«С кем ходишь?»

      Катя всегда считала, что математика — самая честная из наук. В ней нет полутонов: либо интеграл сходится, либо расходится. Либо доказательство верно, либо в него вкралась ошибка. Жизнь же, как Катя поняла очень рано, состояла из сплошных допустим и предположим, которые редко приводили к единственно верному решению.       Осень восемьдесят восьмого в Казани пахла мокрым асфальтом, прелой листвой и дешевым табаком. Этот запах въедался в волосы и одежду, пока Катя шла пешком от остановки до общежития, минуя пустыри и мрачные дворы хрущевок.       Училась она в авиационном, на специальности, где девушек было раз, два и обчелся. Стипендия повышенная, место в общаге дали без проблем. Не то что ее одноклассницам, рванувшим в Москву. Все шло по тщательно выверенному плану её родни. Кроме сегодняшнего дня.       Задержалась в читальном зале допоздна: готовилась к коллоквиуму по матанализу. Когда вышла на улицу, октябрьская темнота уже была густой, как чернила. Фонари через один горели тусклым, умирающим светом, а троллейбуса все не было.       Она почти миновала арку между двумя пятиэтажками, путь, который местные жители в шутку или всерьез называли «бутылочным горлышком», когда дорогу ей преградили.       Их было четверо. Молодые, может, чуть старше ее самой. Одинаково короткие стрижки, спортивные костюмы, расстегнутые ветровки. Чужаки не из того района, что примыкал к общаге. Катя инстинктивно прижала к груди папку с конспектами, чувствуя, как внутри все сжимается в холодный, колючий шар.       — Слышь, красотка, время не позднее, — один из них с неприятным, оценивающим взглядом, шагнул ближе. В зубах у него дымилась сигарета. — Дай закурить.       — Я не курю, — голос прозвучал глухо. Катя попыталась обойти их, но второй преградил путь, раскинув руки.       — А если поискать? А, пацаны? — хохотнул он. — Чего у тебя в папочке? Золото партии прячешь?       Они загоготали. Обычный гоп-стоп. Сейчас потребуют деньги, часы или шапку. Сердце колотилось где-то в горле, но Катя заставила себя не показывать страха. Страх — это провокация.       — У меня ничего нет. Стипендия через неделю.       — Слышь, че ты такая борзая? — главный, с сигаретой, сплюнул на асфальт и схватил ее за плечо. Хватка была железной, пальцы больно впились в ткань пальто. — С кем ходишь? С какого района? Вопрос «С кем ходишь?» в Казани в это время значил больше, чем имя и фамилия. Он определял, будешь ты избит или просто ограблен. Катя не принадлежала никому. Она была с чужой территории по определению.       — Я с общаги. Студентка, — процедила она, пытаясь вырвать плечо. Конспекты полетели на землю, бумажный веер с формулами рассыпался по грязному асфальту.       — Сту-дентка, — по слогам протянул парень, растягивая слово в издевательской ухмылке. — Щас мы тебе экзамен устроим.       Его рука потянулась не к сумке и не к шапке. Грязные, с обломанными ногтями пальцы коснулись ее щеки, мазнули вниз, к воротнику пальто, и Катя физически ощутила, как по коже расползается липкая, тошнотворная грязь. Она дернулась, пытаясь отстраниться, но второй, тот, что пониже, уже схватил ее за локоть, притискивая к себе.       — Не дергайся, куколка, — прошептал он ей в ухо, и его дыхание, горячее и кислое от табака и пива, обожгло кожу. — Пойдем, погреемся.       — Пустите! — голос сорвался на крик, но вокруг была пустота.       — Не ломайся, — третий уже заходил сбоку, отрезая путь к бегству.       — Мы ж по-хорошему. Пообщаемся и отпустим. Может, даже проводим потом. Если захочешь.       Она зажмурилась, чувствуя, как сильная рука зажимает ей рот, а чужие пальцы грубо рвут пуговицу на воротнике. Крик застрял в горле, превратившись в глухое, отчаянное мычание.       А потом хватка исчезла.       Глухой, быстрый топот ног по асфальту. Чей-то надсадный вскрик, полный боли. Катя распахнула глаза и увидела, как голова того, что хватал ее за лицо, резко, неестественно мотнулась в сторону от удара, а из разбитых губ брызнула кровь. Между ней и нападавшими, спиной к ней, стоял невысокий парень в черной куртке. Вихрастые темные волосы выбились из-под шапки.       Их было двое против четверых, но с первых же секунд стало ясно, что четверо — это не преимущество. Это просто четыре цели. Спасители действовали без единого слова, без бравады, с холодной, деловитой жестокостью.       Брюнет двигался первым. Он не дал противникам опомниться, схватил того, что рвал ей пуговицу, за грудки, рванул на себя и с хрустом, коротко и страшно, впечатал свой лоб в его переносицу. Тот взвыл, зажав лицо ладонями, сквозь которые тут же засочилось красное. Парень в черной куртке тут же, без паузы, пробил ему тяжелый, с оттяжкой, апперкот в печень. Нападавший согнулся пополам, задохнувшись, и рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух.       Его напарник — высокий, бритый, с пустым и каким-то сонным лицом работал тяжелее, но не менее жутко. Он не бил, он ломал. Поймал одного из нападавших, того, что шептал ей на ухо, за шкирку, как котенка, и просто швырнул спиной на кирпичную стену. Глухой стук тела о кладку и второй удар уже своим массивным плечом, впечатав противника в стену еще раз, как мешок с картошкой. Тот сполз по кирпичам вниз, оставляя на шершавой поверхности темный, мокрый след. Оставшиеся двое попытались взять брюнета. Один зашел сбоку, размахиваясь для удара. Но парень резко ушел вниз, пропуская кулак над головой, и тут же, с разворота, впечатал тяжелый ботинок в колено нападавшего. Раздался мерзкий хруст, дикий, нечеловеческий крик и парень, подволакивая ногу, отшатнулся, а затем, утирая кровавые сопли, бросился бежать, растворившись во мраке арки.       