Часть 2

Роберт проснулся и первую секунду не понял, где находится. Это было привычным. Последние годы каждое утро начиналось с короткой паники — сердце ёкало, руки хватались за нож под подушкой, глаза лихорадочно шарили по трещинам в потолке, выискивая опасность. Процесс пробуждения всегда был одним и тем же: сначала страх, потом облегчение, потом усталость от того, что снова надо вставать и тащиться в никуда. Но сегодня третьего дня на корабле «Сияющая Раковина» паника продержалась всего мгновение. Потому что потолок был не бетонным с плесенью, а живым, перламутровым, с мягким пульсирующим светом, который имитировал рассвет. Потому что воздух пах не гарью и пылью, а озоном и чем-то сладковатым, напоминающим зелёный чай. Потому что под головой была не смятая куртка, а настоящая подушка — точнее, гелевая мембрана, которая подстраивалась под форму его черепа. Роберт выдохнул и сел на койке. Он выспался. По-настоящему выспался — впервые за годы. Тело чувствовало себя странно: мышцы не ныли, суставы не хрустели, голова была ясной. Он даже потянулся, как делал когда-то до всего этого кошмара, и услышал, как хрустнул позвоночник — привычно, но не больно. Глаза закрылись сами собой. Ещё минуту можно понежиться. В кои-то веки. Но где-то в глубине сознания засела тревога — старая, заезженная пластинка: «Не расслабляйся. Опасность придёт, когда ты меньше всего её ждёшь». Роберт открыл глаза и сел резче, чем планировал. Ноги сами опустились на пол. Босые ступни коснулись тёплого, чуть шершавого покрытия. Он оглядел свою каюту. Небольшое помещение — метров двенадцать, не больше. Койка, встроенный шкаф-пенал (пустой, но Кири обещала синтезировать ему несколько смен одежды), маленький столик с закреплённой лампой, которая не качалась даже при манёврах. Иллюминатор — круглый, толстое стекло, за ним вращалась чернота с редкими звёздами. Земли не было видно. Они уже улетели далеко. Роберт встал. Сделал несколько шагов по каюте — босиком, непривычно после грубых ботинок, которые он не снимал сутками. Покрутил головой, разминая шею. Йодовая таблетка сегодня не понадобилась — дозиметр на запястье показывал фон, близкий к нулю. Внутри корабля было безопасно. Он подошёл к иллюминатору и упёрся лбом в прохладное стекло. «Три дня, — подумал он. — Три дня, Карл. Я сплю как убитый, ем три раза в день, и меня никто не хочет убить за банку тушёнки». Он не знал, смеяться ему или плакать. Завтрак на «Сияющей Раковине» был ритуалом. Кири настояла на том, чтобы они ели вместе — по её словам, «для синхронизации биоритмов и социальной адаптации». Роберт подозревал, что ей просто хотелось компании, но не спорил. Когда он вошёл в кают-компанию, Кири уже сидела на своём месте — сложившись в характерную позу с поджатыми ногами (обратные колени смотрели в стороны, стопы касались друг друга). На столе стояли две мембраны-тарелки. На одной — уже привычная розово-зелёная масса для Роберта. На второй — странный буроватый субстрат, напоминающий перемолотые водоросли с металлическим блеском. — Доброе утро, — сказала Кири. И тут же поправилась: — Или то, что вы считаете утром по корабельному времени. — Доброе, — кивнул Роберт, усаживаясь. Он заметил, что сегодня визор Кири светился мягким золотистым цветом. Не холодным аналитическим белым, не тревожным синим — а тёплым, почти домашним. И уши её были расслаблены — не прижаты, не насторожены, а просто слегка шевелились, как листья на лёгком ветру. