Часть 1

Солнце наконец-то село. Роберт не мог точно сказать, сколько часов он пролежал в своей норе — так он называл полуразрушенный подвал бывшего супермаркета на окраине того, что когда-то было Сан-Франциско. Воздух за день раскалился до того, что плавились асфальтовые крошки, и даже сквозь три слоя ткани, которыми он завешивал вход, чувствовалось это пекло. Дозиметр на запястье противно запищал, когда он выглянул наружу в полдень — радиационный фон зашкаливал. Он завесил вход одеялом и рухнул обратно в спальный мешок, натянув капюшон на голову. Но сейчас, когда багровый диск спрятался за горизонтом, мир выдохнул. Роберт выбрался наружу через трещину в фундаменте. Надел свой неизменный балахон — когда-то светло-серый, теперь грязно-коричневый от пыли и пепла, многократно штопаный и перешитый. На лицо натянул маску — просто кусок плотной хлопковой ткани с прорезями для глаз, пропитанный водой, если повезёт найти воду. Сегодня повезло: вчерашняя роса ещё не испарилась из фляги. Палка. Длинная, с заострённым концом, когда-то это был кусок арматуры, потом он нашёл нормальный черенок от лопаты и примотал арматуру скотчем. Скотч давно рассохся, но палка служила верой и правдой — и как опора, и как оружие, и как щуп, чтобы проверять, не провалится ли нога в очередную промоину. Он побрёл на восток. На юго-восток точнее. К мосту. Город спал. Вернее, он давно умер. Когда-то здесь были улицы, полные машин, и тротуары, по которым спешили тысячи людей. Теперь всё затянуло серо-жёлтой пылью. Кое-где торчали остовы автомобилей — сплющенные, оплавленные, похожие на скелеты доисторических животных. Роберт проходил мимо них уже сотни раз и давно перестал заглядывать внутрь. Там ничего не было. Кроме костей. На перекрёстке он остановился. Достал дозиметр — маленькую коробочку с жидкокристаллическим экраном, чудо, что она до сих пор работала. Роберт менял батарейки три раза за последние годы, находил их в разряженных фонариках и часовых механизмах. Некоторые едва дышали, но давали достаточно заряда. Экран показал: 0.18 мкЗв/ч. Низкий уровень. Относительно низкий. Роберт всё равно достал из кармана засаленный блистер с таблетками йода. Выдавил одну. Проглотил, сморщившись — горькая, даже сквозь сухость во рту. Он знал, что это уже не имеет смысла. Йод защищает щитовидную железу от радиоактивного йода, который накапливается в первые дни после катастрофы. А прошли уже годы. Годы, Карл. Но привычка. Ритуал. Что-то, что он всё ещё мог контролировать. Он пошёл дальше.

