Мелисандра. Тайвин. Тирион

Тяжелая портьера командирского шатра в лагере у Зеленого Зубца колыхнулась, впуская внутрь прохладный вечерний воздух и глухой ропот ланнистерского войска. Тайвин Ланнистер сидел за массивным походным столом, на котором была разложена карта речных земель. В руке он держал распечатанное письмо Станниса Баратеона, скрепленное тяжелой печатью из сургуча цвета запекшейся крови. Лицо Хранителя Запада оставалось непроницаемым, словно высеченным из утеса, на котором стоял его родовой замок, но пальцы, сжимавшие пергамент, побелели от напряжения. В углу шатра, испуганно прижавшись друг к другу, сидели его внуки. Джоффри, лишенный королевских одежд, в грязной и помятой тунике, злился и тихо всхлипывал, размазывая грязь по лицу. Мирцелла безмолвно плакала, обняв маленького Томмена, который испуганно оглядывался по сторонам, не понимая, почему дед смотрит на них с таким леденящим, чужим равнодушием. Тайвин медленно опустил письмо на стол. Строки Станниса, бившие наотмашь своей сухой, безжалостной правдой, до сих пор стояли у него перед глазами. Новый король не оставил места для маневра, разбив все амбиции дома Ланнистеров одним ударом топора и палаческого ножа. — Они даже не бастарды, — негромко, почти про себя произнес Тайвин, и этот сухой, шуршащий звук заставил детей вздрогнуть. Он вспомнил издевательскую, леденящую насмешку, которой Станнис сопроводил этот живой груз в его лагерь. Новый государь не просто раскрыл грех Серсеи и Джейме; он швырнул его в лицо Тайвину, лишая Утес Кастерли даже тени законного повода для войны. Джоффри больше не был королем, он не был даже бастардом покойного Роберта, чьи права можно было бы защищать с мечом в руках. Он был лишь плодом безумного, противоестественного союза внутри одной семьи. Тайвин поднялся во весь рост, его высокая, подтянутая фигура отбросила длинную, зловещую shadow на холст шатра. Он подошел к детям и остановился, глядя на них сверху вниз. На его губах не было и следа отцовской или дедовской теплоты. В этих троих белокурых детях он теперь видел не продолжение своего величия, а памятник собственному недосмотру и величайшему позору своего дома. — Ну, Таргариены так поколениями жили, — жестко, с оттенком глубокого отвращения произнес Тайвин, обращаясь скорее к невидимым призракам прошлого, чем к плачущим внукам. — Они мешали кровь ради чистоты трона, считая себя выше богов и людей. Но от своих детей я этого не ожидал. Он вспомнил Джейме, своего золотого мальчика, рыцаря Королевской Гвардии, которого он так долго и упорно пытался сделать наследником Утеса. Теперь Джейме был оскоплен, превращен в личного стража при постели собственной сестры, которая стала женой Станниса. Станнис забрал Серсею, оставил ей изувеченного брата в качестве бездетного любовника и заставил Ланнистеров захлебнуться собственным позором. Весь Вестерос теперь знал, что Тайвин Ланнистер, мнивший себя самым могущественным человеком в королевстве, воспитал чудовищ. Джоффри поднял голову, в его глазах на мгновение вспыхнула прежняя капризная спесь, смешанная со страхом. — Дедушка... — жалобно протянул мальчик, протягивая руку к Тайвину. — Этот изменник Станнис... он убил сира Яноса, он схватил маму... ты должен собрать знамена! Мы должны сжечь Королевскую Гавань! Тайвин даже не дослушал. Он сделал полшага вперед и с размаху отвесил внуку тяжелую, хлесткую пощечину. Звук удара эхом разнесся под сводами шатра. Джоффри отлетел на ковер, схватившись за горящую щеку, и завыл от обиды и боли. Мирцелла и Томмен в ужасе забились в самый дальний угол. — Замолчи, щенок, — ледяным тоном оборвал его Тайвин, даже не глядя на упавшего мальчика. — У тебя больше нет имени, нет прав и нет короны. Ты — дистиллированно чистокровный Ланнистер, как написал мне твой новый государь. И это твоя единственная вина, за которую мы все теперь будем платить. Тайвин повернулся спиной к детям и подошел к выходу из шатра, где у входа застыли его верные гвардейцы. План кампании в Речных землях больше не имел смысла. Воевать за бастардов-инцестников против законного короля, которого теперь железной стеной подпирает спасенный Эддард Старк и весь Север, означало обречь дом Ланнистеров на полное и окончательное истребление. Станнис переиграл его, перехватив инициативу еще в зародыше, и теперь Тайвину предстояло принять самое тяжелое решение в своей жизни. Тайвин Ланнистер вернулся к столу, не обращая внимания на тихие всхлипывания детей. Он резко выдвинул тяжелый деревянный стул, сел и резким жестом пододвинул к себе чистый лист пергамента. Рука Хранителя Запада, обычно твердая и не знающая колебаний, на мгновение замерла над чернильницей. В голове старого льва до сих пор стучали слова Станниса Баратеона, выбивая из-под ног последнюю опору. Война, которую Тайвин так тщательно планировал, теперь потеряла всякий юридический и моральный смысл. Весь мир узнал, что Ланнистеры осквернили трон, а Станнис явил Вестеросу одновременно сокрушительную силу и извращенную, но безупречную с точки зрения закона милость. Тайвин обмакнул перо в чернила. