Плата по старым счетам

Эддард Старк стоял у высокого окна в северной галерее замка, глядя на окутанную сумерками Черноводную. Когда тяжелые шаги Джейме заставили его обернуться, Хранитель Севера жестом отогнал стражников, оставив Цареубийцу наедине с собой. В серых глазах Неда не было прежней вражды — лишь глубокая, изнуряющая усталость человека, который своими глазами видел крушение чужого дома и пытался спасти то, что еще можно было спасти. — Я пришел говорить с тобой не как Десница с гвардейцем, а как отец с отцом, Джейме, — негромко произнес Старк, и от этого прямого обращения рыцарь внутренне напрягся. — Письмо твоего брата Тириона открыло мне то, что твой отец пытался скрыть. Я знаю, что произошло в Утесе Кастерли. И я знаю, в каком состоянии привезли Мирцеллу. Джейме промолчал, лишь его пальцы судорожно сжали эфес меча. Внизу живота привычно, тупо заныл шрам, напоминая о его собственной цене за грехи прошлого. — Север готов защитить твою дочь, — продолжал Эддард, делая шаг вперед. Его суровое лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — И дать ей имя. Станнис милостив, но его закон суров, и в столице девочке никогда не дадут забыть то, что сотворил Джоффри. На Севере все будет иначе. Она может стать женой Брана. При звуке этого имени Джейме едва заметно пошатнулся, и холодная судорога свела его спину. Прошлое вернулось к нему с сокрушительной силой. Перед глазами рыцаря мгновенно вспыхнули воспоминания о высокой башне Винтерфелла, о мальчике на подоконнике и о своем собственном, безжалостном толчке в пустоту. — Он калека, и брак не будет консумирован, — ровным, честным голосом говорил Старк, совершенно не подозревая, какой страшный удар наносит человеку перед собой. — У него никогда не будет детей, и Мирцелле не придется бояться мужского ложа после того ужаса, что она пережила. Но девочка получит защиту имени и статуса. Мой сын станет ей верным другом, а Винтерфелл — крепостью, куда не дотянутся ни слухи юга, ни тень покойного брата. Джейме слушал, и внутри него всё содрогалось от жуткой, извращенной справедливости богов. Человек, чьего сына он самолично лишил ног и будущего, теперь стоял перед ним и с открытым сердцем предлагал спасение для его собственной, растерзанной дочери. Нед Старк предлагал Мирцелле покой в постели калеки, которого создал сам Джейме. Круг их общего проклятия замкнулся так плотно, что рыцарю не хватало воздуха. — Я... — Джейме с трудом сглотнул вязкую слюну, его голос прозвучал как сиплый хрип. — Я должен сказать Серсее. Спасибо, лорд Эддард. Дом Старков... умеет помнить о милосердии. Он резко развернулся и поспешил прочь по коридору, чувствуя, как белая мантия тянет его вниз, словно налитая свинцом. Джейме вошел в покои столь стремительно, что Серсея вздрогнула, выронив чашу с остатками горького мейстерского отвара. Лицо брата было бледнее его собственной мантии, а в зеленых глазах застыл такой дикий, первобытный ужас, какого она не видела в них даже в подземельях Илина Пейна. Он запер дверь, тяжело оперся спиной о косяк и сполз по нему, шумно и прерывисто дыша. — Что случилось? — Серсея подбежала к нему, хватая за холодные руки. — Станнис передумал? Он отбирает Мирцеллу? — Нет, — сипло выдавил Джейме, качая головой. — Хуже. Со мной говорил Старк. Наш праведный Десница знает, что произошло на Скале. И он пришел ко мне с милостью. С севеpным, благородным милосердием. Серсея напряглась, её губы сузились в тонкую линию. — Что нужно этому волку от моей дочери? — Он предлагает забрать её на Север, — Джейме поднял на неё глаза, и в них отразилась вся та извращенная, страшная ирония, которую сотворили с ними боги. — Он хочет дать ей имя Старков и защиту Винтерфелла. Чтобы уберечь её от шепота за спиной и взгляда Станниса. Эддард предлагает обручить Мирцеллу со своим сыном. С Браном. Серсея на мгновение замерла, осмысливая услышанное. — С мальчиком-калекой? С тем, который разбился в Винтерфелле? — Да, — Джейме зажмурился, и судорога скрутила его челюсти. — Старк сказал мне... он сказал: «Бран калека, их брак никогда не будет