***

Каньон, который когда-то был заливом Сан-Франциско, открылся внезапно. Роберт подошёл к краю скалы, туда, где раньше была набережная, а теперь зияла глубокая трещина в земле. Когда-то здесь плескалась вода. Он помнил — чёрт возьми, он помнил фотографии в интернете! — синюю гладь, лодки, мост Золотые Ворота, отражающийся в воде. Воды не было. Мост стоял. Мост Золотые Ворота всё ещё стоял. Одинокий, ржавый, но каким-то чудом уцелевший. Его пилоны торчали на фоне фиолетового неба как два гигантских надгробия. Дорожное полотно во многих местах обрушилось, тросы свисали космами, но силуэт оставался узнаваем. Символ того, что здесь когда-то была жизнь. А теперь только пыль и тишина. Роберт сел на край скалы, свесив ноги. Палку положил рядом. Снял рюкзак — тощий, полупустой, потёртый до дыр. Расстегнул клапан и достал блокнот. Блокнот в кожаном переплёте. Он нашёл его в какой-то заброшенной квартире на первом году странствий. Хозяин, видимо, был писателем или журналистом — рядом валялась разорванная рукопись и несколько дисков, которые уже не на чем было прочитать. Робент забрал блокнот и теперь исписывал его с двух сторон, экономя каждую строчку. Оставалось страниц десять, не больше. Ручка — дешёвая шариковая, в таких чернила заканчиваются незаметно. Он уже чувствовал, что она пишет через раз. Но пока писала. Он открыл блокнот на последнем исписанном развороте. Прочитал предыдущую запись — датированную «днём восемьсот семьдесят три» или что-то вроде того. Он перестал считать дни где-то после первого года. Сейчас просто писал числа навскидку. «День, две тысячи шестьсот седьмой, — начал он. Потом зачеркнул. — Если верить моей прошлой записи. А я не уверен». Ручка заскрипела. «Это конец. Надежды больше нет. Неизвестно, сколько прошло времени, когда я искал людей. Никого. Даже животных и птиц я не видел последний месяц, или больше. Остались только мелкие, и насекомые». Он задумался. Вчера он видел муравья. Мёртвого. Засохшего. «Еды не осталось, как и воды. Я не знаю, что мне делать. Сил не осталось. Похоже, это мой конец. Это будет последняя запись, больше писать не имею смысла, да и места не осталось. Если кто-нибудь когда-нибудь найдёт этот дневник — в этом я сомневаюсь — то знайте: я сделал всё, что смог. Прощайте». Он поставил дату. Не глядя. Закрыл блокнот. Убрал обратно в рюкзак. Застегнул клапан. Небо на западе всё ещё горело — остаточное свечение после заката. Фиолетовые, оранжевые, малиновые полосы. Красиво. Чудовищно красиво. Роберт смотрел на это и думал, что, наверное, это последний закат в его жизни. Он прожил её нормально. Не геройствовал, не совершал подвигов, не изобрёл ничего гениального. Просто жил. Работал. Любил. Потерял. Кошмар начался несколько лет назад — последний акт трагедии, который он не заказывал. Но что поделать. Он закрыл глаза. Ветер нёс мелкий песок, обжигал щёки через ткань маски. А потом он услышал звук. Сначала Роберт подумал, что у него галлюцинации. В ушах давно поселился звон — тихий, постоянный, следствие нескольких лет жизни в мире, где тишина стала главным звуком. Но этот звук был другим. Гул. Низкий, нарастающий, как от реактивного двигателя, только глубже, басовитее. Он почувствовал его сначала костями — вибрация прошла через скалу, через его седалище, вверх по позвоночнику. Он открыл глаза. На горизонте, со стороны океана — там, где когда-то была вода, — светилась точка. Яркая, бело-голубая. Она росла. Приближалась с пугающей скоростью. Роберт протёр глаза. Точка не исчезла. Наоборот, теперь это был уже силуэт. Не самолёт — у самолётов другие очертания. И звук другой. Он встал. Ноги дрожали — от слабости, от удивления, от страха. Палка хорошо легла в руку. Объект пролетел прямо над ним — метрах в трёхстах, не выше. Роберт пригнулся инстинктивно и тут же выругал себя за трусость. Бежать было некуда, да и смысла не имело. Если это что-то враждебное — он всё равно не жилец. Но объект не атаковал. Он описал дугу и опустился где-то позади, за гребнем холма. Громыхнуло — не как взрыв, а как очень тяжёлая металлическая туша коснулась земли. Послышалось шипение, потом тишина. Роберт стоял, вцепившись в палку. Ждал. Минута. Другая. Потом тишину разрезал механический звук — клац, ещё клац, и лязг. Будто открывалась герметичная дверь. А затем — шаги. Не человеческие. Слишком ритмичные, слишком лёгкие для такого крупного существа, и при этом каждое касание земли звучало как удар металла по камню. Роберт увидел её, когда она поднялась на гребень. Он не мог поверить своим глазам. Существо было ростом под метр девяносто, но не громоздкое, а скорее элегантное — хищное, как