Преступление Джоффри

В покоях королевы царил глубокий полумрак, разгоняемый лишь редкими всполохами умирающего в камине пламени. Серсея лежала на груди Джейме, перебирая пальцами его потускневшие золотые волосы. В этой тишине, отрезанной от остального мира тяжелым наружным засовом, они могли не таиться. Джейме лежал неподвижно, его дыхание было ровным, но каждый раз, когда он пытался повернуться, его тело едва заметно вздрагивало от глубокой, притаившейся в паху боли. Станнис лишил его будущего, но оставил им это ложе. — Ты изувечен, — тихо произнесла Серсея, и ее голос прозвучал в темноте без былой истерики, со странным, леденящим спокойствием. — Но у нас уже есть дети. Трое наших детей, Джейме. Живых, чистокровных Ланнистеров, которых отец запер в Утесе Кастерли. Джейме не ответил сразу, лишь его рука сильнее сжала ее плечо, прижимая к себе. Он понимал, о чем она говорит. Письмо отца, переданное Тирионом, ясно дало понять: старый лев признал карлика единственным законным наследником Запада, а Джоффри, Мирцеллу и Томмена вычеркнул из своей жизни, как досадную ошибку. — Отец не вечен, — Серсея приподнялась на локтях, вглядываясь в зеленые глаза брата, в которых отражался слабый блеск углей. — Он стареет. Каким бы всемогущим он ни казался, его время уйдет. И когда Утес останется без него, хозяином там станет Тирион. Карлик умен, но он слаб. Он не станет убивать наших детей. Какова будет их судьба, Джейме? Как нам позаботиться о них отсюда, из нашей клетки? Джейме вздохнул, и его взгляд устремился в балдахин над кроватью. Теперь, когда с него спало бремя великих амбиций Тайвина, он видел вещи гораздо отчетливее, чем прежде. Станнис думал, что полностью обезопасил свой трон, но он оставил детей в живых, а Тайвину не суждено было жить вечно. — Мы не можем послать им армию, Серсея, — негромко ответил Джейме, поворачивая к ней голову. — И не можем сбежать к ним. Наш единственный путь — это время. Станнис крепок, но его фанатизм и его красная жрица рано или поздно настроят против него половину лордов. Нам нужно, чтобы наши дети просто дожили до смерти отца. Как бы он ни ненавидел нас, он не предаст. Когда отца не станет, я смогу договориться с братом. Он даст Джоффри земли, а Мирцелле и Томмену — достойные браки на Западе, вдали от взоров Станниса. Серсея медленно опустила голову обратно на его грудь, слушая стук его сердца. Перспектива больше не казалась ей столь беспросветной. У нее отняли корону, отняли новорожденного сына, но у них осталась тайная, нерушимая связь и трое детей, которые подрастали на Западе. Им оставалось только играть роль покорных слуг, копить золото, которое отец исправно слал в столицу, и ждать, пока время сделает свою работу с Тайвином Ланнистером и Станнисом Баратеоном. * * * Серсея медленно скользнула ладонью вниз по его животу, нащупывая пальцами грубые, стянутые шрамы от палаческого клейма. Джейме резко втянул воздух сквозь зубы и замер, его тело невольно напряглось под ее прикосновением. Прошло уже много месяцев, но эта липкая, пульсирующая боль никуда не ушла — она просто притаилась глубоко внутри, напоминая о себе при каждом резком движении. — Больно? — прошептала она, прижимаясь губами к его обнаженному плечу. — Немного, — сипло ответил Джейме, заставляя себя расслабиться. — Мейстер Пицель не солгал Станнису. Отрезано только то, что дарует жизнь. Функция сохранилась, Серсея. Я все еще твой рыцарь. Все еще твой мужчина. Он перехватил ее инициативу, властно притянул ее к себе и перевернулся, нависая над ней в полумраке постели. Его движения были более осторожными, чем в прежние годы, лишенными былой яростной стремительности, но в них появилось нечто новое — тяжелая, осознанная тяга людей, у которых отняли весь мир, оставив только эти простые, потаенные часы. Когда их тела соединились, Джейме снова почувствовал этот