консумирован. У него никогда не будет детей, и Мирцелле не придется бояться мужского ложа после того, что с ней сделал Джоффри. Но она получит защиту, статус и верного друга». Серсея медленно отстранилась от него, прижимая ладонь к губам. Она помнила ту старую башню в Винтерфелле. Помнила, как Джейме толкнул маленького Старка ради их общей тайны. Нед Старк не знал этого. Он пришел к Цареубийце как благородный лорд к несчастному отцу, предлагая изувеченного мальчика в качестве живого щита для растерзанной девочки Ланнистеров. Боги Вестероса не просто наказали их — они соткали из их собственных грехов безупречный, удушающий гобелен. — Постель калеки, которого ты сам создал... — прошептала Серсея, и на её лице появилась горькая, безумная усмешка. — Вот где обретет покой моя дочь. Под охраной человека, которого мы пытались убить. — Но это её спасение, Серсея, — Джейме поднялся, преодолевая ноющую боль, и крепко взял её за плечи. — Старк прав. В Королевской Гавани её сожрут. Станнис будет видеть в ней лишь семя бастарда, придворные будут плевать ей вслед. А на Севере... на Севере волки загрызут любого, кто посмеет напомнить жене Старка о позоре Ланнистеров. Это изломанная судьба, но это жизнь. Безопасная, тихая жизнь вдали от южного яда. Мы должны согласиться. Серсея уткнулась лбом в его стальной нагрудник. Всё её существо бунтовало против того, чтобы отдавать дочь волкам, но ледяной расчет подсказывал: Джейме прав. Их искалеченная семья получила очередное напоминание о том, что за всё приходится платить. И плата эта была идеальной. * * * День отъезда встретил Королевскую Гавань сырым, пронизывающим туманом. Небольшой северный отряд выстроился во дворе твердыни Мейгора под безмолвным надзором латников Баратеона. Станнис стоял на ступенях, заложив руки за спину. Его лицо оставалось суровым, а челюсти привычно перемалывали невидимые камни. Рядом с королем замер Эддард Старк, бдительно следящий за тем, чтобы закон и порядок соблюдались до последней секунды. Серсея и Джейме стояли чуть поодаль, в тени каменной арки. Королева судорожно сжимала пальцы брата, впиваясь ногтями в его ладонь, но на её лице не было слез — только окаменевшая, застывшая маска покорности. Джейме стоял неестественно прямо, его белая мантия Королевской Гвардии тихо шуршала на ветру. Внизу живота привычно и тупо ныл старый палаческий шрам, но этот физический спазм был ничем по сравнению с леденящей пустотой в его груди. Они отдавали свою единственную дочь волкам, и эта плата за прошлые грехи казалась им обоим безупречным, безжалостным правосудием богов. Мирцелла медленно спустилась по ступеням. На ней был тяжелый дорожный плащ, а под глазами залегли серые тени. Она остановилась перед Станнисом и склонилась в низком, безупречном реверансе. — Твой отъезд — благо для столицы и для Запада, — сухо произнес Станнис, смотря на нее сверху вниз своим неподвижным, гранитным взглядом. — Помни закон, леди Мирцелла. Будь верной женой дому Старков и не пытайся вернуть то, что у тебя отняли боги и люди. На Севере ты найдешь покой, если оставишь ланнистерскую гордыню здесь. — Я помню вашу милость, Ваше Величество, — тихо, но удивительно твердо ответила девочка, не поднимая глаз. Она повернулась к повозке, возле которой на руках северного латника сидел Бран Старк. Мальчик приехал в столицу вместе с отцом, и теперь ему предстояло вернуться домой, на Север, с молодой невестой. Бран был укутан в тяжелые волчьи меха, его ноги безжизненно свисали вниз, а в серых глазах читалась та особая, ранняя мудрость, какая бывает только у детей, переживших страшную трагедию. Мирцелла подошла к нему ближе и остановилась, рассматривая своего будущего мужа. Это была их первая встреча. Джейме, наблюдавший за ними из тени арки, почувствовал, как у него перехватило дыхание, а спину свела холодная судорога. Он смотрел на Брана — на мальчика, которого сам когда-то толкнул с высокой башни Винтерфелла ради спасения своей тайной любви. Теперь этот ребенок, лишенный ног по его вине, должен был стать щитом и единственным спасением для растерзанной