Глава 13. Любовь, как метод.

«Прощение — это не моментальный акт. Это долгий путь. Но он стоит каждого шага». (из личного дневника С.С.) В Тупик Прядильщиков они вернулись, когда над Лондоном занимался серый, промозглый рассвет. В лаборатории было холодно. Котёл, ещё вчера полный перламутрового зелья, стоял пустой и тёмный. Сборщик в клетке не гудел — он впал в глубокую спячку, истощённый ритуалом, который едва не стоил жизни всем участникам. Снейп снял мантию, бросил её на спинку кресла и замер у стола, глядя на чистый, выскобленный камень. Гермиона стояла у двери. Флакона у неё больше не было. — Зелья нет, — произнесла она вслух. Голос прозвучал ровно, почти безэмоционально. — Нет, — подтвердил он. — Розье уничтожен. — Да. — А мои родители... Снейп повернулся. Лицо его было серым от усталости, но взгляд — твёрдым. — Скажи мне, — медленно произнёс он, — что ты чувствуешь сейчас. Она помедлила. Через связь, всё ещё тлевшую между ними после Слияния, он мог уловить эхо её эмоций, но она знала: он хочет услышать слова. — Пустоту, — ответила она. — Я думала, что когда всё закончится, я почувствую облегчение. Или горе. А я чувствую пустоту. Я два года жила ради этого чёртова ритуала. Я терпела боль, унижение, вторжение в свой разум. Я позволила тебе... всё, что я тебе позволила. Я пошла на сделку с бывшим Пожирателем Смерти. И ради чего? Ради того, чтобы в решающий момент уничтожить зелье собственными руками? — Ты уничтожила его, чтобы спасти нас, — напомнил он. — Я знаю. Но от этого не легче. Снейп обошёл стол и встал напротив неё. Ближе, чем обычно позволял себе в обычной жизни — не в ритуале, не в гневе, а просто так. — Послушай меня, — сказал он. — Я зельевар. Я варил сотни составов. Некоторые из них были уникальными — существовали в единственном экземпляре, и рецепт был утерян. И каждый раз, когда такой состав уничтожали, я слышал одно и то же: «Это конец. Другого шанса не будет». Но это неправда. — Ты можешь сварить его снова? — Нет, — он покачал головой. — Рецепт Розье утерян. Свиток уничтожен. Я не могу воссоздать то зелье. — Тогда какой в этом смысл? — Смысл в том, — Снейп взял её за подбородок и заставил поднять глаза, — что магия — это не набор ингредиентов. Твой разум зациклился на мысли, что существует только одно решение. Одно зелье. Один ритуал. Но это не так. Мы уничтожили Розье, но мы не уничтожили саму идею. Я знаю дюжину способов восстановить память. Большинство из них опасны, незаконны или требуют лет подготовки. Но они существуют. — И ты поможешь мне найти другой способ? — Я уже его нашёл. Гермиона моргнула. — Что? Он отпустил её и подошёл к книжной полке — старой, заставленной фолиантами в кожаных переплётах. Снял один том, потрёпанный, без названия на корешке. — Пока ты лежала без сознания после Слияния, я изучал альтернативы. Розье был гением, но он не был всеведущ. Существует магглорождённый метод. Медленный. Без гарантий. Но работающий. — Какой метод? — Разговор, — он положил книгу на стол. — Ты поедешь в Австралию. Расскажешь им всё. Без заклинаний. Без зелий. Покажешь фотографии. Письма. Дневники. Всё, что у тебя есть. Память не вернётся мгновенно — Обливиэйт не лечится словами. Но если ты пробудешь с ними достаточно долго, если вы построите новые воспоминания... то старые могут проснуться. Не как магия — как психология. Как любовь. Гермиона смотрела на него. — Ты веришь в это? — Я верю в факты. Факт первый: твои родители любили тебя. Факт второй: любовь оставляет след даже после Обливиэйт. Факт третий: ты — самая упрямая женщина из всех, кого я знаю. Если кто и способен вернуть родителей без магии, то это ты. Она хотела возразить, но не смогла. Потому что впервые за два года почувствовала не иллюзию надежды, подаренную свитком и рунами, а настоящую надежду. Хрупкую. Неуверенную. Но настоящую. — Ты поедешь со мной? — спросила она. Он поднял бровь. — В Австралию? Там жарко. И полно магглов. — Я серьёзно. — Я тоже. Они смотрели друг на друга. В тишине потрескивал кристалл. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но я не буду носить маггловскую одежду. — Будешь. — Не буду. — Северус. — Грейнджер. Она вдруг улыбнулась — впервые за долгое время. — Я тебя люблю, — сказала она просто. — Ты знаешь? Он замер. На мгновение маска дрогнула. Потом он кивнул: — Знаю. Я тоже тебя люблю. И это самый нелогичный, идиотский факт в моей биографии. Но я с ним смирился. Сидней, три недели спустя Дом стоял на тихой улице, утопающей в зелени. Белые стены, веранда, шезлонги. Ничего не изменилось с тех пор, как она стояла здесь два года назад — за изгородью, невидимая, лишняя. Теперь она стояла у калитки. Рядом — Снейп в чёрном костюме (маггловском, купленном под её нажимом, и он всё ещё злился на неё за это). В руке она сжимала старый маггловский фотоальбом. — Ты готова? — спросил он. — Нет. — Тогда я иду первым. Он открыл калитку и вошёл. Она — за ним. Моника Уилкинс сидела на веранде. Уэнделл Уилкинс возился в гараже, но, увидев гостей, вышел, вытирая руки тряпкой. Оба смотрели на незнакомцев с вежливым любопытством. — Добрый день, — сказала Моника. — Мы знакомы? Гермиона сделала шаг вперёд. — Меня зовут Гермиона Грейнджер, — голос дрогнул, но она продолжила. — Я ваша дочь. Повисла пауза. Моника нахмурилась. — Простите... у нас нет дочери. Вы, должно быть, ошиблись адресом. — Нет, — Гермиона достала фотографию. Старую, потрёпанную, но всё ещё яркую. «Форд Кортина». Дождь. Девочка с книгой. — Это вы. Август 1991 года. Мы ехали в Лондон. Машина сломалась, и папа чинил её скрепкой и изолентой. А мама держала меня за руку и говорила, что я — самое упрямое существо на свете. Моника взяла фотографию. Её руки задрожали. — Это... это моё лицо. И мой муж. Но девочка... — Это я, — Гермиона шагнула ближе. — Я знаю, вы не помните. Я сама сделала так, что вы забыли. Потому что была война, и я хотела вас спасти. Я магглорождённая ведьма. И я пожертвовала вашей памятью, чтобы сохранить вам жизнь. — Ведьма? — Уэнделл смотрел на неё с изумлением, но без страха. — Вы шутите? — Нет. Снейп, молчавший всё это время, достал палочку и заставил лейку, стоявшую у крыльца, подняться в воздух. Лейка описала круг и аккуратно опустилась на место. Уэнделл открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Это... это фокус? — Это магия, — сказал Снейп. — И поверьте, я бы предпочёл, чтобы это был фокус. Но это не так. Моника всё ещё смотрела на фотографию. Её пальцы гладили изображение девочки. — У неё мои глаза, — прошептала она. — И твоя улыбка, — она подняла взгляд на мужа. — Я не помню её, — сказал Уэнделл. — Но когда она говорит... я чувствую. Вот здесь, — он коснулся груди. — Как эхо. Как старую песню, которую забыл, но мелодия осталась. — Это любовь, — тихо сказала Гермиона. — Она никуда не делась. Она просто спит. Моника встала. Медленно, словно во сне, подошла к Гермионе и взяла её за руки. — Я не знаю тебя, — сказала она. — Но я хочу узнать. Если ты согласна... если ты можешь простить нас за то, что мы забыли... — Это не вы забыли, — Гермиона сжала её ладони. — Это я заставила вас забыть. И я прошу прощения у вас. За всё. Моника посмотрела ей в глаза — долго, изучающе. А потом обняла. — У меня нет дочери, — прошептала она. — Но я чувствую, что она здесь. Где-то глубоко. И я хочу её найти. Уэнделл подошёл и обнял их обеих. Снейп отвернулся, глядя на закат. Он не был создан для семейных сцен. Но когда Гермиона позвала его — «Северус, иди сюда», — он подошёл. И встал рядом. Не в стороне. Рядом. Эпилог: ровно год спустя Дом в Сиднее встретил Гермиону запахом выпечки и свежескошенной травы. Она аппарировала за квартал, чтобы не пугать соседей, и дальше шла пешком. В руке — билет на самолёт. Маггловский. Снейп ждал её в Лондоне — он обещал прилететь через неделю, когда закончит семестр в Хогвартсе. «Твои родители любят меня, но не настолько, чтобы терпеть две недели подряд», — сказал он, и она не могла с ним не согласиться. На веранде сидела Моника и читала книгу. Не медицинский справочник — «Историю Хогвартса», которую Гермиона прислала ей на Рождество. Рядом стоял Уэнделл и возился с радиоприёмником. — Мам! Пап! Моника подняла глаза — и улыбнулась. Не вежливой улыбкой незнакомке, а тёплой, родной улыбкой, которая появлялась теперь всё чаще. — Гермиона! Ты рано! — Рейс задержали всего на час. Где мой чай? — Сейчас заварю. Рассказывай: как там твой мрачный профессор? — Он не мрачный. Он сосредоточенный. — Он мрачный, — подал голос Уэнделл. — Но отличный механик. Передай ему, что карбюратор, который он настроил в прошлый раз, до сих пор работает как часы. — Передам. Они сидели на веранде до вечера. Моника расспрашивала о Лондоне. Уэнделл — о двигателе, который Снейп починил магией и всё равно утверждал, что это «просто физика». Гермиона смеялась, пила чай и думала о том, что воспоминания так и не вернулись. Родители не помнили её детства. Не помнили, как учили её читать. Не помнили тот дождливый день и сломанный карбюратор. Но они знали её теперь. Она стала частью их жизни заново — не через магию, а через терпение, разговоры и любовь. Этого было достаточно. Перед сном она вышла на веранду и отправила патронуса через океан. Серебристая выдра понеслась над волнами, унося послание: «Они в порядке. Я в порядке. Возвращайся скорее». Через минуту пришёл ответ. Серебристая лань склонила голову и прошептала голосом Снейпа: «Скоро. Люблю». Гермиона спрятала палочку и пошла в дом. Моника ждала её в гостиной с альбомом — тем самым, который они начали заполнять год назад. На первой странице была старая фотография: трое в машине, август 1991-го. На последней — новая: четверо за столом. Моника, Уэнделл, Гермиона и Снейп. Все улыбались. Даже Снейп. Почти. — Это хорошая фотография, — сказала Моника. — Самая лучшая, — ответила Гермиона.