глухой, тянущий спазм — цену, которую Станнис заставил его заплатить за право находиться в этой комнате. Ему всегда было немножко больно теперь. Эта боль сопровождала каждое движение, каждый толчок, каждый вздох, превращая их близость в своеобразный ритуал, где экстаз намертво переплетался со страданием. Но эта же боль служила лучшим доказательством того, что они живы. Серсея крепко обхватила его ногами за пояс, всматриваясь в его искаженное судорогой лицо. Она видела эту каплю пота на его лбу, видела, как он сжимает челюсти, чтобы не выдать себя ни единым стоном. И эта новая, надломленная сила Джейме восхищала ее сильнее, чем его прежняя, безупречная золотая красота. Станнис сделал их тайный союз еще более темным, плотным и неразрывным. Каждая вспышка боли в теле Джейме лишь сильнее разжигала их общую ненависть к королю и их общую, безумную верность друг другу. Боль больше не была его врагом, она стала его тенью. Джейме лежал во тьме, слушая ровное, глубокое дыхание Серсеи на своем плече, и вглядывался в очертания балдахина, которые едва угадывались в наступающих предрассветных сумерках. В паху тупо, привычно ныло — Станнис оставил ему этот след, как клеймо на племенном скоте, чтобы он никогда, ни на одну секунду своего существования не забывал, кто здесь хозяин. «Рыцарь Королевской Гвардии, — горько усмехнулся про себя Джейме, переводя взгляд на свои руки. — Первый кастрат в белом плаще со времен основания ордена. Какая ирония». Раньше вся его жизнь была сплошным бегом. Он бежал от ожиданий отца, который видел в нем безупречного лорда Утеса; бежал от шепота за спиной, проклинавшего его за смерть Безумного Эйриса; бежал от страха, что их с Серсеей тайна однажды выплывет наружу и погубит детей. Он вечно держал руку на рукояти меча, готовый драться со всем миром ради права быть Ланнистером, быть золотым мальчиком Вестероса. Станнис Баратеон лишил его этого бега одним росчерком палаческого ножа. «Он думает, что сломал меня, — размышлял Джейме, и на его губах появилась слабая, едва заметная в темноте улыбка. — Он не знает, что мужчина любит не тем, что лежит в железной лохани под столом Илина Пейна». Эта непрекращающаяся, глухая боль, которая теперь сопровождала каждую их встречу с сестрой, парадоксальным образом принесла ему долгожданное освобождение. Отец отказался от него, вычеркнул из завещания и сделал наследником Тириона. И это было лучшим, что Тайвин Ланнистер мог сделать для своего старшего сына. Больше не нужно было соответствовать величию Утеса Кастерли. Больше не нужно было вести полки на убой ради амбиций старого льва. Все обязательства, все долги крови перед домом Ланнистеров были выплачены там, в сырых казематах, когда раскаленное железо коснулось его кожи. «Мы в капкане, это правда, — подумал Джейме, осторожно, стараясь не тревожить ноющую плоть, поправляя меховое одеяло на плече Серсеи. — Но это наш капкан. Станнис дал мне законное право стоять у этих дверей. Он сам приказал мне охранять королеву круглые сутки. Он запер меня в ее постели, думая, что это пытка. О семеро, если бы покойный Роберт узнал, что его праведный брат самолично узаконил присутствие Цареубийцы в королевской спальне, он бы перевернулся в своей могиле». Джейме закрыл глаза. Наступающий день обещал быть долгим — ему снова предстояло надеть белую броню, выйти за порог и часами стоять без движения, слушая шаги слуг. Но теперь у него была цель. Простая, понятная цель, лишенная былой рыцарской спеси. Дождаться, пока время источит Станниса. Дождаться, пока Тайвин уйдет в иные миры, оставив Утес Тириону. Сохранить Серсею и сберечь детей, которые подрастали на Западе под надзором деда. «Пусть Станнис молится своему огненному богу и строит идеальное королевство, — была его последняя мысль перед тем, как дремота окончательно сморила его. — Закон теперь на его стороне, но