дочери Цареубийцы. Круг их общего проклятия замкнулся с оглушительным, стальным треском. Мирцелла протянула свою тонкую руку и аккуратно, бережно коснулась ладони Брана, лежавшей на волчьем меху. Мальчик посмотрел на неё, и на его бледных губах появилась слабая, но искренняя и теплая улыбка. В его взгляде не было ни капли той звериной, безумной похоти, которую девочка испытала в Утесе Кастерли. Рядом с ним веяло спокойствием зимнего леса и надежностью вековых стен. — Здравствуй, Мирцелла, — негромко произнес Бран, и его голос прозвучал удивительно чисто в сыром тумане двора. — Винтерфелл большой и старый. Тебе там не будет страшно. Там всегда тихо. Девочка слабо улыбнулась ему в ответ, и в этой улыбке впервые за долгие месяцы промелькнула тень прежней, живой принцессы. Она поняла, что в постели этого калеки её больше никто и никогда не обидит. Повозка тронулась, колеса гулко застучали по мокрой брусчатке двора, увозя изломанную дочь Ланнистеров в её новое, холодное прибежище. Станнис круто повернулся и зашагал обратно в замок, а Джейме и Серсея остались стоять в темноте арки, провожая взглядом уходящий на Север отряд. * * * Тайвин Ланнистер сидел у себя в кабинете, размышляя о четвертом ребенке Серсеи — мальчике, который сейчас рос в Красном Замке под бдительным присмотром Мелисандры. Этот младенец, рожденный от семени Станниса Баратеона, теперь официально являлся законным наследником Железного трона, и весь Вестерос признавал его права. Для Тайвина это стало источником глубокого, неразрешимого противоречия, которое изо дня в день отравляло его мысли. С одной стороны, в жилах будущего короля Семи Королевств текла кровь его дочери Серсеи. Род Ланнистеров не был полностью вычеркнут из истории престолонаследия; золотоволосая королева исполнила свой долг, и ее ребенок однажды воссядет на клинки Железного трона. Тайвин всегда стремился вознести свою семью на самую вершину власти, и формально эта вершина оставалась за ними. Если бы обстоятельства были иными, старый лорд уже строил бы планы, как через этого мальчика прибрать к рукам управление всем государством. С другой стороны, Тайвин испытывал глухую, удушающую ярость от осознания того, насколько безупречно Станнис заблокировал любое влияние Утеса Кастерли на этого ребенка. Мальчик не унаследовал ни ланнистерского имени, ни титулов Запада. Его воспитывали с первого дня жизни как истинного Баратеона, прививая ему суровые законы отца и фанатичную веру красной жрицы. Тайвин прекрасно понимал, что этот принц вырастет чужаком для своего родного деда. Он никогда не станет марионеткой в руках Ланнистеров, потому что Станнис хирургически точно вырезал саму возможность материнского или дедовского воспитания. Старый лев признавал поражение своего великого замысла. Кровь Ланнистеров преуспела, добравшись до короны, но сама Скала Кастерли осталась ни с чем, отрезанная от будущего короля стеной из суровых законов и арбалетов Драконьего Камня. Тайвин отвлекся от своих невеселых размышлений, когда постучавший слуга сообщил о послании из Королевской Гавани. Ворон принес сухую весть со скрепленной огненным воском печатью Десницы. Старый лорд прочитал письмо Эддарда Старка лишь однажды, после чего медленно опустил пергамент на полированное дерево стола. За высокими окнами Утеса Кастерли шумел Закатный океан, но в комнате воцарилась мертвая, удушливая тишина. Лицо Хранителя Запада оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня скалы, на которой стоял его замок. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались так, что побелели суставы. Станнис Баратеон и его северный волк нанесли дому Ланнистеров последний, безупречно рассчитанный удар. — К постели калеки, — негромко, почти беззвучно произнес Тайвин, и этот сухой звук прозвучал как хрип умирающего льва. В его голове мгновенно сложилась вся картина этого изощренного правосудия. Станнис не просто избавился от девчонки, выслав её из столицы. Он отдал её Старкам, навечно привязав кровь Ланнистеров к суровому Северу. Бран Старк был лишен ног и будущего, их брак с Мирцеллой никогда не принесет плодов, а это означало, что эта линия дома Ланнистеров угаснет тихо и безвозвратно в холодных криптах Винтерфелла. Станнис хирургически точно вырезал любую возможность для Запада использовать девочку в будущих союзах или заговорах. Тайвин поднялся, его высокая фигура отбросила длинную зловещую тень на карту Семи Королевств. Он подошел к окну, всматриваясь в серую гладь воды. Старый лорд понимал, что Старк сделал это из своего упрямого, северного благородства, пытаясь спасти растерзанного ребенка от позора Утеса и южного яда. Но для Тайвина эта милость была хуже смертной казни. Весь Вестерос теперь видел, что львы Запада полностью раздавлены: старший сын оскоплен и служит болонкой у юбки королевы, старший внук казнен за безумие, а внучка отдана в жены второму сыну Винтерфелла, который даже не сможет консумировать брак. В этот момент в дверь коротко постучали, и в кабинет вошел Тирион. Карлик остановился у порога, внимательно разглядывая бледную спину отца и сиротливо лежащее на столе письмо с печатью волка. На губах Беса не было прежней едкой усмешки — он слишком хорошо понимал, что этот день окончательно похоронил старый мир их семьи. — Ты уже знаешь, отец? — тихо спросил Тирион, переступая с ноги на ногу. Тайвин не обернулся. Он продолжал смотреть на бушующий океан, чувствуя, как внутри него выгорают последние остатки его великих, многолетних амбиций. Станнис Баратеон переиграл их во всем, повернув законы Семи Королевств против них самих, и теперь Ланнистерам оставалось только принять эту изломанную реальность. — Готовь замок к зиме, Тирион, — ледяным, лишенным каких-либо эмоций тоном произнес Тайвин, по-прежнему глядя в окно. — И прими командование над гвардией. Утес Кастерли больше не будет смотреть на Королевскую Гавань. Наша война закончилась, так и не начавшись. Тайвин Ланнистер перевел взгляд на семейное древо, раскинувшееся на стене кабинета. Золотые нити, которыми веками вышивались имена великих лордов Утеса Кастерли, теперь казались оборванными шматами пряжи. Старый лев медленно опустился обратно в свое кресло, и тяжесть прожитых лет впервые явственно отразилась в его согбенных плечах. У него остался только бес. И Томмен. Тирион стоял у порога, молча созерцая отца. Карлик, которого Тайвин всю жизнь держал на задворках своего величия, которого винил в смерти жены и считал насмешкой богов над домом Ланнистеров, теперь сделался его единственной опорой. Старший сын Джейме оскоплен и заперт в столице без права на продолжение рода. Дочь Серсея превращена в покорный инкубатор для наследников Баратеона. Джоффри мертв, а Мирцелла уехала на далекий Север, чтобы разделить ложе с калекой Старком. — Томмен станет твоим воспитанником, Тирион, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнес Тайвин, не поднимая глаз на сына. — Мальчик испуган. Он видел смерть брата и позор сестры. Из него нужно выбить остатки изнеженности Красного Замка. Ты научишь его управлять землями, считать налоги и держать в узде вассалов. Старый лорд признавал то, о чем карлик писал ему в своем дерзком письме. Тайвину пришлось переступить через собственную гордость ради выживания Скалы. Выбирать больше не приходилось. Из двоих оставшихся у него Ланнистеров один был калекой ума и тела по рождению, а второй — маленьким испуганным ребенком, чье происхождение Станнис Баратеон осквернил перед всем Вестеросом. — Я сделаю из него лорда, отец, — негромко ответил Тирион, сделав шаг ближе к столу. В его голосе не было прежней иронии. Он понимал, что на его короткие ноги теперь легла вся непомерная тяжесть Запада. — Он будет знать закон, и он будет знать цену золоту. Станнис оставил нам Томмена, потому что посчитал его слишком слабым для борьбы за трон. Мы сделаем его достаточно сильным, чтобы удержать Утес, когда тебя не станет. Тайвин медленно кивнул, принимая эти слова как данность. Великий замысел о воцарении Ланнистеров на Железном троне рухнул, превратившись в пепел. Но здесь, на Западе, среди суровых скал и бездонных золотых рудников, у них все еще оставался шанс сохранить