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал он, не подумав. И тут же смутился: — В смысле… визор блестит. Кири наклонила голову. Потом — о чудо! — поверхность её гладкой маски-визора пошла рябью. Серебристая плёнка заколыхалась, и из ниоткуда начали проступать черты. Сначала овал лица, потом скулы, потом губы. Тонкие, изящные, с лёгким фиолетовым отливом. Роберт замер с открытым ртом. — Ты… ты можешь делать лицо? — Могу, — ответила Кири, и её новые губы шевельнулись в улыбке. — Забыла показать раньше. Моя маска — это кластер нанитов, нанокомпьютеров. Каждая частица запрограммирована имитировать мышцы, нервы, кожу. Я могу формировать рот, менять выражение, даже… — она коснулась пальцами щеки, и там появился румянец, — добавлять цвет. — А зачем? — спросил Роберт, всё ещё глядя на её лицо. Оно было… красивым. Нечеловечески красивым. Слишком симметричным, слишком гладким, но в этом была своя странная притягательность. — Для коммуникации, — просто ответила Кири. — Многие расы в галактике ориентируются на мимику. Без лица меня часто воспринимали как… оружие. Или инструмент. С лицом — как личность. Она взяла со стола кусочек своего буроватого субстрата и отправила в рот. Роберт заметил, как кластер нанитов на мгновение разошёлся, пропуская пищу внутрь, а затем снова сомкнулся. Глотка Кири сократилась — она проглотила. — Твой пищеварительный тракт работает, — констатировал Роберт. — Значит, ты можешь есть как я? — Могу, но обычно не ем. — Кири откусила ещё. — Синтезированная энергия эффективнее. Но иногда, ради культурного обмена или… удовольствия, — она произнесла это слово с любопытством, будто пробуя его на вкус, — я ем. Они позавтракали в тишине. Роберт жевал свою порцию, наблюдая за Кири. Её мимика была живой — она хмурилась, когда еда оказывалась слишком кислой, приоткрывала губы в немом удивлении, когда находила что-то неожиданное. Её настоящие глаза скрывались за визором, но наниты создавали иллюзию, что она смотрит прямо на него. «Чёрт, — подумал Роберт. — Она почти как человек. Только с металлическими бёдрами и ушами летучей мыши». Когда они закончили, Кири убрала посуду — точнее, мембраны втянулись в стол, и он стал гладким. — Я рада, что наконец-то могу с кем-то поговорить, — сказала она, откидываясь на спинку сиденья (металлические бёдра мягко скользнули по обшивке). — Мы годами путешествуем по одному. В одиночку. Поговорить особо не с кем, ну, кроме контактов на планетах. Но это не то. Это всегда официально. Исследование. Отчёт. Никто не спрашивает: «как твои дела, Кири?». — А почему ты путешествуешь в одиночестве? — спросил Роберт. — Разве ваша раса не коллективная? — Эх’Харан — да, мы обычно путешествуем караванами. — Кири вздохнула (она научилась вздыхать через наниты — выдох получился звучным, с лёгкой вибрацией). — Но индивидуальные исследования поощряются. Для самых… любопытных. Как я. Только есть риск. — Какой? — Инфекции. На неизвестных планетах можно подцепить что-то, к чему у меня нет антидота. — Она пожала плечами — биологическими плечами, под полупрозрачной кожей перекатились мышцы. — Мне это не страшно. Я рассчитана на подобное. Моя иммунная система… скажем так, она очень агрессивна. Но в караване безопаснее. Роберт кивнул. Он не спрашивал, что случилось с её караваном. Не сейчас. — Я понял. — Он помолчал. — Сам факт: я знаю, что такое одиночество. И знаю, что такое не выговариваться. Он замолчал, глядя в стол. Кири тоже молчала. Уши её слегка прижались — жест, который Роберт уже научился читать как эмпатию. — Ладно, — сказал он, вставая. — Я пойду в ванную. Нужно кое-что сделать. — Что именно? — спросила Кири, наклоняя голову. — Ты увидишь.

