Экстра 1.

Дазай сидел рядом с койкой Мэй, ссутулившись так, будто на плечи ему навалилась вся тяжесть города за стенами больницы. Он не шевелился — только едва заметно вздрагивали ресницы, когда он переводил взгляд с одного едва уловимого признака жизни на другой. Мэй выглядела настолько бледной, что казалась не спящей, а мёртвой: кожа приобрела восковой оттенок, губы почти сливались с лицом, а тени под глазами легли глубокими полукругами, будто кто-то нарочно подвёл их углём. Лишь едва вздымающаяся грудь выдавала, что она жива, — этот слабый, почти незаметный ритм был единственным доказательством, что сердце ещё бьётся. В полумраке палаты, где свет пробивался лишь узкой полосой из коридора, кожа Дазая словно сама источала тусклое сияние. В этом призрачном освещении он и правда походил на призрака — белёсый, неподвижный, с чертами лица, заострившимися от напряжения. Его тёмные глаза не моргали, будто он боялся, что, если хоть на миг потеряет фокус, Мэй окончательно растворится в темноте. Взгляд был мрачным, тяжёлым, как грозовая туча, нависшая над городом. Способность этой девушки его искренне удивила. «Может управлять временем, значит…» — эта мысль крутилась в голове, как заевшая пластинка, и каждый раз, возвращаясь, заставляла его хмуриться чуть сильнее. Он ловил себя на том, что в первую очередь думает не о силе, а о цене: ведь такие способности редко даются без расплаты. Взгляд медленно скользнул с её лица на руки. Свет из-за ширмы падал косо, под странным углом, выхватывая из темноты детали, которые в ярком свете наверняка остались бы незамеченными. На левой руке Мэй были отчётливо видны длинные рубцы, тянувшиеся вдоль всей руки, словно кто-то методично проводил лезвием по коже, не торопясь, с пугающей точностью. А выше, у запястья и чуть выше локтя, виднелись короткие поперечные шрамы — будто попытки, которые не довели до конца, или метки, оставленные в спешке. Длинные пальцы Дазая сами собой потянулись вперёд, будто им не требовалось разрешение разума. Он коснулся бледной кожи, ведя рукой вверх от запястья к локтю. Под подушечками пальцев ощущались неровности — белёсые, едва заметные ниточки старых шрамов. Они были тонкими, но чёткими, словно вытканными на коже шёлком. Дазай знал, как выглядят такие следы: их оставляет что-то очень острое — скорее всего, лезвие бритвы. И самое неприятное было в том, что эти шрамы выглядели до боли знакомо. Не потому, что он видел их раньше на Мэй —  она была ему почти чужой, но было ощущение, что прежняя Мэй носила другое лицо, другую манеру держаться, другой взгляд, который он когда-то умел читать без слов, и он эту Мэй знал, что было невозможно, ведь встретились они буквально вчера и Дазай был уверен, что с девушкой он не знаком. И теперь эти рубцы будто тянули его в какое-то полузабытое воспоминание — он точно видел такие же у другой девушки в прошлом. Картинка мелькала на краю сознания: тусклый свет, холодный пол, тихий голос, который что-то шептал, пока пальцы сжимались в кулаки. Но лицо той девушки ускользало, как дым между пальцами, и имя рассыпалось на отдельные звуки, которые он никак не мог собрать в единое слово. Оставались только эти шрамы — единственная нить, связывающая его с чем-то давно похороненным. А еще способность перематывать время, самое яркое, что он помнил о своей благодетельнице. Рука сама собой легла на тонкую шею Мэй — хрупкую, почти невесомую, с выступающими под кожей жилками. Она была такой хрупкой, что, казалось, можно было сломать её одним неосторожным движением. Пальцы едва сомкнулись, ощущая под кожей слабый, неровный пульс — то ли от слабости, то ли от того, что даже в беспамятстве тело продолжало бороться. Но уже в следующий миг Дазай резко одёрнул руку, будто обжёгся, и резко поднялся, оттолкнувшись от стула так, что тот с сухим стуком отъехал назад. Он вышел из агентства стремительно, почти бегом, будто пытался убежать не от палаты, а от собственных мыслей. На улице его лицо исказилось жёсткой ухмылкой — такой, от которой у его бывших коллег в мафии начинало неприятно сжиматься в груди, а язык заплетался так, что они начинали заикаться. Эта ухмылка была не весёлой, а хищной, полной мрачного удовлетворения. — Ну надо же… Какой… Приятный сюрприз… — протянул он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между насмешкой и восхищением. Дазай удовлетворённо прикрыл глаза, словно смакуя эту мысль, позволяя ей на мгновение заполнить голову и заглушить все остальные. Недавняя ухмылка исчезла, уступив место лёгкой, почти глуповатой улыбке — такой, какую он надевал, когда скрывал что-то особенно опасное, то, что таится в глубине его значков, его суть. — Нужно проведать моего близкого друга, мы давно не виделись, — произнёс он уже спокойнее, будто речь шла не о встрече, а о прогулке за чашкой кофе. И, не оглядываясь, бывший мафиози бодро зашагал по улице, покачивая головой, будто сам себе не верил, насколько удачно всё складывается. Ветер трепал его волосы, а на губах всё ещё играла эта странная, противоречивая улыбка — смесь облегчения, азарта и чего-то тёмного, что он предпочитал не называть вслух. Где-то на задворках сознания ещё шевелилось смутное чувство: будто он идёт по следу, который когда-то уже пытался найти — и не нашёл.

