0.

Восточная граница Третьего Рейха, 1939 год.   Последняя ночь перед расстрелом была особенно холодной. На ногах выступали черные гематомы – тело кричало о скорой смерти от обморожения. Особенно если идти по холодной земле босыми ногами - сапоги отдали солдатам. А там уже пришлось онемевшими ногами топтать землю. Толпа угнанных евреев плелась за фельдфебелем и еще горсткой солдат. Они скоро встретят смерть. На немецком говорили не все из них, но знали, что случится наперед. Конечности тряслись, один из угнанных судорожно выдыхал и распылял горячий воздух в ладони. Даже если в этом нет смысла, оно должно вселять надежду. Какой-то из евреев в толпе получил тычок в спину автоматом. Намек, чтобы те шли быстрее. Пара солдат залились гоготом, с ликованием говоря что-то на своем. Такое ребяческое поведение редко можно было встретить на фронте. Особенно в такой момент. Обычно они радовались, если вермахт ошибался с расчетами в выдаче сигарет и им доставалось в двое больше, чем полагалось. А сейчас все иначе.  Но они смеются и говорят о своем. Счастливые. Фельдфебель замер и вся толпа прервала шаг.  На поляне под беззвездным небом была большая вырытая яма, словно шрам на теле земли. Если заглянуть внутрь, то можно увидеть лишь грязь, покрытую снегом. Была бы жара, воняло бы гнилью. Но пока был холод, запах они не чувствовали. Один пленный упал – его ноги задергались, и дырявая штанина оголила обмороженные и начавшие гнить ноги. - Встать! Встать, живо! – Фельдфебель быстро махнул рукой, чтобы солдаты оттащили его к яме. Сам он бы уже не встал. Мужик с отгнившими ногами что-то прокряхтел им, прежде чем один из солдат без оглашения приговора нажал на курок и вслед за громкой вспышкой звука тело упало в яму грязи, снега и гнили. По поляне раздалось еще несколько выстрелов. Птицы в округе с ужасом закаркали и улетели прочь. Хаос наступает тогда, когда приходит война. Даже в самую тихую чащобу. Толчками подвели следующего. Под прицелом седой мужик затрясся от страха. Или, может, из-за холода. Он шептал что-то под нос, но увлеченные солдаты его не слушали. - Прости меня за все, прости… - Старик шептал на немецком свои последние слова и пускал слезы. Те текли по грязному от сажи лицу и лишь на миг очищали его, показывая проблески светлой кожи. Он просил прощения у господа, потому что вынужден расстаться с жизнью, у покойных родителей и жены, ведь скоро он встретит их со стыдливыми глазами. Просил прощения у дочери, потому что не должен был оставить ее совсем одну так рано. И, казалось, он делал это долго. По крайней мере, в его положении несколько секунд были сравнимы с вечностью. Вечность закончилась - раздался новый выстрел. Его тело немело от холода. Боли он не почувствовал. Почувствовал лишь, что багряное пятно растеклось по рваной рубахе. И ощутил, как падает в яму. Тогда ему казалось, что падает он в бездну. Так оно и было. А в голове в то время ни единой мысли. Только страх и сожаление перед тем, кем извинялся. И в миг это перестало иметь значение.