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он собственноручно высекал на камне смертный приговор собственному величию, но гордость уступила место холодному выживанию. «Вашему Величеству Станнису из дома Баратеонов, первому этого имени, королю андалов, ройнаров и Первых Людей, лорду Семи Королевств и Защитнику Державы, — рука Тайвина не дрогнула, когда он выводил эти титулы, признавая новую реальность. — Утес Кастерли получил ваш королевский указ и живой груз, доставленный вашими верными людьми. Семь Королевств слишком долго пребывали в неведении, и я признаю, что грех, взрощенный в стенах моего собственного дома, осквернил имя покойного короля Роберта». Тайвин сделал паузу, глядя на сохнущие чернила. Черная полоса позора уже легла на его род, и теперь нужно было спасать то, что осталось от золота и влияния Запада. «Дом Ланнистеров склоняет голову перед законом и вашей непреклонной волей. Я подтверждаю, что дети Серсеи — Джоффри, Мирцелла и Томмен — прибыли в Утес Кастерли. Отныне они лишены каких-либо притязаний, имен и титулов, связанных с королевской кровью. Они останутся на Западе под моим строгим надзором и никогда не пересекут границы Речных земель. В знак моей верности короне и вашему новому союзу с моей дочерью, Утес Кастерли обязуется выплатить королевской казне половину долга, накопленного за годы правления Роберта, а также беспрепятственно поставлять продовольствие и фураж для вашей армии». Тайвин перевел взгляд на письмо Станниса, где упоминался Джейме. Мысль о том, что его первенец, его гордость и золотоволосый рыцарь теперь оскоплен и оставлен принудительным стражем у постели сестры, отозвалась глухой, яростной болью в груди старого лорда. Но Станнис оставил Джейме жизнь, а Серсею сделал королевой. Это был капкан, из которого Тайвин не мог вырваться без полного уничтожения своего дома. «Я благодарен Вашему Величеству за проявленное великодушие к моей дочери и сыну, — перо чуть сильнее вдавилось в пергамент, оставляя жирный след на слове "великодушие". — Мой сын Джейме продолжит нести службу так, как предписывает его долг гвардейца, а Серсея, я уповаю на это, родит вам истинного наследника, чья кровь будет чиста перед богами и людьми. Знамена Запада опускаются. Мои люди возвращаются за Зубец. Мы ждем ваших дальнейших приказов и готовы подтвердить нашу клятву верности на Железном троне, как только это потребуется». Тайвин отложил перо. Он не стал перечитывать написанное — этот текст горел в его памяти ярче каминного пламени. Старый лорд взял тяжелую печать Утеса Кастерли, обмакнул ее в кипящий желтый воск и с силой прижал к пергаменту. Лев Запада признал поражение, признал силу оленя в огненном сердце, и теперь эта бумага должна была лететь в Королевскую Гавань быстрее ветра, пока Эддард Старк не успел двинуть полки Севера на беззащитные границы Запада. * * * Покои королевы утопали в густых сумерках, сквозь которые едва пробивался багровый свет догорающих в камине поленьев. Серсея сидела на огромной дубовой кровати, поджав под себя ноги и завернувшись в тяжелое меховое покрывало. Рядом с ней, уставившись невидящим взглядом в темный потолок, лежал Джейме. Его лицо казалось восковой маской, а из-под наспех затянутых шелковых простыней все еще исходил резкий, сладковатый запах мейстерских мазей, смешанный с ароматом прижженной плоти. На столике у кровати лежала копия письма, полученного сегодня утром от Тайвина Ланнистера. Серсея перечитывала его столько раз, что строчки буквально выжглись в ее памяти. Отец предал их. Старый лев Утеса Кастерли, которого она всю жизнь считала несокрушимой скалой, умыл руки. Он признал их грех, согласился выплатить золото Станнису и запер ее детей в глуши Запада, лишив их даже права называться Ланнистерами. — Он бросил нас, Джейме, — мертвым, лишенным красок голосом произнесла Серсея, переводя взгляд на брата. — Наш великий отец просто откупился от Станниса. Ему плевать на то, что этот монстр сделал с тобой. Плевать на то, что моих детей вышвырнули, как паршивых псов. Джейме не шевельнулся, лишь его пальцы судорожно сжали край одеяла. Каждое глубокое дыхание отзывалось в его паху тупой, изнуряющей болью, которая напоминала о том, кем он теперь стал. Рыцарь, Цареубийца, первый клеймованный кастрат Королевской Гвардии. — Отец сделал то, что сохранит Утес, — сипло ответил Джейме, не поворачивая головы. — Станнис держит нас за горло. Если бы отец поднял знамена, Нед Старк ударил бы ему в спину. Мы проиграли, Серсея. Станнис забрал все, но оставил нам самое страшное — жизнь друг друга под его присмотром. Серсея медленно опустилась на подушки рядом с ним, осторожно, чтобы не причинить новой боли, положила голову ему на грудь. Она слышала, как ровно и тяжело стучит его сердце. Вся ее прежняя спесь, вся гордость золотого дома Ланнистеров испарилась, оставив лишь холодную, кристальную ненависть к человеку, который теперь управлял их судьбами. Двери покоев беззвучно отворились, и в комнату вошел Станнис Баратеон. На нем был простой кожаный колет поверх суконной туники, а в руках он держал зажженную свечу. Новый король остановился у подножия кровати, глядя на лежащих вместе брата и сестру с тем же выражением лица, с каким лорд осматривает свое покорное стадо. Он не выказал ни брезгливости, ни удивления. — Ваш отец оказался умнее, чем я думал, — Станнис