Часть 3

Декабрь принёс снег и проблемы. Снег лежал на подоконниках пухлыми шапками, заглушал шаги в коридорах, делал замок тише, чем обычно. Но тишина эта была обманчивой. Гермиона шла из теплиц после травологии — руки ещё пахли землёй, под ногти набилась сухая чешуя драконьего навоза, — и думала о том, что до каникул осталось две недели. Она почти не замечала, что коридор пуст. Почти не слышала шагов за спиной. А зря. — Грейнджер. Голос Малфоя она узнала сразу — тягучий, растягивающий слова, как жвачку. Она обернулась. Он стоял в нескольких шагах, небрежно прислонившись к стене, и улыбался той самой улыбкой, от которой у неё всегда холодело в животе. За его спиной нависали Крэбб и Гойл — два шкафа с пустыми лицами. Они ничего не говорили. Им не нужно было. — Слышал, Снейп дал тебе книгу? — Малфой отлепился от стены и шагнул ближе. — Особое отношение? Или ты просто подлизываешься? Знаешь, как это называется, когда грязнокровка пытается выслужиться? — Отстань, Малфой, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В прошлом году она бы заплакала. Села бы прямо здесь, на каменный пол, и разревелась бы от бессилия и обиды. В прошлом году она ещё не знала, что слёзы ничего не меняют. Сейчас она сжимала книги в руках и смотрела ему в лицо. В груди колотилось гулко, как маятник, но лицо оставалось спокойным. Она научилась этому не в Хогвартсе — в маггловской школе, где девочки смеялись над её волосами и почерком, а учителя разводили руками: «Гермиона, ну почему ты не можешь просто не обращать внимания?» — А то что? — Малфой приблизился ещё на шаг. — Пожалуешься своему любимому профессору? Думаешь, он тебя защитит? Он декан Слизерина, ты, идиотка. Ему плевать. — А ты доложешь своему ненаглядному отцу? Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Они вылетели раньше, чем она успела подумать — короткие, острые, как осколок стекла. На мгновение в коридоре повисла тишина. Где-то далеко хлопнула дверь. Малфой побледнел от ярости. Кулаки его сжались. Гермиона увидела, как побелели костяшки, и поняла, что перешла черту. Но отступать было поздно. — Что ты сказала? — прошептал он. А потом кивнул. Даже не обернулся — просто качнул головой, и этого оказалось достаточно. Крэбб схватил её за плечо. Всё случилось быстро. Чужая ладонь — горячая, тяжёлая, как утюг — сжала плечо, дёрнула, и Гермиона полетела к стене. Книги выпали из рук. Локоть ударился о камень — она вскрикнула, не столько от боли, сколько от неожиданности и унижения. Звук получился тонкий, жалкий, совсем не такой, каким она хотела бы ответить. — Смотри, — протянул Малфой, и голос его был почти довольным, — грязнокровка расплакалась. Нет? Жаль. Она не плакала. Она сидела на полу, прижимая ушибленный локоть к груди, и смотрела на него. Не в пол, не в стену — прямо в глаза. И в этом взгляде было что-то, что заставило его замешкаться. Всего на секунду. Но она заметила. — Идём, — буркнул он, отворачиваясь. — Воняет здесь. Крэбб и Гойл загоготали — глухо, бездумно, как два больших животных. Шаги стихли за поворотом. Гермиона осталась одна в пустом коридоре. Снег за окном падал беззвучно, залепляя стёкла. Она подтянула колени к груди и стала собирать книги. «Тысяча магических трав» раскрылась на странице с дьявольскими силками — она машинально разгладила загнувшийся уголок. Руки дрожали. Глаза щипало, но слёз не было. Она не доставит ему такого удовольствия. Она не заплачет. Она пошла в библиотеку, потому что там было тихо, потому что там её никто не трогал, потому что только там воздух пах правильно — бумагой и временем, а не насмешкой и страхом. Дверь отворилась бесшумно. Миссис Пинс даже не подняла головы. Гермиона прошла в дальний угол, где стоял её стол, и опустилась на стул. Локоть горел. Она закатала рукав — кожа была красной, вспухшей, но не сломанной. Она просто сидела и смотрела на него. И тогда раздался голос. — Грейнджер. Она обернулась. Профессор Снейп стоял у дальнего стеллажа с книгой в руках и смотрел на неё. Он не подошёл — остался