***

Ванная на «Сияющей Раковине» была крошечной, но функциональной. Душ (водяной — корабль перерабатывал влагу с удивительной эффективностью), раковина, унитаз (которым Роберт так и не научился пользоваться нормально — спасибо, что был хотя бы стульчак). И зеркало. Зеркало оказалось неожиданностью. Роберт не видел своего отражения уже несколько лет — последнее зеркало, которое у него было, разбилось во время урагана где-то в Неваде. Всё это время он ориентировался на ощупь. Теперь он смотрел на себя и не узнавал. Из зеркала глядел седой, измождённый мужчина с густой спутанной бородой, которая когда-то была русой, а теперь отливала пеплом. Глубокие морщины вокруг глаз, обветренные губы, тёмные круги под глазами (хотя он и выспался, следы лет не могли исчезнуть за три дня). Роберту было сорок три. На вид — все шестьдесят. — Да уж, — сказал он своему отражению. — Дожился. В углу ванной лежал набор, который Кири синтезировала накануне: гель для бритья, лезвия (странные, одноразовые, но острые), полотенце, ножницы. Она предвидела. Роберт взял ножницы и начал состригать бороду. Клочья волос падали в раковину. Сначала это было неловко — руки дрожали от волнения, но постепенно он вошёл в ритм. Потом гель, потом лезвие. Медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром. Кожа под бородой оказалась бледной — почти прозрачной, с голубоватыми прожилками. Роберт провёл ладонью по гладкому подбородку и едва не засмеялся. Он забыл, каково это — чувствовать собственное лицо. Когда он закончил, то долго смотрел на себя в зеркало. Без бороды он выглядел моложе. Всё равно старым — но не на шестьдесят. Лет на пятьдесят, не больше. «Уже прогресс», — подумал он. Он умылся, почистил зубы (щёточка была, паста тоже — Кири подумала обо всём), и вышел из ванной с чувством, которое не испытывал много лет. Лёгкости.

***

Пока Роберт приводил себя в порядок, Кири сидела в маленькой лаборатории. Лаборатория находилась в кормовой части корабля — круглая комната, стены которой были покрыты сотнями крошечных ячеек. В каждой — образец: пыль с астероида, спора неизвестного грибка, кусочек метеорита, пробирка с атмосферным газом. Кири любила это место. Здесь она чувствовала себя… дома, что ли. Сегодня она изучала образцы, собранные на Земле. Пробы почвы, воздуха, воды (последней солёной воды, которую она откачала из пересохшего русла реки). Результаты были предсказуемыми: повышенное содержание радионуклидов, следы тяжёлых металлов, почти полное отсутствие микрофлоры. Ничего особенного. Кири водила сканером над чашкой Петри, фиксируя данные, и одновременно вела внутренний мониторинг своего тела. Пульс — 112 ударов в минуту. Давление — чуть выше нормы. Температура — 36.7. Всё в порядке. Кроме одного. Она заметила это ещё час назад — лёгкое покалывание внизу живота, под искусственными бёдрами. Сначала она проигнорировала. Зуд был слабым, почти незаметным, и Кири списала его на статическое напряжение от сканера. Но потом он усилился. Стал настойчивым. Глубже. Кири отложила сканер и выпрямилась. Зуд превращался в пульсацию — ритмичную, навязчивую. Её тело требовало внимания. — Чёрт, — прошептала она. — Только не сейчас. Она знала, что это такое. У её создателей — или эволюции, или тех, кто её спроектировал — была странная причуда. Протогены обладали репродуктивной системой. Зачем? В её расе размножение было… сложным. Не таким, как у людей. Но тем не менее, органы были. И они работали. Периодически — без всякой видимой причины — они напоминали о себе. Кири до сих пор не понимала, зачем ей это. Она была исследователем. Навигатором. Ей нужны были острый ум, выносливость, аналитические способности. А вместо этого создатели наградили её вагиной, которая каждые несколько стандартных циклов начинала зудеть и ныть, требуя внимания. Раньше, когда она путешествовала одна, проблема решалась просто. Кири закрывалась в своей каюте, снимала