2.

Юденштрассе больше нет. Мириам запомнила ее, как тихую улицу, где провела достаточно времени в детстве. Там провели жизнь друзья ее родителей, там навсегда осталась часть ее жизни. Улочка была короткой: с широкой дорожкой из серого камня, с кирпичными и деревянными домами по два-три этажа вдоль нее. Это место поистине связалось в памяти Марголисов с детством и молодостью. Большинство тогдашних друзей Мириам посещали местную синагогу, которой ныне не существует. Ей самой родители запрещали ее посещать (Марголисы считали себя светскими евреями, не обремененными религиозными обычаями и практиками). Но если бы спросили саму Мириам, она бы могла отходить туда пару лет, хотя бы для того, чтобы иметь некую сплоченность с еврейскими детьми. Однако она оказалась куда ближе к немцам, посещая с ними обычную школу вместо хедера. Раньше ей не нравилось это разделение, но в нынешних реалиях она бы поблагодарила родителей, будь они живы. Синагога была как светлый маяк на Юденштрассе – белое здание, сравнительно выше, чем домики в округе. И учения там были иные. Тем не менее, Мириам прекрасно осведомлена, чем именно кончились жизнь многих людей на Юденштрассе, или хотя бы догадывалась. Многие подверглись угону, точно также, как и сам отец семейства Марголисов, и в конечном счёте были расстреляны или отправлены в исправительные лагеря. За кем-то явилось гестапо. И те, кто забирал ее любимых, всегда повторяли, что труд освобождает. Мириам не хочет думать о том, что с ними случилось. Они не вернулись. Последние же были поражены болезнями вроде тифа. Но проблема эпидемий и гестапо затрагивали все население, в то время как охота на евреев была личной, особой травмой в сердце Мириам. Это было тем, что испортило ей жизнь. Из тех, кого она могла помнить в своём детстве, из всех отрывков, которые могла соединить в своём сознании никто не выжил. Те, кому посчастливилось покинуть Германию приходилось бежать в скудный список стран среди всего антисемитского потока, где их могли бы принять, а не убить. Выжил лишь один старый друг семьи, которого ей удалось запомнить. Все семейство Юденичей было уничтожено, кроме одного мужчины, который считал себя обязанным Марголисам за то, что в свое время жену и самого Юденича вылечили от тифа талантливые руки отца Мириам. Крастер Берг (теперь его зовут так, ранее Юденич) раньше тоже жил на Юденштрассе. Его жена, брат и одна из дочерей были угнаны в концлагерь, откуда не вернулись. Вторая его дочь десять лет назад вышла замуж и, насколько было известно, находится в оккупированной Франции. Вместе с Крастером жил его племянник, молоденький щуплый мальчик, всего на год младше Мириам. Фридрих (ранее Ной) был во многом непохож на своего дядю, даже по духу они были неодинаковы. Крастер держался особняком, никогда в нем не было желания общаться с людьми вне своего маленького гнезда. Грубостью он создал неразрушимый фасад безразличного и черствого человека, а его племянник был скорее диковат и в какой-то степени нежен, но общества тоже избегал, словно был пугливым зверьком. Крастер чудом спасся от преследований путем стирания своей истории и сменой имени. Перестал посылать единственной выжившей дочери письма, чтобы ни в коем случае не привлекать лишнего внимания и старался никогда не попадался на глаза немецкому правительству. В основном он сидел на окраине города в доме, что был похож больше на груду обломков. Идти от фрау Беккер занимало около часа, с каждым шагом отдаляясь от богатой и цветущей улочки центра до скромного пристанища на самом краю райского сада Рейха. По мостовой она шла, выкуривая следующую сигарету и наблюдая, как свет закатного солнца перебивали проезжающие мимо машины. Уже оттуда