Причина жить

Слова Май всё ещё висели в сыром вечернем воздухе, когда она снова сорвалась в атаку, превращая остаток светового дня в сплошной фиолетово-чёрный кошмар. Честер не успел ответить, да и сама возможность говорить была безжалостно съедена нарастающим, рваным ритмом её клинков, которые теперь двигались без прежней кукольной театральности, а с глухой, прагматичной свирепостью. Тяжёлое глянцевое лезвие первого кинжала скользнуло по касательной, выбивая сноп жёлтых искр из матовой грани его правого стилета, и этот скрежет отозвался вибрирующей болью в раненом предплечье парня. Честер едва удержал оружие, пальцы в липкой от крови перчатке начали проскальзывать по рукояти, но его пугающее, запредельное спокойствие всё ещё удерживало тело на грани выверенного автоматизма. Он сделал короткий, рваный шаг назад, уклоняясь от восходящего рубящего удара буквально в паре сантиметров от подбородка, чувствуя, как смещённый поток воздуха мазнул по лицу приторным ароматом чужого парфюма. Каждое микродвижение теперь давалось ему с колоссальным трудом. Год вне Организации и глубокие режущие порезы на левой руке стремительно истощали его физический ресурс, превращая безупречного убийцу в обычного, смертельно уставшего человека.Май видела этот износ. Её атаки становились всё более глубокими, агрессивными и безжалостными. Она буквально вжимала его в пространство между двумя вентиляционными трубами, не давая возможности разорвать дистанцию для использования цепи. Её змеиная стойка уже ломалась от колоссальной усталости, движения теряли прежнюю ювелирную чистоту, но накопленная за годы ярость всё ещё гнала её вперёд. Растрёпанные фиолетовые пряди волос липли к влажному от пота фарфору маски, а в узких прорезях для глаз горело лихорадочное, почти безумное торжество хищника, который видит, что добыча начинает слабеть. Она наносила удары с хирургической частотой, умышленно метя в его левую, повреждённую сторону, заставляя Честера раз за разом выставлять жёсткие блоки и тратить последние крохи сил на удержание её массивных клинков. Когда её левый кинжал с глухим стуком врезался в скрещенные стилеты, Честер не выдержал давления и опустился на одно колено. Щербатый рубероид под его ботинком с треском лопнул, обнажая серый бетон старой школьной крыши. В этот момент Менди, всё ещё сжимавшаяся в тени кирпичной надстройки, судорожно вскрикнула, и этот чистый, человеческий звук страха заставил Май на долю секунды ослабить нажим, оборачиваясь в сторону девочки с издевательским наклоном головы.Этот мизерный тайминг, те самые восемь сотых секунды, которые они когда-то заучивали на тренировках, стал для Честера единственным и последним шансом переломить ход боя. Используя всю инерцию её разворота, он резко вскинул левую руку, натягивая звеньевую цепь между стилетами, и наотмашь ударил рукоятью снизу вверх, вкладывая в это движение остаток веса своего тела. Матовый металл с сухим, оглушительным треском встретил белизну фарфоровой маски. Осколки разбитого фарфора брызнули в стороны, обнажая лицо Май, и этот удар отбросил её назад на несколько метров, заставив тяжело пропахать подошвами мягких сапог кровельную крошку у самого края парапета. Под разбитой маской не оказалось чудовища или холодного инструмента Организации — там было лицо испуганной, бледной девятнадцатилетней девушки, по бледной щеке которой из глубокой ссадины уже медленно сочилась тонкая струйка крови. Её губы судорожно подрагивали, а в широко раскрытых глазах вместо прежней ярости застыла бездонная, ничем не исцелимая обида человека, который только что осознал всю необратимость своего одиночества. Вся её театральность, цилиндр с заячьими ушами и напускное величие осыпались вместе с осколками фарфора на серый бетон.