защитную пластину, и пальцами — или подходящим инструментом — успокаивала разбушевавшееся тело. Потом мыла руки и продолжала исследования. Никто не видел. Никто не знал. Но сейчас на корабле был Роберт. Кири оглянулась на дверь. Закрыто. Звукоизоляция лаборатории хорошая, но не идеальная. Она прислушалась — Роберт где-то в ванной, слышно журчание воды. «Быстро, — сказала она себе. — И тихо». Она откинулась на спинку кресла, раздвинула ноги. Искусственные бёдра послушно расставились в стороны, трёхпалые стопы упёрлись в пол. Пальцы потянулись к паховой области. Там, между бёдрами, находилась защитная пластина — гладкая, тёмно-серая, сливающаяся с общим тоном её тела. Кири нащупала край. Пластина была влажной — выделения уже начали сочиться. Она отстегнула её одним движением. Под пластиной открылась вагина. Она не была похожа на человеческую. Губы — синеватые, с металлическим отливом, чуть припухшие — сходились в вертикальную щель, из которой виднелась влажная розовая плоть. Выше, на лобке, шёл тонкий ряд светящихся точек — сенсорные маркеры, которые реагировали на прикосновение. Внутри пульсировало тепло. Кири провела пальцем по складкам. Осторожно, почти нежно. Тело отозвалось — низкий гул внизу живота, лёгкая дрожь в бёдрах. — М-м-м, — выдохнула она. Наниты на её маске сформировали приоткрытый рот, влажный и чувствительный. Кири закусила нижнюю губу — жест, который она видела у людей и теперь копировала бессознательно. Она массировала себя двумя пальцами, затем тремя. Скользко, легко, приятно. Её дыхание участилось. Уши прижались к голове — не от страха, а от удовольствия. Визор помигивал тёплым янтарным. Но этого было мало. Пальцы — хороши, но не доставали до нужной глубины. Кири открыла глаза (насколько могла видеть через визор) и оглядела стол. Пробирки. Стеклянные, гладкие, длиной с её ладонь. С закруглёнными концами. Она потянулась к пробирке. Взяла ту, что была чище — для образцов воздуха, ни разу не использовалась. Зажала между пальцами. Медленно, словно проверяя, поднесла к себе. Стекло оказалось прохладным. Когда кончик пробирки коснулся разгорячённых губ, Кири вздрогнула. Хороший контраст. Она ввела пробирку внутрь. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Стекло скользило легко — выделений было достаточно. Кири почувствовала, как мышцы сжимаются вокруг чужеродного предмета, как наниты на её лице сами собой складываются в выражение блаженства. Она начала двигать пробиркой. Вперёд-назад. Медленно, потом быстрее. Её дыхание стало прерывистым, из горла вырывались тихие стоны — Кири не могла их сдерживать, даже если хотела. Тело работало само. — О да… — прошептала она. — Да… Пробирка входила и выходила, покрываясь блестящей слизью. Кири закрыла глаза — визор погас, оставив только тонкую амберовую нить. Она представила… что? Кого? Никого конкретного. Просто давление, трение, тепло, которое собиралось внизу живота в тугой узел. Она ускорилась. Ещё. Ещё. И вдруг — шаги. Кири услышала их за секунду до того, как дверь лаборатории начала открываться. Тяжёлые, неторопливые. Роберт. — Чёрт чёрт чёрт! — выдохнула она. В панике Кири отдёрнула руку от пробирки. Но в спешке она не вытащила её — только отпустила. Стеклянный цилиндр полностью ушёл внутрь, глубоко, на всю длину. Кири почувствовала, как он упёрся во что-то мягкое — и замер. Некогда было вынимать. Она схватила защитную пластину и приложила на место. Края пластины прилипли к коже, но не полностью — где-то осталась щель. Кири поправила её, прижала рукой. Дверь открылась. Роберт вошёл. Он выглядел… по-другому. Кири уставилась на него, пытаясь понять, что изменилось. А потом увидела: он сбрил бороду. Его лицо было открытым, гладким, с чёткими скулами и твёрдой линией подбородка. Серебристая щетина только начинала проступать. — Привет, — сказал Роберт. — Чем занимаешься? Кири замерла. Её рука всё ещё лежала на пластине, прикрывая