время... время всегда принадлежало тем, кто умеет терпеть боль». * * * Тяжелый засов королевских покоев со скрипом отошел в сторону, и один из верных гвардейцев Станниса безмолвно протянул Джейме небольшой свиток, скрепленный сургучной печатью в виде маленькой, изрезанной трещинами львиной головы. Джейме мгновенно узнал личный знак Тириона. От этого письма не веяло официальным тоном канцелярии Утеса Кастерли — пергамент был помят, а воск наложен спешно, словно отправитель едва сдерживал дрожь в пальцах. Джейме запер дверь изнутри и подошел к Серсее, которая сидела у камина, укутавшись в шаль. Увидев свиток в руках брата, она напряглась, и в ее зеленых глазах мелькнула застарелая тревога. Джейме сломал печать и развернул пергамент. Строки Тириона, обычно ровные и ироничные, на этот раз были небрежными, размашистыми, местами залитыми чернильными кляксами. По мере того как рыцарь вчитывался в текст, его лицо бледнело, а пальцы, сжимавшие бумагу, начали мелко дрожать. Внизу живота, словно в ответ на страшную весть, вновь проснулась тупая, пульсирующая боль. — Что там, Джейме? — Серсея поднялась с кресла, сделав шаг к нему. — От кого оно? От отца? Из Утеса? Что с детьми? Джейме не смог произнести ни слова. Он просто протянул ей лист, и его рука бессильно опустилась вдоль бедра, задев рукоять меча. Серсея выхватила пергамент. Ее взгляд заметался по строчкам, выхватывая страшные, безумные слова младшего брата. Тирион писал без прикрас, с той прямотой, на которую способен только человек, увидевший крушение собственного дома. «Джейме, Серсея, — писал карлик. — Наш отец только что казнил Джоффри. Собственноручно, во дворе Утеса Кастерли, перед лицом выстроенных гвардейцев. Мальчишка совсем потерял разум в своей ссылке. Вчера ночью он пробрался в покои Мирцеллы и взял её силой. Когда стража выволокла его к отцу, Джоффри даже не пытался отпираться. Он смотрел на Тайвина Ланнистера со всей той капризной безумной спесью, которую вы в него заложили. И последние слова мальчишки, прежде чем лезвие коснулось его шеи, были: "А чем мы хуже родителей?" Отец не стал слушать мейстеров и не ждал суда. Он выхватил меч и прекратил это безумие на месте. Мирцелла жива, но заперта в септе замка, она не произносит ни слова. Томмен испуган до смерти. Я пишу это, потому что отец заперся в своих покоях и никого не принимает. Наш род проклят, брат и сестра. И Станнис Баратеон, боюсь, знал об этом с самого начала». Пергамент выпал из ослабевших пальцев Серсеи и медленно спланировал на ковер, прямо к ногам Джейме. Из ее груди вырвался страшный, задушенный хрип, который не был похож ни на плач, ни на крик. Она покачнулась, и если бы Джейме не успел подхватить её, королева рухнула бы на каменные плиты. Она судорожно вцепилась ногтями в его белую мантию, задыхаясь от осознания того, что их собственный грех, их собственная потаенная любовь, которую они считали своей высшей тайной, проросла ядовитыми шипами в их первенце. Джоффри просто повторил то, что видел в их глазах. Он довел логику их союза до абсолютного, уродливого финала, и Тайвин Ланнистер, всю жизнь положивший на алтарь безупречного имени своего дома, не выдержал этого последнего, сокрушительного удара. Станнис вернул Ланнистерам их чистокровное потомство, и это потомство сожрало само себя изнутри. Джейме молча сжимал Серсею в объятиях, пока она судорожно всматривалась в размашистые строчки Тириона. Страшный смысл написанного наконец дошел до нее во всей своей леденящей полноте. Текст карлика не оставлял места для сомнений. Джоффри, запертый в Утесе Кастерли после того, как Станнис разоблачил его происхождение и лишил престола, сотворил то, что окончательно добило Тайвина Ланнистера. Старый лорд собственноручно казнил старшего внука. Но предсмертный выкрик мальчишки, брошенный в лицо деду перед ударом меча, предназначался