поставил свечу на стол, прямо поверх письма Тайвина. — Он понимает язык закона и цифр. Первые телеги с золотом Запада уже пересекли Черноводную. Казна Роберта начинает дышать, а это значит, что у меня будет меньше поводов для недовольства вашей семьей. Серсея резко выпрямилась, ее зеленые глаза гневно блеснули в полумраке, но она промолчала, помня о страшной цене своего прошлого бунта. — Завтра малый совет утвердит указ о вашем браке со мной, — Станнис перевел холодный взгляд на Джейме, который с трудом приподнялся на локтях. — Сир Джейме, мейстер Пицель говорит, что ваша рана затягивается хорошо. С завтрашнего дня вы займете свой пост у дверей этих покоев. Вы будете охранять мою жену, пока она носит под сердцем моего ребенка. Закон должен соблюдаться во всем, до самого конца. * * * Тяжелый стук часов на башне Десницы отсчитал полночь, когда шаги Станниса за дверью так и не прозвучали. Серсея сидела на краю постели в тонкой сорочке из белого шелка, которая казалась ей сейчас саваном. За дверью, на своем новом посту, безмолвно застыл Джейме, чье присутствие за стеной отзывалось в ее сердце глухой, ноющей болью. Она ждала своего палача, приготовившись терпеть его холодные, расчетливые прикосновения ради выживания, но засов на дверях скользнул в сторону с совершенно чужим, мягким шорохом. В покои вошла не угловатая фигура короля. По ковру, шурша тяжелыми юбками цвета запекшейся крови, скользнула Мелисандра. Красная жрица держала в руках зажженную лампаду, которая отбрасывала на стены длинные, пляшущие тени, а в ее левой руке тускло поблескивал диковинный прибор — серебряная спринцовка с узким изогнутым носиком, наполненная мутной, густой жидкостью. Серсея вскочила с кровати, ее пальцы судорожно впились в шелк сорочки. В зеленых глазах королевы вспыхнул страх пополам с брезгливостью. — Что это значит? — хрипло спросила Серсея, отступая на шаг к изножью постели. — Где Станнис? Он прислал вместо себя храмовую шлюху? Мелисандра остановилась, поставила лампаду на ночной столик и посмотрела на Серсею без привычной торжествующей улыбки. В ее глубоких, темных глазах, обычно горевших фанатичным пламенем Владыки Света, сейчас отражалась лишь глухая, затаенная горечь женщины, которую лишили самого главного. Она бережно, словно величайшую святыню, держала серебряный сосуд, и ее пальцы едва заметно дрожали. — Станнис только мой, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнесла Мелисандра, и ее голос прозвучал как шелест сухой травы. — Он принадлежит свету и мне, его орудию. Он не желает когда-либо касаться твоего тела, королева, изменяя мне. Для него этот брак — лишь сухой пергамент и подписи лордов. Серсея замерла, переводя взгляд с бледного лица жрицы на серебряный носик спринцовки. Догадка, дикая и противоестественная, обожгла ее разум. — Но мы все в капкане законов наследования власти, — продолжала Мелисандра, делая шаг вперед. — Королевству нужен наследник с кровью Баратеонов и золотом Утеса, чтобы лорды Семи Королевств не подняли бунт. Закон Станниса требует сына, и этот сын будет рожден. Ложись, я впрысну тебе это для зачатия наследника, которого он дарит тебе, но — увы — не мне. Глаза красной женщины были полны неподдельной, глубокой тоски — она знала, что ее бог требует от нее этого унижения, обязывая отдать семя своего короля чужой, ненавистной женщине во имя великой цели. Но, несмотря на внутреннюю боль, ее руки действовали уверенно и безошибочно. Она подошла к кровати, властным жестом указывая Серсее на простыни. Серсея стояла неподвижно, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от этого изощренного, леденящего душу безумия. Станнис Баратеон перешагнул через все человеческие законы, превратив священное таинство брака в холодную, механическую процедуру, исполняемую руками его любовницы. Она посмотрела на дверь, за которой стоял ее изувеченный брат, и поняла, что у нее нет выбора. * * * Утреннее солнце едва пробивалось сквозь тяжелые портьеры, когда Серсея наконец открыла двери своих покоев. Джейме, всю ночь простоявший на страже без сна, резко повернулся к ней. Его лицо осунулось, под зелеными глазами залегли глубокие тени, а рука рефлекторно потянулась к рукояти меча, словно он ожидал увидеть за ее спиной худшее. Серсея выглядела бледной, но в ее осанке больше не было вчерашней обреченности. Она молча схватила брата за руку и увлекла внутрь, заперев засов на тяжелый замок. Она рассказала ему все, не упуская ни единой детали — от холодного серебряного носика храмового прибора до леденящих слов красной жрицы и той горечи, что горела в глазах Мелисандры. Джейме слушал ее, застыв посреди комнаты. На его губах заиграла странная, горькая улыпка, в которой смешались облегчение рыцаря и дикое изумление человека, столкнувшегося с фанатичной логикой нового короля. — Он оставил нам нас, потому что я ему не нужна, — тихо, но твердо произнесла Серсея, глядя брату прямо в глаза. — Он брезгует мной, Джейме. Для него я — лишь вывеска, законный сосуд для продолжения его династии. Но увы, ему нужен бесспорный наследник. И да, я рожу дитя, чьего права на трон никто не оспорит. Она замолчала, отвернувшись к окну, и уставилась на раскинувшийся внизу город. В ее