большая кошка, и в то же время жутковатое, как медицинский инструмент. Оно двигалось плавно, почти танцуя, и в этом танце чувствовалась точность часового механизма. Лицо — Роберт с трудом назвал бы это лицом — представляло собой гладкую тёмно-серую пластину, почти череп. Узкий горизонтальный визор светился холодным бело-голубым светом. Ни рта, ни носа, ни глаз в привычном понимании. Вместо этого — две тонкие прорези внизу визора, через которые виднелись влажные перепонки, трепещущие в такт дыханию (или чему-то похожему на дыхание). Но над этой металлической маской росли уши. Настоящие, биологические, длинные и подвижные, как у летучей мыши-альбиноса. Они переливались фиолетово-синим и шевелились независимо друг от друга, поворачиваясь к каждому шороху. Существо спускалось по склону, и Роберт видел всё больше деталей. Грудная клетка — открытая работа из потемневшего серебра, изогнутые рёбра, между которыми пульсировало тусклое янтарное свечение. Будто внутри горел маленький реактор. Бёдра — широкие, гладкие, металлические, с гравировкой в виде тонких линий, похожих на письмена. Руки… руки были странными: плечи — живые, с полупрозрачной кожей, под которой перекатывались мышцы, а предплечья и кисти — механические, с длинными, чуть светящимися на кончиках пальцами. Ноги с обратными коленями, как у ящера, и трёхпалыми стопами. Существо остановилось в десяти шагах. Визор мигнул — и свет из холодно-белого стал тёплым, янтарным. Уши чуть прижались, потом снова расправились. — Приветствую тебя, — сказало существо. Голос шёл будто изнутри, резонансный, но с явственными женскими нотками. Высокий тембр, мягкий, с лёгкой механической вибрацией на конце фразы. Роберт открыл рот. Закрыл. — Чего? — выдавил он. Существо замерло. Визор мигнул три раза быстро-быстро. Уши наклонились вперёд, потом назад, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Ой, — сказала она (теперь Роберт был уверен — это голос женщины, девушки). — Извините. Я забыла переключить языковой модуль. Она коротко мотнула головой — и в шее что-то щёлкнуло. Тихий свист, перезагрузка. — Протестируем, — пробормотала она уже голосом без механической вибрации. И громче: — Меня зовут Векс-Кири. Можно просто Кири. А вас? — Р-роберт, — выдохнул он. Язык заплетался. — Роберт. — Ро-берт, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Хорошее имя. Вы, наверное, в замешательстве, да? Сейчас объясню. Я из расы протогенов. Мы путешествуем по космосу, исследуем неизвестные планеты, собираем информацию. Флора, фауна, культура. Заприметила вашу планету раньше, но добралась только сейчас. И, как видите, в довольно… печальный момент. Роберт моргнул. — Ты… пришелец, что ли? Кири наклонила голову под углом, невозможным для человека. Жест, который мог означать и «да», и «пожалуй», и «ну, это упрощение, но сойдёт». — Протоген, — поправила она. — Раса исследователей. Нам неинтересно завоёвывать или уничтожать. Нам интересно понимать. Роберт медленно опустился обратно на камень. Ноги не держали. Просто не держали — и всё. — Понятно, — сказал он. — Что-то более-менее я понял. А что дальше? — С вами? — Кири сделала шаг ближе. — Ну, я бы хотела узнать об этой планете побольше. Наш последний визит сюда был… если считать по вашим меркам, около двух тысяч лет назад. Тогда здесь носились мускулистые парни в тогах и рубились мечами. — Давненько вы не заглядывали, — усмехнулся Роберт устало. — Согласна. Пролётная трасса неудобная. — Кири оглядела пустынный каньон, ржавый мост, пыльное небо. — Ваша планета сильно изменилась. Роберт посмотрел на неё. На металлическое лицо без рта, на живые уши, которые всё ещё ловили ветер. На пульсирующие рёбра, за которыми горел чужой источник энергии. — Ты сможешь забрать меня отсюда? — спросил он. Голос сел. Кири замерла. Визор мигнул. Потом другой — аналитический режим, Роберт потом поймёт это. — Я так понимаю, вы, возможно, последний представитель своей расы? — спросила она осторожно. — Вы женщина или мужчина? — Мужчина. — Понятно, — тише сказала Кири. В её голосе проскользнула нотка — не жалость, нет, скорее признание факта. Горечь исследования, когда образец оказывается последним. Повисла пауза. — Мы можем поговорить где-то ещё? — попросил Роберт. — А то мне кажется, я сейчас с ног свалюсь от усталости. Кири словно очнулась. Уши её распрямились, визор потеплел до мягкого золотистого. — Само собой. Прошу внутрь. Она развернулась и пошла обратно к гребню. Походка — плавная, длинные бесшумные шаги, трёхпалые стопы цепляются за камни с идеальной уверенностью. Роберт поднялся — с кряхтением, опираясь на палку — и побрёл следом.

