш адрес. — Передайте господину Гамалю, что я польщена и постараюсь в ближайшее время ответить подарком на подарок, — ответила она так же ровно. — Но в ближайшее время я очень занята, если вы намекаете на встречу.       Тизиан рассмеялся — легко, непринуждённо. — Ах, работа, работа. Я вас прекрасно понимаю. Сам трудоголик. Но знаете, что я вам скажу? Господин Гамаль терпеливый человек. Очень терпеливый. — Он сделал крохотную паузу, и его улыбка стала чуть шире. — И очень настойчивый. Он умеет ждать. Вы меня понимаете? — Вполне, — ответила Катерина. — Чудесно. Тогда до новой встречи. А она непременно состоится, я в этом абсолютно уверен.       Он слегка поклонился и исчез так же беззвучно, как появился. Катерина смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не растворилась в ночной темноте. Потом села в машину, закрыла глаза и около минуты просто дышала, считая удары своего сердца.       Она знала этот взгляд Сета Гамаля. Она узнала его мгновенно еще по тому, как многословный Тизиан запнулся на полуслове и замолчал, едва огромная фигура в углу пошевелилась. По тому, как безмолвный Амен впервые за вечер проявил интерес к происходящему лишь потому, что Сет соизволил заговорить. По тому, как аукционист осёкся, едва человек с рыжими волосами поднял палец. По тому, как все в ложе бессознательно ориентировались на того, кто сидел тише всех.       Успокоившись, девушка завела двигатель и выехала на ночной Невский. Где-то впереди, за огнями города, ждал «Сосновый бор». В котором девушка и сделает "подарок" для Хозяина.