только им двоим — Серсее и Джейме. «А чем мы хуже родителей?» — эти слова Джоффри бросил не Тайвину, но своим настоящим отцу и матери. Теперь они стучали в висках Джейме в такт ударам сердца. Рыцарь закрыл глаза, прижимая Серсею к своей белой броне так сильно, что стальные пластины больно врезались в её ребра. Но она не жаловалась, лишь сильнее впивалась ногтями в жесткую ткань его плаща. Теперь Джейме понимал всё. Безумие, которое они с Серсеей бережно взращивали в темноте их спален, передалось их старшему сыну. Только у них это было любовью, ставшей проклятием, а Джоффри... Мальчик, которого Станнис объявил дистиллированным Ланнистером и вышвырнул из столицы, узнал наконец, чья кровь течет в его жилах. В его изломанном, уязвленном сознании грех Серсеи и Джейме стал оправданием для его собственного безумия. Если его матери и родному отцу было дозволено делить ложе, то и ему, рожденному от этого союза, дозволено перешагнуть через любые запреты. Его уродливый поступок стал прямым, извращенным продолжением того самого греха, за который Станнис Баратеон так жестоко покарал Джейме в подземельях Красного Замка. Серсея оттолкнула свиток, и ее пальцы судорожно впились в плечи Джейме. В ее глазах застыл дикий, первобытный ужас. — Он повторил нас, Джейме, — хрипло, едва переводя дыхание, произнесла королева, и ее голос сорвался на шепот. — Джоффри... он думал, что раз мы... раз мы смогли, то и ему можно. Он довел нашу любовь до этого кошмара. И мой отец... отец не вынес этого эха. Он убил его, чтобы смыть наше общее клеймо. — Тише, милая, тише, — сипло прошептал Джейме, целуя её в висок, хотя его собственные губы были холодными как лед. — Мы знали, что Джоффри безумен. Он аккуратно перенес Серсею на кровать и сел рядом, не выпуская её из объятий. Его взгляд упал на закрытую дверь покоев. За ней, где-то в недрах Красного Замка, рос четвертый сын Серсеи, которого Мелисандра воспитывала в строгости и покорности огненному богу Станниса. И в эту минуту Джейме впервые почувствовал нечто похожее на извращенную благодарность новому королю. Станнис забрал у нее младенца не из жестокости; он просто вырвал его из того порочного круга, который только что унес жизнь Джоффри и растоптал душу Мирцеллы. — Отец сделал то, что должен был сделать, — произнес Джейме, и его голос окончательно потерял прежнюю мягкость, став сухим и жестким. — Он спас остатки нашей чести. Джейме осторожно прижал ее к себе, баюкая, как ребенка. Его пах снова отозвался тупой, изнуряющей болью, напоминающей о цене, которую он сам заплатил за право оставаться в этой комнате. Логика Станниса Баратеона, который лишил Джейме возможности иметь детей в будущем, теперь казалась еще более зловещей. Король не стал марать руки о старших детей Серсеи — он просто вернул плоды инцеста их деду, зная, что порочная кровь Ланнистеров рано или поздно уничтожит сама себя изнутри. Теперь у них на Западе остался только испуганный Томмен, в то время как их единственный законный плод — четвертый ребенок, рожденный Серсеей от семени Станниса — навсегда остался в руках Мелисандры, отрезанный от их проклятого рода. — У нас больше никогда не будет детей, Серсея, — тихо произнес Джейме, и его голос был лишен прежней рыцарской гордости. — Станнис забрал твоего сына от него, чтобы сделать его своим наследником. А наших собственных детей... наших с тобой детей... больше нет для этого мира. Джоффри мертв. Мирцелла заперта в септе. Теперь у нас остался только Томмен. И Тирион. Мы должны держаться за Тириона, Серсея. Он единственный, у кого хватит ума и сердца защитить нашего младшего мальчика от гнева старого льва и от безумия нашей собственной крови. Серсея лежала на груди Джейме, но её взгляд, устремленный в потолок, был пустым и остекленелым. Ужас, сковавший её сердце после письма Тириона, медленно менял свои