***

Корабль оказался больше, чем выглядел снаружи. Или, точнее, казался меньше на расстоянии, но вблизи распадался на множество плоскостей, сочленений и мембран. Не металл, скорее… панцирь. Гладкий, с перламутровым отливом, как внутренность раковины моллюска. Трап оказался живым — он выдвинулся из корпуса с мягким шорохом, и Роберт заметил, что ступени слегка дышат. — Не бойся, — сказала Кири с порога. — Это био-металл. Дышит, но не кусается. — Утешила, — буркнул Роберт, переступая порог. Внутри было прохладно. После многолетнего пекла Земли эта прохлада показалась почти ледяной, но Роберт не жаловался. Он вдыхал чистый, сухой воздух без примеси пепла и гари, и его лёгкие, казалось, пели от счастья. Кири провела экскурсию. Короткую, но запоминающуюся. — Это шлюз. Здесь мы стерилизуем внешнюю среду. Вот лазарет и диагностический отсек — но он сейчас неактивен. Вот жилая зона. Вот архив данных. А это… — она толкнула перегородку, оказавшуюся дверью, — кают-компания. Стол оказался из того же живого материала, что и корпус, но гладкий, почти стеклянный. В центре тускло светилась встроенная панель. Кири щёлкнула пальцами (длинные, светящиеся кончики) — и на столе появились тарелки. Не совсем тарелки. Скорее плоские мембраны, на которых лежала еда. Еда неземная. Что-то желеобразное, розовое, с вкраплениями зелёных шариков. Что-то похожее на хлеб, но прозрачное и упругое. И жидкость в высоких стаканах — молочно-белая, пахнущая миндалём. — Пожалуйста, — сказала Кири, усаживаясь напротив. Она не села на стул — просто сложилась в странную позу, поджав ноги под себя (обратные колени позволили это с пугающей лёгкостью). Роберт опустился на что-то, напоминающее пуф. Помялся. — Ты… ешь всё это? — Ем? — Кири наклонила голову. — Нет. Моя пищеварительная система не совместима с вашей базовой химией. Но я проанализировала твой метаболизм, пока мы шли, и синтезировала субстанцию, которую ты можешь усвоить. Безопасно. Обещаю. — Ты успела меня проанализировать? — Роберт хмыкнул. — Пока мы шли? — Пока мы стояли. — Визор Кири блеснул. — Биосенсоры первого уровня работают в радиусе пятнадцати метров. Я знаю, что у тебя низкий гемоглобин, две трещины в пятой плюсневой кости левой стопы (нелеченые) и хроническое отравление тяжёлыми металлами. Поэтому зелёные шарики — хелаторы. Роберт молча смотрел на неё. — Ешь, — мягко сказала Кири. — Потом поговорим. Он не заставил себя упрашивать.