то, что строилось поколениями. Двое последних львов — карлик и напуганный мальчик — должны были стать новым фундаментом для дома, который Станнис Баратеон пытался лишить будущего. * * * Тяжелые каминные часы в королевских покоях отсчитали полночь. Серсея сидела на краю постели, медленно расчесывая свои длинные золотые волосы, которые в тусклом свете свечей казались бледным золотом Утеса. Джейме стоял у окна, заложив руки за спину. На нем не было белой латной брони, только тонкая шелковая туника, под которой угадывались очертания его крепкого тела, теперь навсегда отмеченного шрамами Илина Пейна. За дверью безмолвно несли караул латники Станниса, но в этой комнате брат и сестра были предоставлены сами себе. Свиток от Тириона, присланный из Утеса Кастерли, лежал на ночном столике рядом с пустой чашей из-под лунного чая. Карлик писал коротко: отец официально объявил его своим преемником и лично ввел маленького Томмена в Малый совет Запада. — Значит, Тирион получил все, — тихо произнесла Серсея, опустив гребень на колени. Ее зеленые глаза на мгновение вспыхнули прежним, ядовитым блеском. — Карлик, которого наш отец презирал каждую секунду его жизни, теперь станет лордом Кастерли. А наш маленький Томмен... наш последний мальчик... будет расти под его надзором, забывая, что его мать когда-то была королевой Вестероса. Джейме медленно повернулся к ней. Каждое движение все еще отдавалось болью, но он научился не подавать виду. Рыцарь подошел к кровати и опустился рядом с сестрой, бережно забирая у нее гребень. Его пальцы коснулись ее шелковистых волос, и Серсея бессильно прислонилась спиной к его груди, закрыв глаза. — Это лучший исход для Томмена, Серсея, — негромко произнес Джейме, и его голос в полумраке комнаты прозвучал удивительно спокойно. — Станнис объявил наших детей ублюдками и вышвырнул их на Запад, рассчитывая, что порочная кровь Ланнистеров сожрет сама себя. Джоффри оправдал его ожидания. Но Томмен другой. Он добрый и мягкий мальчик. Отец не вечен, и когда Утес перейдет к Тириону, наш брат защитит Томмена лучше, чем мы когда-либо могли. Тирион даст ему земли, даст ему покой и убережет от гнева железного короля. Серсея судорожно вздохнула, ее ладонь легла на ладонь Джейме. Она вспомнила своего четвертого ребенка — мальчика с черными волосами Баратеонов, которого Мелисандра унесла из этой комнаты в первый же день его жизни. Тот ребенок станет королем, но он никогда не назовет ее матерью и никогда не посмотрит на нее с любовью. Станнис забрал у нее будущее, но оставил ей это ложе и этого изувеченного, но преданного брата. — Станнис думает, что стер наш род с лица земли, — Серсея повернула голову, всматриваясь в зеленые глаза Джейме. — Он забрал у нас корону, забрал детей, лишил тебя возможности продолжать кровь. Но мы все еще здесь. В самом сердце его замка. — И мы будем здесь завтра, и послезавтра, — Джейме обнял ее за плечи и привлек к себе. — Мы будем стоять у его дверей, подавать ему вино на пирах и кланяться его законам. Мы научились терпеть эту боль, Серсея. И пока Станнис строит свое идеальное, холодное королевство, мы просто будем жить. Друг ради друга. Столько, сколько нам отмерено в этой золоченой клетке. * * * Сырая темнота казематов Красного Замка возвращалась к нему во снах, нечасто, но неотвратимо, снова и снова, сквозь проходящие годы. Во сне всё каждый раз снова было пугающе осязаемым: липкий запах крови, мерцание факелов на закопченных стенах и тяжелое, хриплое дыхание четырех латников, державших его за плечи. Но самым страшным во сне всегда оставался силуэт сира Илина Пейна, медленно выходящего из угла с хирургически острым, изогнутым ножом в огрубевших пальцах. В этих кошмарах боль никогда не была мгновенной. Она накатывала медленно, удушающей, горячей волной, бьющей глубоко в живот и лишающей возможности сделать хотя бы один короткий вдох. Тонкое лезвие резало плоть, и Джейме кричал, но из его груди вырывался лишь сиплый, беззвучный хрип. Затем следовало прикосновение раскаленного железа, запах паленого мяса, и этот запредельный, чистый кошмар