Честер тяжело поднялся с колена, его левое плечо полностью промокло от багровой влаги, а правый стилет едва заметно подрагивал, но взгляд оставался мёртвым и прозрачным, устремлённым сквозь неё, в пустоту наступающего вечера. Они оба тяжело, прерывисто дышали, и в этой звенящей тишине школьной крыши, окружённой далёкими безразличными огнями города, время словно окончательно остановилось, превращая их в двух призраков ушедшей эпохи. Май медленно провела тыльной стороной перчатки по разбитой щеке, размазывая кровь по коже, и посмотрела на свои пальцы с каким-то отрешённым, детским удивлением, словно забыв о зажатых в руках кинжалах с аметистами.— Ты действительно изменился, Чес, — её голос, лишённый прежней театральной фальши, прозвучал тихо, сдавленно, почти по-девичьи, срываясь на едва различимый хрип. — Раньше ты никогда не бил в лицо. Ты всегда целился в шею или под ключицу, чтобы закончить всё одним движением. Ты бережёшь её. Ты калечишь меня, ломаешь мои тайминги, просто чтобы эта серая девчонка не увидела, как из меня вытекает жизнь. Неужели этот чистенький, фальшивый мир действительно стоит того, чтобы ты так унижался передо мной? Чтобы ты подставлялся под мои удары, зная, что я могу забрать тебя с собой в любой момент? Посмотри на неё — она же сбежит при первых же каплях настоящего дождя, как только поймёт, сколько жизней на твоих руках.Честер сделал медленный, неверный шаг вперёд, его сапог задел обрывок кабеля, но стилеты по-прежнему смотрели остриями в её сторону, удерживая идеальную боевую геометрию, пусть даже его пальцы уже едва сжимали рукояти.— Этот мир не фальшивый, Май, — ответил он, и в его негромком говоре впервые за весь вечер прорезалась глубокая, застарелая горечь человека, который слишком долго тащил за собой груз чужих смертей. — Он просто живой. Здесь больно по-настоящему, здесь кровь пахнет кровью, а не контрактами Совета. Я не пытаюсь унижаться. Я просто защищаю то единственное, что связывает меня с реальностью, где я ещё могу дышать без разрешения Мастера. Ты пришла сюда за призраком, но того Чеса больше нет. Его закопали в тот самый день, когда я впервые пошел против того мира. Май горько, надрывно усмехнулась, и эта гримаса боли исказила её бледное лицо, делая её похожей на раненого подростка, а не на второго сильнейшего убийцу Организации. Она перехватила свои тяжёлые кинжалы поудобнее, но её стойка уже потеряла прежнюю змеиную монолитность, ноги слегка подкашивались от нарастающей потери крови и колоссального психологического надлома, который выжег её изнутри сильнее любого физического удара. Начался последний, отчаянный обмен ударами, где каждый замах давался им ценой нечеловеческих усилий, а клинки сталкивались с глухим, ленивым стуком умирающего пламени. Она рванулась вперёд, вкладывая остаток угасающей жизни в последний, отчаянный замах. Тяжёлый воронёный кинжал шёл по широкой дуге, целясь прямо в лицо Честера, но в её движениях уже не было прежней математической точности — только слепая, изнуряющая боль. Честер не отступил ни на сантиметр. Поймав скользящее лезвие Май на скрещенные стилеты, он рванул руки в стороны, натягивая матовую звеньевую цепь и намертво заклинивая её оружие в верхнем замке. В багровой темноте вечера их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.— Она всё равно предаст тебя, Чес! — задыхаясь от хрипа и кашля, крикнула Май прямо ему в лицо, и её лихорадочный взгляд в последний раз метнулся к застывшей Менди. — Ей не нужен убийца! Она сбежит! Зачем ты цепляешься за неё?!Честер удержал её клинки, несмотря на то, что раненое левое плечо разрывало от жгучей боли, а пальцы окончательно немели. В его глазах, отражавших далёкие городские огни, не осталось мёртвой пустоты — в них горело то, чего Май никогда раньше в нём не видела.