низ живота. Пробирка внутри неприятно давила, и каждое движение отзывалось тупым толчком. — Исследую, — сказала она, надеясь, что голос звучит ровно. — Образцы. Которые собрала на твоей планете. Она сделала жест — типа чешет коленку, отводя руку от паха. Потом положила обе руки на стол, прижав их к поверхности, чтобы не дрожали. — А, ну да, — Роберт подошёл ближе. — И как идёт? Кири бросила взгляд на монитор. На экране мелькали цифры — она нажала что-то случайно, но сойдёт. — Нормально, — ответила она. — Стандартные результаты. Иногда повышенные показатели, но это не удивительно. Хочешь, потом расскажу? — В принципе, можно, — кивнул Роберт. — Интересно будет послушать. Но я не отвлекаю? Кири внутренне выругалась. Пробирка внутри неё сдвинулась, когда она вздохнула — и это было… невыносимо. И приятно, и мучительно одновременно. — Нет-нет, — сказала она. — Всё нормально. — Ну, я тогда пойду в моторный отсек, — сказал Роберт. — Погляжу, ничего трогать не буду. Честно. Он подмигнул — и Кири почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Не от страха. От чего-то другого. «Не сейчас, — приказала она себе. — Не сейчас». — Конечно-конечно, — выдавила она. Роберт кивнул и вышел. Дверь закрылась. Кири выждала пять секунд. Десять. Потом услышала его шаги — они удалялись, направляясь к моторному отсеку. — Чёрт! — выдохнула она. Она отстегнула пластину — та отлипла с влажным чмоканьем. Затем запустила два пальца внутрь, нащупала край пробирки и аккуратно вытащила её. Стекло было горячим и скользким, покрытым густой слизью. Кири поднесла пробирку к лицу. Посмотрела на свет. Внутри остались следы её тела — полупрозрачные, с синеватым отливом. Она быстро ополоснула пробирку в мойке, вытерла и поставила на место. Пластину застегнула. Провела рукой по паху — всё на месте, ничего не торчит. Только сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Она откинулась на спинку кресла и закрыла визор. Наниты на лице расслабились, расплываясь обратно в гладкую маску без черт. «Чуть не попалась, — подумала она. — Идиотка. Просто идиотка». Через некоторое время она услышала, как Роберт возится в моторном отсеке — лёгкий стук, довольное хмыканье, иногда бормотание. Он явно получал удовольствие от того, что может делать что-то полезное. Кири сидела неподвижно, глядя на дверь. Мысли в её голове путались. С одной стороны — облегчение, что не заметил. С другой — странное, тягучее сожаление. «А что, если бы он заметил? Что бы он сделал?» Она вспомнила его лицо после бритья. Гладкие скулы, живой взгляд, ямочку на подбородке. И руки. Крепкие, жилистые, с длинными пальцами — руки инженера, который работал с металлом и чертежами, но не утратил нежности. «Он же мужчина, — подумала Кири. — В конце концов. Мужчина. А я… у меня есть всё, что нужно для…» Она оборвала мысль, тряхнув головой. Уши дёрнулись. — Нет, — сказала она вслух. — Нет, Кири. Ты с ним знакома всего три дня. У него была жена и дочь. Он пережил апокалипсис. Ему не до твоих физиологических… особенностей. Но где-то глубоко, под слоями логики и профессиональной этики, шевелилось что-то другое. Что-то, что хотело, чтобы Роберт заметил. Что-то, что хотело, чтобы он не ушёл в моторный отсек, а остался. Подошёл ближе. Спросил снова: «Чем ты занимаешься?» — и не поверил бы её ответу. Кири посмотрела на пробирку, которую только что помыла. Та стояла в гнезде сушилки, прозрачная и безобидная. «Он такой хороший, — подумала она. — Добрый. Спасённый, но не сломленный. И я… я не хочу его напугать». Она встала. Направилась к выходу из лаборатории, но замерла у двери, прижавшись лбом к косяку. — Может быть, — прошептала она еле слышно. — Может быть, когда-нибудь потом. А потом она вышла и пошла искать Роберта — просто поговорить. О моторах, о звёздах, о Земле. О чём угодно, лишь бы не оставаться одной со своими странными, неудобными, слишком личными желаниями.