голове, всегда занятой интригами и жаждой власти, шестеренки закрутились с новой силой. Страх и унижение прошлой ночи начали уступать место холодному, ланнистерскому расчету. Если Станнис никогда не прикоснется к ней, значит, ее тело принадлежит только ей и Джейме. Если ребенок, который зародится в ее чреве, будет бесспорным сыном Станниса по крови, лорды Вестероса склонят перед ним колени. Эддард Старк лично встанет на защиту этого дитя, ведь закон будет соблюден до последней капли. Станнис думал, что переиграл Утес Кастерли, но он сам вложил в ее руки самое мощное оружие — законного наследника Семи Королевств, которого она воспитает Ланнистером под самым носом у короля. — Да, я сделаю это! — с внезапным торжеством в голосе произнесла Серсея, резко повернувшись к брату. Джейме сделал шаг вперед и крепко, до хруста в костях, обнял ее, пряча лицо в ее золотых волосах. Он все еще чувствовал тупую боль внизу живота, но сейчас, удерживая сестру в своих руках, понимал, что Станнис Баратеон совершил свою первую и, возможно, самую роковую ошибку. Он оставил львов в одной клетке, думая, что вырвал им клыки, но они просто научились ждать. * * * Джейме прекрасно знал, как устроено человеческое тело. Ему случалось слышать рассказы наемников, вернувшихся из Эссоса, где кастрация была обычным ремеслом работорговцев. Умелый лекарь мог провести эту процедуру чисто, оставив мужчине лишь ровный шрам, который затягивался за пару лун и больше никогда не беспокоил. Но, лежа в предрассветной темноте и прислушиваясь к тянущей, изнуряющей боли в глубине паха, рыцарь отчетливо понимал: безъязыкий палач Илин Пейн не проявил криворукости. Королевский исполнитель лишь безупречно выполнил чужую, высшую волю. Этот тайный приказ — калечить так, чтобы боль осталась надолго, — исходил непосредственно от Станниса. Железный король не хотел просто лишить Цареубийцу возможности плодить бастардов. Ему нужно было, чтобы раскаленное железо и ножи повредили внутренние жилы, оставив глубокие, уродливые рубцы, способные ныть при каждом шаге, каждом толчке крови и каждом движении. Станнис умышленно обрек его на эту вечную, тихую пытку, чтобы Джейме до конца своих дней, с каждым вздохом и спазмом, помнил свою кару, свое преступление и свое новое место. Джейме лежал в темноте, слушая ровное дыхание Серсеи, и эта мысль казалась ему сейчас кристально ясной, как лед на Стене. Станнис Баратеон никогда не действовал под влиянием мимолетных чувств — за каждым его решением всегда стоял математический, леденящий душу расчет человека закона. Он отдал ему Серсею, формально назвав ту своей женой и королевой, и принял на себя перед всем Вестеросом тяжелый, позорный груз ущерба «рогоносца» бестрепетно, без единого колебания. Новый государь понимал, что этот брак необходим, чтобы удержать Утес Кастерли, получить золото Тайвина и родить бесспорного наследника престола руками Мелисандры. Его не волновали сплетни лордов и шепот за спиной, пока колеса государственного механизма вращались исправно. Но, забрав себе власть и подчинив Ланнистеров, Станнис взял плату болью с Джейме, пожалуй, именно за это. Железный король не мог позволить, чтобы Цареубийца вышел из этой истории победителем, получив любимую женщину безраздельно и безболезненно. Станнис узаконил присутствие Джейме в ее постели, превратил его в официального стража королевы, но через тайный приказ Илину Пейну он сделал так, чтобы за каждую минуту этого украденного счастья рыцарь расплачивался физическим страданием. Эта непрекращающаяся, ноющая боль в паху при каждом прикосновении к Серсее была личным налогом Станниса Баратеона — платой за то, что король терпел позор рогоносца ради блага Семи Королевств, пока истинные любовники медленно сгорали в своей золоченой клетке. * * * Девять месяцев пролетели в зловещем, удушливом покое Красного Замка. Серсея выносила ребенка, окруженная заботой лучших мейстеров и под круглосуточным надзором Джейме, который не отходил от дверей ее покоев ни на шаг. Но едва над колыбелью раздался первый пронзительный крик новорожденного мальчика, тяжелая дубовая дверь распахнулась. Вместе с пронизывающим, пахнущим морем ветром в комнату вошла Мелисандра, а за ее спиной безмолвной стальной стеной выстроились гвардейцы Станниса. Повитуха, испуганно вскрикнув, тут же передала окровавленный сверток в протянутые руки красной жрицы. Серсея, истощенная родами и тяжело дышащая среди пропитанных потом простыней, рванулась вперед, протягивая дрожащие руки к сыну. — Отдай... Отдай его мне! — хрипло закричала королева, и в ее голосе прозвучало дикое, звериное отчаяние матери. — Станнис! Это мой сын! Джейме, убей ее! Джейме мгновенно обнажил меч, сделав шаг вглубь покоев, но четыре тяжелых арбалета латников Баратеона тут же уставились ему прямо в грудь, заставляя рыцаря застыть на месте. Из тени за спинами солдат медленно вышел сам Станнис. На его плечах лежал тяжелый плащ, а лицо оставалось холодным и безучастным, словно высеченным из камня Драконьего Камня. — Этот ребенок — законный наследник Железного трона, — Станнис даже не посмотрел на Серсею, его взгляд был прикован к младенцу в руках жрицы. — В его жилах течет кровь оленя, и он будет воспитан в истинной