заставлял его тело содрогаться на простынях. Джейме резко открыл глаза, тяжело дыша и судорожно хватаясь рукой за простыни. Лоб рыцаря покрывала холодная испарина, а сердце колотилось в груди, точно пойманная птица. Настоящая, тупая и пульсирующая боль в паху, разбуженная сновидением, еще долго не утихала в предрассветных сумерках покоев. Джейме медленно перевел дыхание, понимая, что этот нож палача и та леденящая боль теперь навсегда останутся внутри него — как невидимая часть его новой, изломанной жизни. И не только боль... Станнис лишил его не просто будущего, а самого естества, и эти перемены неотвратимо прорастали в нем. Его голос, к счастью, не изменился. Но без мужской силы, сгоревшей в железной лохани Илина Пейна, его плоть начала предательски тяжелеть. Джейме с ужасом заметил, как на боках начала собираться мягкая, сытая прослойка, свойственная стареющим лордам или евнухам Эссоса. Чтобы не располнеть и не превратиться в подобие Вариса, Джейме пришлось наложить на себя суровую, почти монашескую епитимью. Из его рациона исчезло жирное мясо, сладкие борские вина и белый хлеб с королевской кухни. Пока Серсея ужинала в покоях, он давился сухими овсяными лепешками, вареной рыбой и чистой водой, жестко ограничивая себя в каждой крошке. Ежедневные изнурительные тренировки с тяжелым мечом во дворе замка стали для него не просто обязанностью, а отчаянной попыткой сжечь этот новый, чужой жир, который пытался поглотить его былую стать. Джейме медленно провел ладонью по своему подбородку. Щетина под пальцами была мягкой и редкой. Годы назад ему приходилось браться за бритву каждое утро, чтобы соответствовать облику блистательного Цареубийцы, теперь же ему стало нужно намного реже бриться — раз в три, а то и в четыре дня. Волосы на лице росли неохотно, тонкими, блеклыми островками, словно само тело забывало, как быть мужчиной. Серсея шевельнулась рядом, её рука легла на его погруженную в сумерки грудь. Она знала о каждой из этих перемен, она видела, как он борется со своим перерождающимся телом, и любила эти новые, изломанные черты ничуть не меньше прежних. Это была их общая, разделенная на двоих плата, их личная тайна, спрятанная под тяжелыми пластинами белой королевской брони. * * * Зимнее солнце над Винтерфеллом едва пробивалось сквозь тяжелые, свинцовые тучи, рассыпая блеклые лучи по заснеженному двору древней крепости. Мирцелла сидела у окна в покоях Брана, аккуратно расправляя на коленях тяжелую шерстяную шаль. Холодный северный свет падал на её лицо, и в этом резком освещении её черты, лишенные девичьей припухлости, обозначились с пугающей четкостью. Тонкий нос, упрямый изгиб бледных губ и тяжелый, пристальный взгляд зеленых глаз — в это мгновение она была до ужаса похожа на свою мать, Серсею Ланнистер. Бран сидел напротив в своем кресле на колесах, обложенный теплыми волчьими мехами. Его серые глаза, обычно спокойные и отрешенные, неотрывно следили за движениями её пальцев. В замке стояла звенящая, морозная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в камине. Мальчик смотрел на её золотые волосы, улавливая в их блеске то самое марево, которое много месяцев назад ослепило его на подоконнике старой башни Винтерфелла. И вдруг в его сознании, словно от удара молнии, рухнула последняя стена тумана. Осколки старых воспоминаний, которые мейстеры считали навсегда утерянными после падения, сошлись в одну леденящую картину. Он вспомнил всё. Вспомнил, как цеплялся пальцами за холодный камень, как заглянул в узкое окно и увидел золотые тела Цареубийцы и королевы, сплетенные в порочном союзе. Вспомнил искаженное яростью лицо Джейме и его тяжелую руку, толкнувшую его в пустоту. Он вспомнил, почему упал и почему навсегда лишился ног — всё это случилось благодаря ей. Благодаря этой крови, этой золотой породе Ланнистеров, которая теперь сидела перед ним в сером шерстяном платье и тихо перебирала бахрому шали. Мирцелла почувствовала его тяжелый взгляд, подняла голову и робко, едва заметно улыбнулась ему одними губами. В её глазах не было гордыни Серсеи или дерзости