очертания. Она оплакала Джоффри, но теперь мысли королевы неотступно возвращались к Мирцелле. Серсея любила Джейме всей душой, их близость всегда была её осознанным выбором и единственным убежищем от ненавистного мира. Но сейчас она с содроганием представляла ту страшную ночь в Утесе Кастерли. Она думала о том, как бы она сама чувствовала себя, если бы Джейме пришел к ней не с лаской, а с дикой, звериной похотью, и взял её силой, наплевав на её крики и слезы. Эта мысль жгла её изнутри, заставляя кожу покрываться крупной дрожью. * * * Утром, едва засов на дверях покоев скользнул в сторону, Серсея не стала ждать визита короля. Она сама отправилась в его кабинет, оставив Джейме на посту у дверей. Станнис сидел за столом, заваленным свитками, и его челюсти привычно перемалывали невидимые камни. Увидев жену, он даже не поднял головы, продолжая вчитываться в донесения с Стены. Серсея не стала разыгрывать гордую львицу. Она подошла к столу и медленно, превозмогая ломающую суставы гордость, опустилась перед ним на колени. Пальцы королевы судорожно впились в края его тяжелого дубового стола. — Станнис... Умоляю тебя, — её голос, обычно надменный и резкий, теперь дрожал от подлинного, глубокого отчаяния. — Позволь мне забрать Мирцеллу в Королевскую Гавань. Позволь мне привезти дочь сюда. Она ни в чем не виновата. Мальчишка разрушил её жизнь, она сломлена и заперта в септе. Ей нужна мать. Я клянусь тебе... клянусь всеми богами, старыми и новыми, Владыкой Света, кем угодно — я буду сколько угодно преданной и лояльной тебе. Я никогда больше не посмотрю в сторону Запада, я буду покорной женой, я сделаю всё, что ты прикажешь. Только не оставляй её там, на Скале. Станнис медленно отложил перо. Его темные глаза уставились на Серсею, и в них не было ни капли злорадства или торжества — только холодный, взвешенный анализ судьи, оценивающего искренность подсудимого. Он долго молчал, слушая её прерывистое дыхание, после чего тяжело вздохнул и откинулся на спину кресла. — Лорд Тайвин совершил правосудие над безумцем, — негромко произнес Станнис, и его сухой голос заставил Серсею вздрогнуть. — Но девочка действительно не должна отвечать за грехи своего брата. Закон не карает жертву. Я дозволяю тебе забрать её в столицу, Серсея. Хранитель Севера выделит людей для её конвоирования. Серсея судорожно выдохнула, готовая разрыдаться от облегчения, и потянулась, чтобы поцеловать его руку, но король резко отдернул ладонь, и его лицо сделалось еще более суровым. — Но выслушай меня внимательно, леди Баратеон, — Станнис наклонился вперед, и его взгляд пригвоздил её к месту. — Мой закон не потерпит повторения этого позора. Убедитесь, что ваша дочь не приведет в мир еще одного... чистокровного льва. Семя этого бастарда не должно прорасти в Речных землях или в столице. Используйте травы при необходимости, леди, чтоб избежать этого. Мейстеры дадут вам лунный чай. Если из-за безумия твоего старшего сына девочка окажется тяжела, эта тяжесть должна исчезнуть до того, как она покажется при дворе. Это моё условие. Серсея замерла на коленях, чувствуя, как к горлу подступает ледяная тошнота. Станнис даровал ей милость, но эта милость, как и всё, что он делал, была пропитана сухим, безжалостным прагматизмом. * * * Повозка с гербами дома Баратеонов въехала во двор твердыни Мейгора под вечер, когда над Черноводной поднялся густой, холодный туман. Мирцелла сошла на каменные плиты, поддерживаемая под локоть суровым северным латником из гвардии Эддарда Старка. На девочке было простое серое платье послушницы, её золотые волосы были наспех перевязаны скромной лентой, а взгляд казался совершенно пустым, словно она оставила свою душу там, в сырых подземельях Утеса Кастерли. Серсея ждала её в своих покоях, не смея выйти наружу под взоры придворных, но Джейме стоял на своем посту у самых дверей. Когда