вере и покорности закону. С первого дня. Твое влияние, Серсея, закончилось в ту секунду, когда он покинул твое чрево. Ты исполнила свой долг перед короной, больше ты ему ничего не должна. Мелисандра бережно прижала кричащего мальчика к своей багровой тунике, и на ее бледном лице впервые за долгие месяцы появилась торжествующая, фанатичная улыбка. Она развернулась и, не произнося ни слова, покинула покои королевы, унося с собой будущее дома Баратеонов. Серсея рухнула обратно на подушки, ее ногти скребли по дорогому шелку, а из груди вырвался глухой, надрывный вой. Последняя иллюзия Ланнистеров — надежда воспитать под носом у короля своего собственного льва — была растоптана железным сапогом Станниса, который просчитал их шаги задолго до того, как они успели их сделать. Станнис сделал еще шаг к постели, тяжело опершись ладонями о резное деревянное изножье. Крик младенца уже затих где-то в глубине коридоров твердыни Мейгора, но в комнате все еще витал тяжелый дух крови и мейстерских притирок. Король смотрел на Серсею сверху вниз, и в его темных глазах не было ни капли сочувствия, лишь сухой, безжалостный расчет судьи, зачитывающего приговор. — Прекрати эти крики, Серсея, — негромко, но так отчетливо произнес Станнис, что королева мгновенно замолчала, судорожно глотая воздух. — Они тебе не помогут. Закон суров, но он ограждает королевство от грязи. Мой сын не будет осквернен ядом Утеса Кастерли. Он медленно повернул голову в сторону Джейме, который все еще стоял под прицелом арбалетов, тяжело дыша и сжимая рукоять меча побелевшими пальцами. Станнис задержал на нем взгляд ровно на столько, чтобы Цареубийца почувствовал, как тонкая нить, на которой висит его жизнь, натянулась до предела. — Ты всегда можешь потерять брата, — Станнис снова перевел взгляд на бледное лицо жены. — Достаточно одного твоего неверного взгляда, одного шепота в темноте или одной глупой записки, отправленной на Запад. И твой отец не защитит сына, покрывшего его позором. Тайвин Ланнистер — человек дела, он умеет считать золото и ценит силу. Своих внуков он запер в замке, потому что они бесполезны. Из-за кастрата он не двинет армию. Серсея судорожно впилась пальцами в простыни, ее губы дрожали, но она не смела перебить короля. Вся ее былая спесь разбивалась о каменную уверенность этого человека. Она понимала, что Станнис говорит чистую, леденящую правду: отец никогда не станет рисковать благополучием дома ради изувеченного Джейме. — Береги то, что я тебе позволил оставить, — Станнис выпрямился, заложив руки за спину. — Я оставил тебе его общество. Я оставил тебе жизнь. Это больше, чем заслуживает изменница и блудница. Я не ищу твоей любви, но не потерплю предательств и игр за спиной. Мой десница, Эддард Старк, следит за каждым шагом в этом замке. Живи той жизнью, которую я тебе отмерил, и молись Владыке Света, чтобы твой брат исправно нес свою службу у твоих дверей. Король резко повернулся и направился к выходу. Латники с Драконьего Камня безмолвно двинулись за ним, плавно опустив арбалеты. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, оставив брата и сестру в давящей, удушливой тишине опустевших покоев. Как только тяжелый засов снаружи встал на место, Джейме медленно опустил меч. Оружие со звоном скользнуло в ножны, и этот звук показался в удушливой тишине покоев погребальным звоном. Он подошел к кровати, на которой лежала Серсея, и бессильно опустился на колени прямо на холодные каменные плиты, положив голову на ее испачканное родовой кровью одеяло. Его плечи, обычно расправленные и гордые, теперь казались сгорбленными под неподъемной тяжестью. Серсея не плакала. Ее глаза, сухие и воспаленные, неотрывно смотрели на закрытую дверь, за которой только что исчез их новорожденный сын. Пальцы королевы медленно потянулись к волосам брата, запутываясь в поредевших, потускневших золотых локонах. Внутри нее выгорело все: и ярость, и былая гордость, и даже та слепая ланнистерская спесь, которая годами вела ее вперед. Осталась лишь леденящая ясность. — Мы даже не можем бежать к отцу, — безжизненным, надломленным шепотом произнесла Серсея, и этот звук заставил Джейме вздрогнуть. — Он не потерпит нас — вместе. Для него мы теперь не гордость дома Ланнистеров, а ходячее напоминание о величайшем позоре. Стоит нам переступить порог Утеса, как он разведет нас по разным башням, если не прикажет тайно отравить тебя, чтобы смыть пятно со своего имени. Джейме поднял голову и посмотрел на нее. В его зеленых глазах отражалось то же глухое, безвыходное понимание. Станнис связал их по рукам и ногам не цепями, а их собственной противоестественной привязанностью. Настоящая свобода для них теперь означала немедленную смерть или вечную разлуку. — Мы можем продолжать это... только здесь, — Серсея перевела взгляд на его осунувшееся лицо и горько, едва заметно улыбнулась одними губами. — Под прицелом его арбалетов, под надзором его праведного десницы Старка. Станнис прав. Его великодушие — единственное, что у нас осталось. Он оставил мне тебя, а тебе меня, потому что знает: вне этих стен мы погибнем друг без друга. Джейме судорожно вздохнул, чувствуя, как внизу живота вновь просыпается тупая, пульсирующая боль — напоминание