Джейме; в них застыл лишь тихий, смиренный покой жертвы, которая нашла свое последнее убежище в постели калеки. Бран молчал. В его груди не закипела ярость, и он не позвал стражу, чтобы объявить о преступлении Цареубийцы. Новое знание легло на его плечи тяжелым, взрослым грузом, но он не произнес ни слова. Он понимал, что боги уже свершили свой собственный, извращенный суд над её семьей: Джоффри мертв, Джейме оскоплен, а сама Мирцелла отдана ему, покалеченному мальчику, как плата за грехи ее родителей. Рассказать правду отцу означало зажечь новую войну и уничтожить эту девочку, которая только-только начала забывать ужасы Утеса Кастерли. Бран просто перевел взгляд на огонь в камине, унося эту тайну глубоко внутрь себя, туда, где уже рождалась мудрость Трехглазого ворона. Если вы хотите продолжить, дайте знать, покажем ли мы, как Бран и Мирцелла проводят свой первый совместный ужин, или перенесемся к Тириону, который замечает перемены в поведении Томмена на Западе. * * * Прошли годы. Снег над Винтерфеллом сменялся редким летним солнцем, а затем снова уступал место долгой, белой тишине Севера. Мирцелла давно перестала быть той напуганной девочкой, которую привезли с Юга в сером платье послушницы. Она повзрослела, ее черты окончательно обрели ту утонченную, холодную стать, которая когда-то заставляла мужчин трепетать перед Серсеей Ланнистер, но в ее глазах вместо материнской гордыни жила глубокая, спокойная мудрость. Бран тоже изменился. Он проводил долгие часы в богороще, его взгляд стал совсем отрешенным, словно он смотрел не на людей, а сквозь них, вглубь ушедших веков. Их брак оставался прежним — чистым, безмолвным союзом двух изломанных детей, деливших одну комнату, тепло камина и долгие зимние вечера. Это случилось далеко не в первый год их жизни вместе, в одну из тех ночей, когда метель за окнами выла так сильно, что стены древней крепости казались единственным живым местом в мире. Мирцелла сидела у постели Брана, поправляя тяжелые волчьи меха на его неподвижных ногах. Каминный огонь отбрасывал длинные тени на каменные стены, и в этой полутьме золотые волосы девушки отливали темным серебром. — Знаешь, — тихо произнес Бран, и его голос, ставший за эти годы глубоким и ровным, заставил ее замереть. — Мой отец всегда говорил, что Север помнит. Но он не знал, как много помню я. Мирцелла подняла на него глаза, улавливая в его взгляде странную, непривычную концентрацию. Она молчала, ожидая продолжения. — Я помню тот день, когда упал со старой башни, — Бран смотрел прямо перед собой, но его ладонь медленно легла поверх руки Мирцеллы. — Туман в моей голове рассеялся много лет назад, еще когда мы только поженились. Я вспомнил окно. И вспомнил твоего отца, Джейме. Это он толкнул меня, Мирцелла. Потому что я увидел его и твою мать вместе. Девушка застыла, ее дыхание перехватило, а пальцы под его рукой мгновенно стали ледяными. Прошлое, от которого она так долго бежала, ворвалось в комнату с леденящим свистом ветра. Она ждала, что сейчас Бран отдернет руку, что позовет стражу, что древняя вражда Старков и Ланнистеров наконец поглотит их маленькое убежище. Она приготовилась к удару, к позору, к тому, что ее снова вышвырнут в холодный мир. — Но я молчал все эти годы, — так же спокойно продолжил Бран, и его пальцы чуть сильнее сжали ее ладонь, удерживая ее на месте. — И буду молчать дальше. Боги уже забрали всё, что принадлежало твоему отцу. Они забрали его силу, его будущее, его детей. Они оставили его болонкой у ног короля. А тебя они отдали мне. Мирцелла медленно опустила голову на его колени, укрытые мехом, и из ее глаз впервые за много лет покатились беззвучные, горячие слезы. Это были слезы не страха, а величайшего, немыслимого облегчения. — Твой отец лишил меня ног, — тихий шепот Брана плыл над комнатой, точно колыбельная. — Но взамен его грех привел ко мне тебя. Ты — лучшая часть дома Ланнистеров, Мирцелла. Мой отец думал, что спасает тебя от южного яда, а боги просто вернули мне долг твоими руками. Мы оба калеки этой истории. И нам больше нечего скрывать друг от друга.