***

Голод притупился за эти годы. Роберт привык к пустоте в желудке, к тому, что тело работает на одном упрямстве. Но когда первый кусок розового желе коснулся языка — сладковатый, с кислинкой, невероятно свежий, — его желудок сжался в спазме. Он заставил себя жевать медленно. Не набрасываться. Маленькие порции. Пережёвывать тщательно. Дать телу время вспомнить, что такое пища, а не просто калории для выживания. Кири сидела напротив, не двигаясь. Только уши её слегка поворачивались — один ухо чуть левее, другое выше, словно она слушала его сердцебиение, перистальтику кишечника, химию слюны. Она не смотрела на него — визор был направлен куда-то в область груди, в живот. Сканировала. Отслеживала реакцию. Через полчаса Роберт отодвинул пустую мембрану-тарелку. Выпил молочно-белую жидкость — на вкус овсяное молоко с мёдом. Выдохнул. — Как ты сейчас себя чувствуешь? — спросила Кири. — Намного лучше, — сказал Роберт честно. — Спасибо тебе огромное. Ты мне жизнь спасла. Кири молчала пару секунд. Потом визор мигнул — и Роберту показалось, что это был смущённый жест. — Не за что, — ответила она. — Теперь ты можешь ответить на мои вопросы. — Само собой. Задавай. Кири выпрямилась — насколько позволяла её странная анатомия. Уши расправились, визор стал внимательным. — Итак. Давай начнём с начала. Кто ты? Расскажи о себе немного. Роберт посмотрел в сторону. На иллюминаторе (круглое окно в стене) виднелся край скалы, серое небо, звезда на горизонте — последний свет умирающей планеты. — Меня зовут Роберт Чарльз Харрисон, — начал он. — Родился в тысяча девятьсот восемьдесят третьем в городе Сиэтл. Штат Вашингтон. Это севернее. Ну, ты наверное не знаешь. — Я нанесу на карту, — сказала Кири. — Детство было нормальное. — Голос Роберта стал ровным, почти механическим — таким он рассказывал эту историю много раз, сам себе в пустоту. — Мама, папа, младшая сестра. Никто не голодал, никто не дрался. Обычная американская семья. В подростковом возрасте родители решили развестись, ну, это бывает. Я их всё равно люблю. Оба хорошие люди, просто не сошлись. Кири кивнула. Сделала жест пальцем — светящийся кончик коснулся виска, и Роберт понял, что она записывает. — Школа, колледж. Поступил на инженера — строительное дело, сопромат, чертежи. Работал в компании, проектировал вентиляционные системы для небоскрёбов. Скучно, но кормило. Он замолчал. — Продолжай, — мягко сказала Кири. Визор пульсировал тёплым светом. Уши чуть прижались — Роберт заметил, что это происходит, когда Кири сосредоточена, но старается не давить. — В двадцать три, — продолжил он, — познакомился с девушкой. Сильвия. Какое имя, боже… — он улыбнулся уголками губ, но улыбка не коснулась глаз. — Красивая, умная, с юмором. Мы поженились через два года. Потом родилась дочка. Кэти. Он замолчал. Тишина затянулась. — А что дальше? — спросила Кири. Роберт вздохнул. Долгий, тяжёлый выдох, словно он сбрасывал груз, который нёс годами. — Дальше? Дальше озоновый слой начал разрушаться. По неизвестным причинам. Вредные выбросы, говорили учёные. А может, аномалия. До сих пор никто не знает. Поверхность стала нагреваться. Днём температура поднималась выше восьмидесяти Цельсия в тени. Кири наклонила голову. — Я фиксировала аномальные пики солнечной радиации вашей звезды. Это не могло быть вызвано только антропогенными факторами. — Не важно, — отрезал Роберт. — Главное — это случилось. Первые недели погибло больше половины населения. Люди просто… запекались. Выходили на улицу днём и возвращались с волдырями, которые не заживали. А потом началась радиация. Проникающая, дикая. Ультрафиолет жёсткого спектра. Его голос дрогнул. — Сильвия и Кэти… они были дома. В Сиэтле. А я был на работе — пришлось срочно проектировать укрытия для клиентов, бетонные бункеры. Я три дня не мог выбраться из офиса — город горел, метро забито телами. Когда я добрался… Он не договорил. Кири ждала. Уши прижаты плотно, визор потускнел почти до серого. Она не торопила. — Их дом попал под прямой удар осколком метеора, — глухо сказал Роберт. — Потом пришла жаровая волна от взрыва… я не знаю. Дом лежал грудой бетона. Ничего не осталось. Даже… даже следов. — Я сожалею о твоей утрате, — сказала Кири. Фраза прозвучала не как заученное клише. Скорее как признание, что слова бесполезны, но тишина — ещё хуже. — Спасибо, — кивнул Роберт. — Их не вернуть. Я смирился. Он откинулся на спинку пуфа. Посмотрел в потолок — там горели не лампы, а сотни крошечных огоньков, похожих на звёзды. — После этого я начал бродить. Сначала без цели. Просто шёл, куда глаза глядят. Потом встретил других выживших — и появилась цель. Помочь, если смогу. На моём пути попадались разные люди. Добрые и злые. Нормальные и безумные. В итоге я остался один. Может, есть ещё выжившие где-то в других частях света. Не знаю. Радиосвязи нет, спутники давно попадали. — он мотнул головой. — Ну вот. Так я оказался здесь. Кири долго молчала. Её визор перебирал цвета — серый, золотой, синий, снова золотой. Пальцы сжимались и разжимались. — Спасибо за рассказ, — наконец сказала она. — Мои предварительные предложения оказались верными. И я хочу тебе сообщить кое-что. — Что? — Озоновый слой потихоньку восстанавливается. Роберт резко выпрямился. — Правда? — Абсолютная. — Кири подалась вперёд, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на воодушевление. — Я провела дистанционный анализ атмосферы, когда подлетала. Хлорфторуглероды почти распались. Уровень ультрафиолета на поверхности снизится до приемлемых значений примерно через… — она сделала паузу, что-то вычисляя, — по вашим меркам, через тридцать-сорок лет. Роберт открыл рот. Закрыл. — То есть… — Но есть нюанс, — перебила Кири. — Озоновый слой — не единственная проблема. Восстановление биосферы, флоры, фауны, микроклимата, водного цикла… — она покачала головой. — На это уйдут десятки, если не сотни лет. Роберт медленно опустил взгляд на свои руки. Грязные, обветренные, с почерневшими ногтями. — То есть на моём веку я этого не увижу. Кири не ответила. Но её молчание было красноречивее слов.