о цене, которую они уже заплатили за право оставаться рядом. Он протянул свои руки, обтянутые в помятые латные рукавицы, бережно обнял ее за плечи и прижал к себе, пряча лицо в изгибе ее шеи. В этой темной, запертой комнате, посреди замка, который больше им не принадлежал, два последних льва Утеса Кастерли окончательно признали над собой волю железного короля. * * * Джейме медленно повернул голову, всматриваясь в тонкий профиль Серсеи, спящей на его плече. В предрассветных сумерках, когда весь Красный Замок еще спал, логика покойного короля Станниса Баратеона предстала перед ним во всей своей сокрушительной, пугающей полноте. Этот человек действительно взял безупречную, равную плату с них обоих, разделив наказание за их многолетний грех с точностью судебных весов. С Серсеи он взял плату её четвертым ребенком — законным наследником Стефоном, которого у нее отобрали прямо с родильного ложа, лишив мать даже права прикоснуться к сыну. Король высушил её ланнистерскую гордыню, превратив королеву в безмолвный сосуд для продолжения чужой династии. С Джейме же Станнис взял плату вечной, изнуряющей физической болью, которая через тайный приказ Илину Пейну теперь сопровождала каждое движение и каждую ночь с сестрой. Железный государь запер их в одной комнате, лишив будущего, но заставив ежеминутно платить за свое присутствие здесь. Но среди этого ада, среди шрамов и утерянного величия Утеса Кастерли, внутри Джейме жило одно глубокое, нерушимое чувство, о котором он никогда не говорил вслух. Единственное, за что Цареубийца был действительно, до глубины души благодарен Станнису — за то, что тот никогда не касался Серсеи сам. Праведный король брезговал телом изменницы и остался верен своей красной жрице, доверив процедуру зачатия серебряному прибору Мелисандры. Станнис забрал у них власть, имя и детей, но он не осквернил их тайный союз чужими прикосновениями, позволив Серсее до самого конца принадлежать только одному мужчине. И за эту извращенную, холодную милость Джейме Ланнистер готов был терпеть свою боль до самого последнего вздоха. * * * Тяжелые двери королевских покоев отворились с резким, сухим стуком, нарушив привычную тишину, в которой Джейме и Серсея проводили свои долгие дни. По ковру, тяжело и неровно ступая маленькими ногами, покатился Тирион Ланнистер. Бес приехал в Королевскую Гавань в качестве официального посланника Утеса Кастерли, неся с собой новые заверения Тайвина в верности и первые отчеты о выплатах в казну. На нем был роскошный, расшитый золотом камзол, а на губах блуждала та самая едкая, безжалостная усмешка, которой он годами защищался от презрения собственной семьи. Джейме, застывший у дверей в своей белой мантии, даже не шелохнулся, лишь его пальцы чуть сильнее сжали рукоять меча. Серсея, сидевшая у окна с шитьем, медленно подняла голову, и в ее глазах вспыхнула былая, ядовитая ненависть. — Ты приехал поиздеваться, карлик? — ледяным тоном спросила Серсея, не вставая с места. — Отец прислал своего любимого урода, чтобы посмотреть на наши руины? Тирион остановился посреди комнаты, заложив руки за спину, и смерил брата долгим, оценивающим взглядом. В его больших глазах смешались искренняя жалость и многолетняя обида на красавца-брата, который всегда был любимцем отца. Карлик качнул головой, и его усмешка стала еще шире, обнажив неровные зубы. — На руины? О нет, милая сестра, я приехал восхититься гением нашего нового короля, — Тирион повернулся к Джейме, бесцеремонно разглядывая его осунувшееся лицо и то, как неестественно прямо рыцарь держит спину, словно пытаясь скрыть непрекращающуюся боль. — Знаешь, Джейме, я всегда думал, что Станнис Баратеон — просто упрямый сухарь, умеющий только скрипеть зубами и цитировать своды законов. Но то, что он сделал с тобой... Это поэзия. Жестокая, выверенная стальная поэзия. Джейме промолчал, но на его челюсти проступили желваки. Сухой шорох его белого плаща прозвучал в тишине как предупреждение. — Наш великий отец в Утесе рвет и мечет, но исправно шлет золото в столицу, — продолжал Тирион, расхаживая по комнате и бесцеремонно трогая пальцем дорогие безделушки на столе. — Он признал, что Станнис проявил высшую степень... королевского милосердия. Он оставил тебя... при своей королеве... как болонку в покоях, чтоб леди не скучала от невнимания мужа. Серсея вскочила, выронив шитье на пол, ее лицо пошло красными пятнами от ярости. — Замолчи! Замолчи, грязный выродок! — закричала она, делая шаг к брату. — А разве я не прав? — Тирион резко повернулся к ней, и его голос потерял шутливый тон, став жестким и холодным. — Вы оба мнили себя львами, которые выше законов людей и богов. Вы наплодили ублюдков, подсунули их Роберту и думали, что золото отца вечно будет прикрывать ваш позор. Теперь Джоффри и Томмен учатся ловить рыбу на Западе под надзором деда, твой сын от Станниса сосет грудь кормилицы в храме красных фанатиков, а Цареубийца... Цареубийца больше не может продолжить свой великий род. Станнис прав, Серсея. Он дал вам ровно то, чего вы заслуживаете — друг друга, но без будущего. И вы будете сидеть здесь, в этой золоченой клетке, и радоваться, что вас не вздернули на площади перед септой. Джейме медленно отнял руку от