ей виднелось их, в каком-то роде, убежище. Маленькая лачуга, в которой ютились Юденичи выглядела так никчемно и так бедно, что вызывала глубокое чувства жалости и даже некоторого диссонанса, когда еще пару назад перед ней расстилались богатые улицы с подстриженным газоном и цветущими клумбами. Возле их дома ранее стоял еще один, на месте которого теперь красовалась куча обломков когда-то жилого дома. У погнившей входной двери было тихо, но сквозь завешанное окно виднелся свет горящей свечи. Открыл ей Ной. Она посмотрела на его костлявое тело и вдруг заметила, что он стал еще меньше, как тлеет горящая спичка. Пугала мысль, что все на этой земле идет к смерти. А еще запоминался запах, везде он свой. У Беккер пахло кофе, в каждой детали и уголке дома можно услышать шлейф их роскошной жизни. У Берга все не так, стояло терпкое ощущение, будто пыль скапливается прямо в ноздрях, да так, что нельзя вдохнуть. Стойко чувствовалась сырость, а зимой это было еще хуже – можно заболеть. В носу будто стоял запах гнилых досок, книг, плесневелых обоев, но все это так въелось в жизнь, которую она вдыхала, что стало самым родным, таким, что никогда не променяешь на самые пошлые роскошества в жизни. Мириам не говорила вслух о таких вещах, не было на это времени. - Катарина, я же просил тебя, всего три стука. Так трудно запомнить? Ты меня в могилу сведешь, богом клянусь. – В глазах Ноя читалась усталость. Ото всей этой жизни. Она знала, что ему уже не хотелось бороться за каждый вздох и каждый стук сердца в этом мире, но он все равно жил и хотел жить. Как маленькая птичка с обездвиженными крыльями, которая мечтает взлететь. - Прости, я торопилась. Как там Крастер? – Она по-новому на него посмотрела, словно встреча это была через тысячу лет и нашла взглядом старый табурет, на который опустилась. - С самого утра его не видел, дядя ушел на завод. - А ты слышал, что творится на улице? Или ты совсем там не показываешься? Он просто прослушал мимо ушей все ее слова. В его глазах она была маленькой язвой еще с детства. Правда, теперь без этой язвы ему бывает тоскливо. - Людям не нравится дефицит продуктов. Кажется, что-то происходит. Вот выиграем войну и все кончится. - Это не наша война, Мириам. – Она встретилась глазами с Ноем. Друг друга они вряд ли понимали, не беря в расчет то, что оба учились выживать по-своему. - Мне нет дела до этого. Я просто хочу, чтобы все кончилось. А ты не хочешь? Какая тебе разница? Его круглое лицо как-то нахмурилось, а густые брови опустились совсем близко к очкам. - Я знаю лишь то, что нам с тобой стоило уехать. - Нет, не говори об этом. Я не смогу бросить дом. - Ты представь, как нам было бы хорошо! Где-нибудь в Швейцарии или еще где. Я бы защищал тебя. - Мне это не нужно. И тебе тоже, Ной, уж я-то это понимаю. - А вот и не понимаешь! Вот увезут меня в Краков, и что ты будешь делать? - Отдохну от тебя, наконец. – Она улыбалась, смотря, как тает его энтузиазм. В их общих реалиях эти слова звучали куда страшнее. - Ты это серьезно? – На его несуразном лице мелькнула печаль, и он прислонился к стене, глядя ей в глаза. - Нет. Конечно, нет. Я шучу. – Мириам с такой же печалью в лице встала и обняла его, целуя в щеку. – Мы обязательно заживем иначе, как только все кончится. И мы будем на нашей родине – здесь. Как только она отстранилась и весь трепет момента исчез, он почувствовал, как она обхватывает ладонями его щеки. - Я переночую у вас. Давай поедим, прошу тебя. - Конечно… У нас есть крупа. Пошли на кухню, я сварю немного. – Его израненные руки сошлись у ее предплечий. Она улыбалась так ярко и так безоблачно, что даже от сердца Ноя отлегло и в душу пришло новое чувство наполненности и оживленности.