стоять, как будто случайно оказался здесь, как будто его привело сюда что угодно, только не она. Но пальцы на корешке книги побелели. Она заметила. Она теперь многое замечала. — Вы ударились, — произнёс он тем же тоном, каким сообщал температуру кипения аконитового отвара. Ни сочувствия, ни тревоги. Констатация факта. — Пустяки, — ответила она. — Ушиб. — Покажите. Это было не просьбой. Она закатала рукав выше. Снейп приблизился — не быстро, не медленно, шагами, которые не производили ни звука, — и осмотрел локоть, не прикасаясь. Только взглядом. В этом взгляде не было ни жалости, ни брезгливости. Он изучал повреждение, как изучал зелье — оценивал, что с ним делать. — Пройдёт. — Пауза. — Кто? — Не важно, сэр. — Грейнджер. — В его голосе прорезался металл. Тот самый, который она слышала на уроках, когда кто-то портил ингредиенты. — Если я задаю вопрос, я ожидаю ответа. Она подняла глаза и встретила его взгляд. Что-то мелькнуло между ними — не договор, не согласие, а скорее взаимное узнавание. Он не спрашивал из вежливости. Ему было нужно знать. — Малфой, — сказала она ровно. — Крэбб. Гойл. Они... это не имеет значения. Они просто слова. — «Грязнокровка» — это не просто слова, — отрезал Снейп. И вдруг что-то изменилось в его лице — не выражение, а скорее тень, пробежавшая под кожей. — И вы это знаете. И я это знаю. И они это знают. Вопрос в том, что вы намерены делать. Гермиона молчала. Книги лежали перед ней, локоть болел, где-то далеко тикали старые библиотечные часы. Что она намерена делать? В маггловском мире она могла бы пойти к учителю, и учитель — может быть — сделал бы что-то. Здесь учитель стоял перед ней. Декан Слизерина. Человек, который не мог и не стал бы защищать гриффиндорскую второкурсницу от своего же ученика, даже если бы захотел. Или мог? — Я думал, вы умнее, — произнёс он. Это было как пощёчина. Звук собственного дыхания перехватило. Она открыла рот, чтобы возразить — горячо, зло, как умела, — но он не дал. — Вы умнее их. Вы трудолюбивее их. Вы способнее их. — Каждое слово падало, как камень в воду. — И вы позволяете троим бездарям с фамильными гербами загнать вас в угол и швырнуть на стену. Он наклонился чуть ближе — совсем немного, но этого хватило, чтобы пространство между ними сжалось. — В следующий раз, когда Малфой решит поразвлечься, — не молчите. Отвечайте. Не словами. — Он помедлил. — У вас есть палочка. У вас есть мозги. Используйте и то, и другое. — Вы предлагаете мне напасть на него? — Я предлагаю вам защищаться. — В его голосе не было ни тепла, ни ободрения — только усталое, горькое знание. — Или вы думаете, что в мире, куда вы попали, кто-то будет защищать вас? Дамблдор? Министерство? Ваши друзья Поттер и Уизли? — Он усмехнулся — коротко, без тени юмора. — Научитесь стоять за себя сами. Или вас сломают. Он выпрямился. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Это был не тёплый совет. Не утешение. Никто в здравом уме не назвал бы это поддержкой. Но она вдруг поняла — яснее, чем когда-либо, — что именно так он общается с ней с самого начала. Не как с ребёнком, которого нужно беречь от правды. Как с равной, которая способна эту правду выдержать. Как с кем-то, кто заслуживает честности, даже если честность причиняет боль. Он сказал: «у вас есть мозги». Не «ты храбрая», не «ты справишься». Он сказал: используй то, что у тебя есть. И это значило больше, чем любое утешение. — Я поняла, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Снейп кивнул — коротко, скупо, тем самым движением, которое она уже знала, — и развернулся. Чёрная мантия взметнулась, и он исчез за стеллажами так же беззвучно, как появился. Гермиона осталась одна. Локоть всё ещё болел. За окном падал снег. Она сидела, выпрямив спину, и впервые за долгое время плечи её были расправлены не потому, что так правильно, а потому, что так хотелось. Он сказал, что она умнее их. Что она способнее. Что у неё есть палочка и есть мозги. Он дал ей не защиту. Он дал ей разрешение. Разрешение не быть жертвой.