Часть 4

Рождество она встретила в Хогвартсе. Родители уехали в командировку — дантисты, конференция в Бирмингеме, — и Гермиона осталась в замке. Гарри и Рон, конечно, тоже были здесь, но в сочельник, после ужина в Большом зале, они ушли в гриффиндорскую башню играть в волшебные шахматы, а она отправилась в библиотеку. Не потому что было нужно. Потому что там было тихо. Потому что запах старых книг и нагретого воска успокаивал её лучше любых слов. Потому что здесь, между стеллажами, она впервые услышала, как её назвали по фамилии — «Грейнджер» — тоном, который не был ни насмешкой, ни жалостью. Она сидела за своим столом, глядя на маленькую ёлку в углу — миссис Пинс украсила её серебряными шарами, и они мерцали в свете свечей, как застывшие пузыри воздуха. Гермиона думала о доме. Не о лондонском, где пахло антисептиком и мятной пастой из родительского кабинета, — о Хогвартсе. О странном, холодном, требовательном человеке, который за полгода дал ей больше, чем все хвалебные речи других профессоров, вместе взятые. О том, как он сказал: «Я думал, вы умнее» — и эти слова ранили, а потом зажили чем-то новым. Как он сказал: «Используйте и то, и другое» — и она использовала. — Грейнджер. Она обернулась. Он стоял у стеллажа — чёрная мантия, бледное лицо, в руке небольшой свёрток в коричневой бумаге. Гермиона не слышала его шагов, но теперь это не пугало её — скорее, казалось чем-то естественным, как то, что совы прилетают без предупреждения. — Профессор. Я думала, вы на праздничном ужине. — Я был. — Он шагнул ближе и положил свёрток перед ней на стол. — Теперь нет. Это вам. Гермиона замерла. Руки не слушались, когда она разворачивала бумагу — пальцы вдруг стали неуклюжими, как у первоклассницы на первом уроке заклинаний. Внутри была книга. «Окклюменция: искусство защиты разума» — старая, в тёмном переплёте, с потёртыми углами. Книга пахла временем и чужими руками. И записка. Одно предложение, мелким, летящим почерком, который она узнала бы из тысячи: «Мозги без защиты — уязвимость. Защитите их». Она прочитала дважды. Поднесла записку ближе к свече, словно свет мог проявить ещё одно, скрытое послание. Но ничего больше не было. Только эти пять слов — сухие, точные, как всё, что он делал. — Это... — голос сорвался. Она замолчала. Сглотнула. — Я не заслужила. Я ничего не сделала. — Вы сделали достаточно. — Он смотрел не на неё, а куда-то в сторону, на снег за окном. — Вы слушали. Вы работали. Вы не сдавались. Это больше, чем я могу сказать о большинстве ваших однокурсников. Пауза. Свеча на столе дрогнула. — И гораздо больше, чем я мог сказать о себе в вашем возрасте. Гермиона открыла рот, но не нашла слов. Он — о себе? Снейп, который никогда не говорил о себе ничего, никогда не обмолвливался ни единым личным словом, — сказал это. Ей. В пустой библиотеке, в сочельник. Он развернулся и пошёл к выходу. — Сэр! — Она вскочила, едва не опрокинув стул. — Спасибо. За всё. Я... я не всегда понимаю, что вы делаете. Но я чувствую, что это важно. Он остановился. Не обернулся. Свечи на стеллажах отбрасывали его тень на каменный пол — длинную, неподвижную. — С Рождеством, Грейнджер, — сказал он. — И не сидите допоздна. Завтра у вас урок. — С Рождеством, профессор. Он ушёл. Она осталась. Книга лежала перед ней, и Гермиона гладила её обложку — осторожно, как гладят спящего кота, — чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное. Он ей поверил. Он дал ей не учебник, не задание — он дал ей знание, которое могло спасти жизнь. Он защищал её так, как умел. Не лаской, не теплом. Требовательностью. Знанием. Верой в то, что она справится. И она справится. Ради себя.