***

— Расскажи мне про свой народ, — попросила Кири. Она перевела разговор сама — мягко, но настойчиво. Роберт пожал плечами. — Не жди подробного ответа. Я всё-таки инженер, а не профессор истории. Но попробую. Он говорил долго. Около часа, а может, больше. Рассказывал про древних греков и римлян, про войны и революции, про науку и искусство, про интернет и космические корабли. Спотыкался, путался в датах, называл не тех президентов, путал материки. Кири не перебивала. Она слушала, наклонив голову, и её уши двигались в такт его речи — вперёд, назад, вперёд, ловя каждое слово. Иногда она поднимала пальцы, и светящиеся кончики оставляли в воздухе световые пометки — короткие заметки, которые тут же впитывались в её визор. Когда Роберт замолчал, охрипнув, Кири кивнула. — Спасибо, — сказала она. — Эти данные сильно помогут. — Не за что, — Роберт откашлялся. — А что дальше со мной? — В каком смысле? — В прямом. Ты вернёшь меня обратно? Или что? Кири откинулась назад — насколько позволяла её поза. Металлические бёдра мягко скользнули по сиденью. — Если хочешь, можешь остаться наедине с планетой, — сказала она. — Или можешь отправиться со мной. Лишняя информация никогда не бывает лишней. Роберт посмотрел в иллюминатор. Земля внизу была тёмно-серой, подёрнутой рыжеватыми пятнами пустынь. Океанов почти не видно — только солончаки и высохшие впадины. Атмосфера казалась мутной, молочной. Красиво. Грустно. — На самом деле я бы отправился с тобой, — сказал он. — Но есть ли смысл? Мне скоро на пенсию выходить, да и здоровье иногда подводит. Кири наклонила голову. Визор вспыхнул — Роберт уже начинал различать оттенки её «настроения»: золотой означал любопытство, синий — расчёт, белый — нейтралитет. — Не стоит себя недооценивать, — сказала она. — Твои инженерные навыки могут пригодиться. Мой корабль, хоть и совершенен, иногда требует починки. А я не сильна в механике — моя раса больше специализируется на биологии и энергетике. Роберт посмотрел на свои руки. Грязные, но всё ещё крепкие. — Ну, если ты так говоришь… — он поднял глаза. — Я с тобой. Кири кивнула. Один раз. Чётко. — Тогда решено. Она поднялась — плавно, в один гибкий рывок. Протянула руку. Роберт после секундного колебания пожал её — четыре длинных пальца сомкнулись вокруг его ладони, тёплые, чуть вибрирующие. — Добро пожаловать на борт «Сияющей Раковины», Роберт, — сказала Кири. — Надеюсь, тебе понравится путешествовать.

***

Он почти не почувствовал взлёта. Только лёгкое давление в груди — и сладкий привкус во рту (Кири потом объяснит, что это сработал компенсатор перегрузок, выделяющий особый фермент). Иллюминатор залился сначала тёмно-синим, потом фиолетовым, потом чёрным. Звезды стали яркими — по-настоящему яркими, как в тех старых фотографиях с телескопа Хаббла. Роберт смотрел на Землю, которая уменьшалась, съёживалась, становилась сначала мячом для гольфа, потом горошиной, потом точкой. — Прощай, — прошептал он. И точка исчезла. Корабль нырнул в черноту, и где-то вдали — или совсем рядом? — зажглась новая звезда. Или это был свет другой галактики. Или просто отсвет на обшивке. Роберт не знал. Но он впервые за много лет он улыбнулся.