рукояти меча и сделал один спокойный шаг вперед, выходя из тени дверного проема. На его лице не отразилось ни гнева, ни той ярости, которую Тирион так привык видеть у уязвленных Ланнистеров. Белая мантия Королевской Гвардии мягко скользнула по его плечам, и в этом движении, несмотря на пережитое, все еще угадывалась былая грация лучшего фехтовальщика Вестероса. Рыцарь посмотрел на карлика сверху вниз, и его зеленые глаза оставались пугающе глубокими и чистыми. — Ты прав, Тирион, — негромко и удивительно ровно произнес Джейме, и от этого спокойного тона Серсея изумленно застыла, так и не договорив своего проклятия. — Станнис действительно поэт. И он действительно оставил меня здесь как болонку. Но знаешь, в чем разница между породистой болонкой и диким зверем? Болонка сыта, она сидит в тепле, и ей больше не нужно доказывать всему миру свою свирепость. Рыцарь подошел к столу, у которого стоял карлик, и оперся здоровой рукой о деревянную столешницу, заставив младшего брата чуть отстраниться под тяжестью своего взгляда. — Я годами носил золото и славу, как щит от того, что меня все вокруг считали предателем и клятвопреступником, — продолжал Джейме, и в его сиплом голосе проступила пугающая, искренняя легкость. — Отец требовал от меня быть наследником, которого я никогда не хотел из себя изображать. Лорды требовали от меня благородства, которого сами не имели. Станнис забрал у меня то, что тяготило меня сильнее всего — будущее дома Ланнистеров, за которое отец готов был перегрызть горло половине мира. Теперь этого будущего нет. И у отца больше нет на меня планов. Тирион на мгновение потерял свою едкую уверенность, его разномастные глаза расширились, улавливая страшную, противоестественную правду в словах брата. Он ждал увидеть сломленного, раздавленного кастрата, но перед ним стоял человек, который посреди своего кошмара обрел зловещий покой. — Да, я буду охранять покои королевы, — Джейме едва заметно повернул голову в сторону Серсеи, и на его искусанных губах появилась мягкая, почти нежная улыбка. — Я буду открывать ей двери, буду подавать ей вино и буду делить с ней эти ночи, когда королю будет угодно молиться своей жрице. Станнис думает, что наказал нас, лишив наследства. Но на самом деле он запер нас в раю, где нам больше никто и никогда не сможет помешать быть вместе. Так что передай отцу, когда вернешься: его золотой мальчик наконец-то счастлив на своем месте. Даже если это место — у ног Баратеона. Серсея стояла неподвижно, затаив дыхание, пока слова брата тяжелым эхом разносились под каменными сводами покоев. Вся ярость, кипевшая внутри нее мгновение назад, внезапно улеглась, сменившись странным, доселе незнакомым ей чувством защищенности. Она смотрела на Джейме, на его прямую спину в белом плаще, и впервые видела его не просто пылким любовником или послушным исполнителем ее капризов, а настоящей скалой. Он взял их общий позор, их увечье и трагедию, и одним мановением руки превратил это в неприступную крепость. Тирион молча переводил взгляд с брата на сестру. Едкая насмешка окончательно сползла с его лица, оставив лишь выражение глубокого, растерянного изумления. Поняв, что его яд не подействовал, карлик лишь коротко и сухо кивнул, развернулся и, тяжело переваливаясь, покинул комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Как только засов снаружи с глухим стуком встал на место, Серсея сделала шаг вперед. Она подошла к Джейме со спины и медленно, бережно обняла его, прижавшись щекой к жесткой ткани его белой мантии. Ее пальцы судорожно сплелись на его груди. — Ты действительно так думаешь? — тихо, почти испуганно спросила она, всматриваясь в его профиль. — Ты действительно счастлив здесь, со мной... после всего, что этот мясник с тобой сделал? Она вспомнила все свои прежние страхи: страх перед гневом отца, страх перед разоблачением Роберта, страх перед потерей власти и влияния. Все это годами держало ее в постоянном, изнуряющем напряжении. Теперь Станнис забрал у них всё, что можно было отнять, лишив их будущего, но вместе с тем избавил и от самого главного — от необходимости вечно лгать, прятаться и соответствовать чужим ожиданиям. В этой отрезанной от мира комнате они наконец-то остались предоставлены сами себе. * * * Тирион Ланнистер сидел в полумраке своей временной канцелярии в башне Десницы. Перед ним на дубовом столе горела одинокая сальная свеча, выхватывая из темноты лист дорогой пергаментной бумаги и массивный перстень с печатью в виде львиной головы. Карлик обмакнул перо в чернильницу, на мгновение задумался, глядя на пляшущий язычок пламени, и на его губах снова появилась та самая горькая, изрезанная морщинами усмешка. Он вспомнил лицо Джейме в белой мантии, его пугающе спокойные зеленые глаза и ту жуткую, блаженную покорность, с которой брат принял свой новый статус королевского кастрата при постели собственной сестры. Станнис Баратеон не просто сломал Ланнистеров; он вывернул их наизнанку, заставив гордых львов радоваться своим ошейникам. Тирион прижал пергамент ладонью и начал быстро, размашисто писать, направляя каждое слово прямо в сердце старого лорда Утеса Кастерли. «Отец, — чернила ложились густо и ровно. — Моя миссия в Королевской