Последний, видя, как его дружки за минуту превратились в груду стонущих тел, замер в нерешительности. Высокий напарник брюнета просто шагнул к нему без замаха, без угрозы. И этого хватило. Тот, спотыкаясь и пятясь, исчез следом за первым.       Все кончилось в полной, звенящей тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием спасителей. Один из них повернулся, встряхивая разбитой рукой.       В тусклом, мертвенном свете фонаря Катя увидела совсем юное лицо. Мальчишка, бледная кожа, на которой блестела чужая кровь, и глаза. Вот что поразило ее больше всего. Зеленые, глубокие, они ярко выделялись на бледном лице, горя каким-то холодным, изумрудным огнем. Темные, вьющиеся волосы выбились из-под вязаной шапки и прилипли к влажному лбу. Он смотрел не на нее, а как будто сквозь нее. Никакого сочувствия, только кривая, презрительная усмешка, адресованная скорее поверженным врагам, чем ей.       — Цела? — голос оказался сиплым. Это был не вопрос, а констатация факта. Формальность. Он уже повернулся, чтобы уйти.       — Да, — выдохнула Катя. — Спасибо!       Он резко остановился, словно споткнувшись об это слово. Развернулся обратно, сунув руки в карманы куртки так, что локти угловато торчали в стороны.       — Спасибо в карман не положишь, — бросил он, и в его тоне не было ни капли тепла. — Чё ты тут делаешь, студентка? Жить надоело?       От этого тона, от этого обвинительного ты, у Кати внутри снова похолодело. Минуту назад она была жертвой, а теперь чувствовала себя обвиняемой.       — Я домой шла, — процедила она, чувствуя, как страх сменяется раздражением.       — Через эту арку? — он кивнул в темноту. — Ночью? Смелая, что ли? Или у вас в институте не учат, что по чужим районам лучше не шастать? Второй парень, высокий, подошел ближе. У него были светлые, почти бесцветные брови и короткий ежик волос, а взгляд водянистых глаз пустой и совершенно равнодушный.       — Валер, да брось ты ее, — лениво бросил он. — Пошли, не наше дело.       — Слышь, погоди, — отрезал Валера, и его друг тут же замолк, но взгляд стал еще более колючим. Валера в два шага подошел к ней вплотную. От него пахло дешевым табаком, металлом и свежим потом. Он был ниже своего друга, но именно от него исходила та опасная и управляющая аура. Он не спрашивал, а требовал.       — С кем ходишь? — спросил он. Тот же вопрос, что и те отморозки, но здесь было иначе. Этот хотел знать, кто посмел бродить по его территории.       — Ни с кем, — отчеканила Катя, вздернув подбородок и пытаясь сделать голос твердым. — Я из авиационного, студентка. Мне до общаги пять минут идти. Я не обязана перед тобой отчитываться.       — Борзая, — констатировал Валера, глядя на нее в упор. Во взгляде не было ни восхищения, ни интереса, только раздражение человека, которого отвлекли от дел. — Не обязана она. Скажи спасибо, что мы тут проходили. Иначе валялась бы сейчас твоя умная тетрадка тут, а сама бы ты… — он не договорил, а только скривил губы. Мол, сама знаешь что.       Он присел на корточки. Не для того, чтобы помочь, как ей на секунду показалось, а чтобы поднять один из листков. Мельком глянул на формулы, написанные ее аккуратным почерком.       — Матанализ. — прочитал он, но не с любопытством, а с каким-то пренебрежением, как если бы держал в руках обертку от фантика. — Пустая трата времени, в жизни это не пригодится. В жизни пригождается совсем другое.       Он смял листок в кулаке.       Катя смотрела, как сложные формулы, теорема Абеля, над которой она корпела три часа, превращаются в бумажный комок, и внутри у нее закипела злость, пересилившая страх.       — Отдай! — она шагнула вперед, но Валера уже разжал кулак, позволив смятому листу упасть на грязный асфальт, прямо в лужу. — Зачем ты так?!       — Чтоб умнее была, — холодно пояснил он, поднимаясь. — И ноги делала, когда говорят. Маршрут смени, дура, сюда не ходи. В следующий раз не спасем. У нас своих дел по горло, чтобы еще за студентками бегать.       Парень тронул друга за плечо. Молча обозначил: пора. Валера кивнул ему, затем снова перевел взгляд на Катю. В этом взгляде не было ничего человеческого, только холодная, расчетливая сила, которая одним своим видом устанавливала границы.       — Усвоила? — спросил он без вопросительной интонации. — Иди отсюда.       Он развернулся и пошел прочь, засунув руки в карманы. Друг пошел рядом, высокий и бесцветный, как тень. Никто из них не обернулся. Катя осталась стоять на коленях над лужей, где плавал смятый листок с теоремой Абеля. Ее трясло от холода, от пережитого страха и от жгучей, несправедливой обиды. Этот бандит с лицом мальчишки только что спас ей жизнь, но вел себя так, будто она надоедливая муха, которую прихлопнули между делом.       Она подняла с земли промокший листок, грязные конспекты, и последнее, что зафиксировал ее воспаленный мозг, было имя, брошенное его другом.       Валера.       Спаситель и мучитель в одном лице, новая переменная в ее упорядоченной вселенной. И Катя, будучи отличницей, уже ненавидела эту переменную всей душой. Ненавидела за свой страх, за смятый конспект, за это унижение.