девочка приблизилась, рыцарь сделал шаг вперед, и его белая мантия тихо зашуршала по полу. Гвардейцы Старка безмолвно поклонились и отступили, оставив их наедине в глубокой тени коридора. Мирцелла остановилась. Она не бросилась к нему на шею и не заплакала. Она медленно подняла голову и посмотрела на Джейме — долго, пристально, выискивая в его осунувшемся лице знакомые черты, которые раньше считала лишь чертами любимого дяди. В её больших зеленых глазах, растерявших прежнюю детскую живость, отразилось страшное, взрослое понимание. Письмо Станниса, зачитанное Тайвином перед казнью Джоффри, открыло детям Утеса всю правду. — Так ты мой отец, — негромко, почти безжизненным шепотом произнесла Мирцелла, и этот звук заставил Джейме внутренне вздрогнуть сильнее, чем от удара палаческого ножа. Джейме застыл, его здоровая рука рефлекторно дернулась, но он не посмел прикоснуться к ней. Внизу живота привычно, тупо заныл старый шрам, словно напоминая о цене их общего с Серсеей греха, который теперь тяжелым бременем лег на плечи этой невинной девочки. — Мирцелла... — сипло выдавил он, и его голос сорвался. — Значит, мой брат просто хотел быть как ты, — продолжала девочка, и на её бледных губах появилась слабая, пугающая своей отрешенностью усмешка. — Он узнал, кто мы такие. Он узнал, что Ланнистеры берут то, что хотят, не глядя на законы. Но ты маму хотя бы любишь. Я видела, как ты смотришь на неё. А он меня просто взял. Как шлюху в таверне. Просто потому, что ему было скучно на Западе и он злился на короля Станниса. Каждое её слово падало в тишине коридора с тяжестью гранитной глыбы. Джейме почувствовал, как к горлу подступает удушливая, горячая волна стыда и бессильной ярости. Его первенец, его безумный сын Джоффри, извратил и растоптал то единственное благородное чувство, которое Джейме пронес через всю свою сознательную жизнь. Гордость Цареубийцы была окончательно уничтожена этой короткой, безжалостной фразой ребенка. Мирцелла сделала шаг мимо него, её серая юбка коснулась его белого сапога. Она протянула руку к тяжелому кольцу двери, за которой её ждал лунный чай и объятия матери, но перед тем как войти, она еще раз обернулась на искалеченного отца. Серсея бросилась к дочери, упав перед ней на колени прямо на ковер, и судорожно обняла ее за талию, утыкаясь лицом в серое сукно платья. Мирцелла не оттолкнула ее, но и не обняла в ответ — ее тонкие пальцы лишь слегка коснулись золотых волос матери, словно она гладила чужую, раненую птицу. Джейме медленно вошел следом. Он снял тяжелый гвардейский шлем, обнажив осунувшееся лицо с залегшими у глаз тенями, и опустился на край постели. Каждый шаг давался ему через силу, вызывая в паху знакомую, изнуряющую боль, но сейчас он не обращал на нее внимания. В этой комнате собралось все, что осталось от их былого величия. Это была изломанная, покалеченная семья, склеенная кровью, позором и грехом, но все же — семья. Они больше не были великими львами Утеса Кастерли, диктующими свою волю королевству. Они стали узниками железной воли Станниса Баратеона, привязанными друг к другу невидимыми, но неразрывными нитями. — Нам нужно выпить чай, милая, — глухо произнесла Серсея, поднимая голову и заглядывая в пустые глаза дочери. — Горький чай. Так приказал король. Чтобы... чтобы стереть последние следы твоего брата. Мирцелла коротко, едва заметно кивнула, не проронив ни слезинки. Она посмотрела на Серсею, затем перевела взгляд на Джейме, который сидел напротив, бережно сжимая рукоять своего меча. В этих стенах им больше не нужно было притворяться. Правда, которая разрушила их жизни, теперь стала их единственным общим домом. Джоффри погиб от этой правды, Тайвин отрекся от них, а четвертый ребенок Серсеи рос в чужих руках, но эти трое оставались здесь. Они были Ланнистерами, и у них не осталось ничего, кроме них самих.