Гавани завершена, и первые отчеты о золоте, отправленном Станнису, уже должны быть у тебя на столе. Но я пишу тебе не о цифрах. Я только что навестил наших... царственных затворников в твердыне Мейгора. Наш новый король оказался куда более изощренным палачом, чем все мы думали. Он не просто запер Серсею и Джейме в одной клетке — он лишил их возможности когда-либо из нее выбраться, и, что самое страшное, они нашли в этой клетке свой покой. Джейме просил передать, что он наконец-то счастлив. Твой золотой мальчик больше не вернется на Запад, у него больше нет амбиций, и у него больше никогда не будет детей». Тирион сделал паузу, обмакнул перо еще раз и откинулся на спинку стула. В его разномастных глазах вспыхнул злой, торжествующий огонек. Вся его жизнь была борьбой за крохи отцовского внимания, за право считаться настоящим Ланнистером, а не позором семьи. И теперь, по иронии судьбы, Станнис Баратеон одним хирургическим надрезом перекроил всю генеалогию Запада. «Теперь я твой наследник, отец, — перо с сухим треском поползло по бумаге, выписывая эти роковые слова. — Уж какой есть. Твой старший сын оскоплен и служит болонкой у юбки королевы, лишенный всякого права на наследование Утеса Кастерли по всем законам людей и богов. Разумеется, у тебя все еще есть выбор. Ну, конечно, если ты мне предпочтешь детей, являющихся плодами инцеста. Ты можешь попытаться сделать своими преемниками Джоффри или Томмена, которых Станнис милостиво выслал тебе под конвоем. Но тогда весь Вестерос до скончания веков будет помнить, что Утесом правят дистиллированные ублюдки, чье происхождение стало главной шуткой во всех тавернах от Дорна до Стены. Кажется, пришло время признать, что твоя единственная надежда сохранить имя Ланнистеров теперь ходит на коротких ногах и пьет слишком много вина». Тирион закончил писать, аккуратно сложил пергамент в несколько раз и взял в руки палочку желтого воска. Поднеся ее к пламени свечи, он капнул густой жидкостью на стык бумаги. Тяжелый перстень с львиной головой с глухим стуком опустился на воск, запечатывая это послание, которое должно было окончательно разрушить остатки иллюзий Тайвина Ланнистера. * * * В утреннем полумраке замка Утес Кастерли было прохладно и пахло морем. Тайвин Ланнистер сидел у себя в кабинете, где высокие окна выходили на бескрайний Закатный океан. Перед ним на гладкой дубовой столешнице лежало распечатанное письмо Тириона, скрепленное колотым желтым воском. Текст, написанный размашистым и едким почерком карлика, Хранитель Запада перечитал лишь единожды. Ему не нужно было вчитываться дважды, чтобы понять: каждый слог в этом послании был правдой, отсекающей любые пути к отступлению. Лицо старого лорда оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, но в глубине его бледных глаз застыла глухая, леденящая ярость. Станнис Баратеон не просто разбил его армию без единого сражения; он уничтожил то, ради чего Тайвин жил последние тридцать лет — величие и безупречное имя дома Ланнистеров. Джейме, его золотой мальчик, его гордость и надежда Утеса, превратился в бездетного евнуха, довольного своей позорной долей у постели сестры. — Уж какой есть... — негромко, едва слышно повторил Тайвин слова карлика, и его сухой голос прозвучал под сводами комнаты как треск ломающейся сухой ветки. Он перевел взгляд на семейное древо, раскинувшееся на огромном гобелене у стены. Линия Джейме была оборвана. Станнис хирургически точно вырезал саму возможность продолжения его рода. Вариант с внуками, которые сейчас безвылазно сидели в дальнем крыле замка под бдительным присмотром гвардейцев, Тайвин отверг сразу же, как только они переступили порог его лагеря. Сделать своим преемником Джоффри — безумного плода греха, чье имя теперь стало синонимом позора во всех тавернах Семи Королевств — означало добровольно признать поражение и отдать Утес на растерзание соседям. Лорды Запада никогда не склонят колени перед бастардом от инцеста. Тайвин медленно поднялся, подошел к камину и бросил пергамент Тириона прямо в тлеющие угли. Бумага мгновенно почернела, свернулась и вспыхнула ярким, желтым пламенем, унося с собой издевательские строки младшего сына. Старый лев долго смотрел, как огонь пожирает пепел, прежде чем повернуться к столу. Судьба сыграла с ним самую злую шутку. Тот, кого он всю жизнь презирал, кого винил в смерти своей любимой Джоанны и чье существование считал личным оскорблением, остался единственным чистокровным, законным Ланнистером, способным удержать власть на Западе. Тирион был уродлив, он пил слишком много вина и тратил золото на шлюх, но у него был острый ум его отца и, что самое главное, его кровь была чиста перед законами Вестероса. Станнис загнал Тайвина в угол, где выбирать приходилось между полным забвением рода и признанием Беса своим единственным преемником. Тайвин подошел к дверям и резко распахнул их, вызвав испуганный шорох стражников в коридоре. — Снарядите ворона в Королевскую Гавань, — ледяным тоном приказал он командиру гвардии, даже не глядя на него. — Передайте Тириону Ланнистеру, что я жду его в Утесе Кастерли. Пусть сворачивает свои дела при дворе Станниса. Ему пора учиться управлять тем, что теперь по праву принадлежит ему.