***

Высокий красивый мужчина в бежевом пальто уверенно открыл дверь уютного кафе — и серебряные колокольчики над проёмом отозвались мягким, почти мелодичным звяканьем, будто приветствуя гостя. В тёплом воздухе витал густой аромат свежесваренного кофе, смешанный с лёгкой сладостью выпечки; золотистые лучи вечернего солнца ложились на деревянные столики, раскрашивая их в тёплые оттенки. Мужчина на секунду замер, позволяя глазам привыкнуть к полумраку после яркой улицы, а потом неторопливо повертел головой, скользя взглядом по залу. Среди нескольких посетителей он почти сразу заметил знакомое лицо — и уголки его губ едва заметно дрогнули, прежде чем он, сохраняя всё то же внешнее спокойствие, размеренным шагом направился к столику у окна. Стук его шагов по деревянному полу был тихим, но чётким, а пальто слегка развевалось при каждом движении, подчёркивая лёгкую небрежность, которая всегда казалась частью его образа. — Одасаку, давненько мы с тобой не виделись! — произнёс он, останавливаясь напротив. В голосе не было ни излишней радости, ни показной теплоты — только спокойная уверенность человека, который точно знает, что его узнают. Мужчина с рыжеватыми волосами, сидевший за столиком, медленно поднял голову. Его синие глаза, чуть потемневшие от задумчивости, встретились с карими глазами молодого мужчины — и в этом взгляде на мгновение мелькнуло что-то большее, чем простое узнавание: тень старой дружбы, смешанная с лёгкой усталостью. Писатель не менял своего привычно спокойного выражения лица, лишь едва приподнял уголки губ, будто сдерживая улыбку, которая могла бы выдать куда больше, чем ему хотелось. Он почесал рукой подбородок, на котором виднелась лёгкая щетина, и чуть наклонил голову, словно оценивая, насколько сильно изменился его старый знакомый за прошедшие месяцы. — И правда давненько, Дазай, — ответил он негромко, и в его голосе прозвучали едва уловимые нотки иронии, смешанной с искренним спокойствием. Он отодвинул стул напротив, приглашая сесть, и кивнул на чашку перед собой. — Кофе ещё тёплый. Если хочешь, закажу тебе такой же. Дазай чуть склонил голову, принимая приглашение, и опустился на стул, не сводя взгляда с друга. В этом молчании, в этих коротких фразах и едва заметных жестах чувствовалось нечто большее, чем просто встреча двух знакомых людей — будто между ними висела целая история, которую не нужно было пересказывать вслух, потому что оба помнили её до последней детали.