— Нет, — тихо, но удивительно твёрдо ответил он, и этот звук заставил её клинки мелко задрожать. — Она дала мне причину жить. Резким, коротким движением Честер разомкнул замок, уходя корпусом влево под её падающий кинжал, и одновременно нанёс встречный укол. Узкое граненое лезвие правого стилета с тихим, сухим хрустом вошло точно под рёбра Май, обрывая её последнее боевое движение. Воронёные кинжалы с глухим, тяжёлым стуком выпали из её ослабевших рук, покатившись по щербатому рубероиду. Май покачнулась, её колени подогнулись, и она медленно осела на колени прямо у основания старой пожарной лестницы. Честер, чьи силы тоже полностью исчерпали себя, не удержался на ногах и опустился рядом, тяжело дыша и прижимая окровавленную ладонь к раненому боку. Время вокруг них окончательно замерло. Май лежала, прислонившись спиной к железной перекладине лестницы, её бледное лицо без маски казалось совсем детским в полумраке наступившей ночи. Дрожащими, слабеющими пальцами в чёрной коже она нащупала рукояти своих кинжалов и с тихим, прерывистым вздохом медленно подтолкнула их по гладкому бетону вперёд — прямо к ногам застывшей в ужасе Менди.— Забери… — едва различимым шёпотом произнесла она, и на её губах выступила тёмная полоска крови. Она перевела взгляд на Менди, и в нём больше не было ни злости, ни превосходства, только бесконечная, удушающая усталость. — Береги его, потому что… я не смогла. Менди сделала робкий шаг из тени вентиляционной шахты, её лицо было мокрым от слёз, но она не издала ни звука, боясь нарушить эту страшную тишину угасающей жизни. Май медленно повернула голову к Честеру. Её глаза начали мутиться, теряя фокус, но она упрямо цеплялась за остатки сознания, чтобы сказать то единственное, ради чего проделала весь этот путь.— Чес… — её голос опустился до едва уловимого шелеста. — Если бы тогда… ты позвал меня с собой… я бы пошла. Честер молчал. Его каменное лицо, покрытое копотью и ссадинами, оставалось неподвижным, а пальцы всё ещё сжимали рукоять стилета, но внутри него в этот миг рушился весь тот холодный мир, который он так тщательно выстраивал в своей голове. Май смотрела на него, и на её бледных губах промелькнула слабая, едва заметная улыбка — чистая и грустная, какая бывает только у детей.— …Честер, — впервые за много лет назвала она его полным именем, словно признавая его право быть человеком в этом новом, чужом для неё мире. Она медленно закрыла глаза. Её голова бессильно опустилась на грудь, а фиолетовые пряди волос упали на разбитую щеку, скрывая застывшие черты лица. На школьной крыше повисла абсолютная, звенящая тишина, в которой слышался лишь далёкий, безразличный гул вечернего города. Честер продолжал сидеть рядом, уткнувшись взглядом в серый бетон между своими коленями. Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь редким и тяжёлым. Менди, преодолевая сковывающий ноги ужас, медленно подошла к нему со спины и опустилась на корточки, протягивая дрожащую руку к его плечу.— Честер… — тихо позвала она, но её голос оборвался, когда она заглянула ему в лицо. По его неподвижной, словно высеченной из гранита щеке, оставляя тёмную дорожку на пыльной коже, медленно катилась одна-единственная, крупная слеза. Честер поднял руку, коснулся пальцами влажного следа на лице и долго смотрел на свои мокрые перчатки с глупым, отрешённым недоумением. Он сам не понимал, что плачет. Его человечность, которую он так долго искал, вернулась к нему слишком дорогой и страшной ценой. В следующую секунду его глаза закрылись, и он тяжело завалился набок, теряя сознание от колоссальной потери крови прямо на холодный, щербатый рубероид школьной крыши.