Предисловие. Once Upon a Time...

— Проснитесь, господин Уэссикс. В комнате было ещё темно. Не той полной, бездонной темнотой, какой лес накрывает путника в безлунную ночь, и не той бедной темнотой крестьянской избы, где свечу гасят рано, потому что воск стоит денег. Это была королевская темнота - тяжёлая, глубокая, и вместе с этим невероятно дорогая. Она висела в складках бархатного полога над кроватью, собиралась в углах между каменными стенами и резными дубовыми шкафами, лежала на коврах, привезённых когда-то с марокканских рынков, и прятала под собой золото вышивки, за которую любой торговец оторвет голову при первой возможности. Тихий голос дворецкого не разрушил эту темноту сразу. Он лишь сделал в ней первую трещину. Сэр Ланцелот Уэссикс открыл глаза. Несколько мгновений он не шевелился. Смотрел вверх, туда, где над ним тяжело нависал полог, и слушал замок. Снаружи, за толстыми стенами, ещё не началось настоящее утро, но служебная половина уже просыпалась. Где-то далеко, под сводами нижнего коридора, стукнула дверь. Кто-то прошёл по плитам осторожной, быстрой походкой, стараясь не разбудить тех, кого будить не имел права. В печи, за бронзовой решёткой, сонно осела зола. Снаружи ветер тронул ставни, и примерно в той же стороне дерево едва слышно скрипнуло, будто замок во сне стиснул зубы. Ланцелот вдохнул. Пахло остывшим дымом, воском, старым камнем, льном и слабой горечью трав, которые лекарь велел класть возле кровати, чтобы король спал спокойнее. Лекарь был умён, но в этом вопросе либо чрезмерно наивен, либо слишком заботливый по отношению к своему королю. — Господин, - снова произнёс Максимиллиан, подходя к постели уже чуть ближе. - Шестой час почти пробил. Ланцелот повернул голову. Дворецкий стоял у кровати с подсвечником в руке. Пламя трёх свечей дрожало, вытягивалось и снова оседало, разбрасывая по его лицу тонкие тени. Максимиллиан был высок, сух, тщательно выбрит, с собранными назад седыми волосами и глазами человека, который за долгие годы научился видеть слишком многое, но говорить только то, что необходимо. Чёрный камзол сидел на нём безукоризненно. Белый воротник был настолько чист, словно ночь не посмела коснуться его пылью. Он служил не громко уже много лет. В этом и заключалась его власть над другими прислужниками. В замке Уэссикса постоянно шумели мальчишки на кухне, ругались конюхи, звенели вёдра, лаяли псы, спорили писцы, молились священники, плакали служанки, пели прачки у колодца и кашляли стражники после ночной смены. Максимиллиан же постоянно появлялся так, будто его не приносили шаги, а вызывала сама необходимость порядка. — Уже шестой? - спросил глава королевства. Голос после сна прозвучал ниже, чем обычно. Хрипло и не по статусу, потому что Ланцелот забыл даже откашляться от ночной дремоты. Максимиллиан слегка склонил голову. — Почти, господин. Всегда помню ваш приказ: по четвергам будить именно в это время. Ланцелот невольно усмехнулся. — Ты стал жесток к моей старости, Максимиллиан. — Только точен, господин. Дворецкий не улыбнулся, но в глазах его на миг мелькнуло что-то тёплое. Не дерзость, не фамильярность - слишком много лет службы стояло между ним и этим. Скорее почти незаметное позволение: король мог шутить, если хотел; замок выдержит ещё несколько мгновений человеческого разговора, прежде чем потребует от него быть монархом. Ланцелот сел на край кровати. Холод сразу поднялся от пола, хотя ног он ещё не коснулся. В мае камень в Уэссиксе всё равно оставался камнем. Днём солнце могло золотить башни, прогревать верхние галереи и сушить траву на южных склонах, но внутри стен всегда жила старая, уже приевшаяся сырость. Максимиллиан щёлкнул пальцами. В этот же миг дверь отворилась почти бесшумно. Двое слуг вошли с тазом воды, полотнами и одеждой. За ними - мальчик лет двенадцати с кувшином, так сосредоточенно глядевший под ноги, словно нёс не воду, а корону. На нём был простой серый кафтан, подпоясанный шнуром, а небольшие клочки волосы торчали у висков, и по одной этой детали Ланцелот понял, что дитя подняли недавно и в спешке. Жизнь короля начиналась с рук других людей. Одни приносили воду, другие разводили огонь, третьи держали рубашку. И вся эта огромная, почти невидимая машина двигалась вокруг него с раннего утра до глубокой ночи, пока сам Ланцелот иногда чувствовал себя не человеком, а тяжёлым камнем в середине мельницы. Уставал ли он от этой суеты? Ещё как. Но высоко поднятую голову необходимо держать постоянно, особенно в его положении. Слуга поставил таз на подставку. Вода была холодной, даже очень холодной. Ланцелот опустил ладони, и кожу тут же обожгло. Он плеснул водой в лицо. Мир стал резче: свечи, камень, дыхание слуг, влажная ткань полотна, слабый запах уксуса, которым протирали чашу. Он вытер лицо и поднял взгляд на Максимиллиана. — Что пришло ночью? Дворецкий стоял уже с кожаной папкой в руках. Ланцелот заметил её раньше, чем спросил. — Гонец с западной дороги, господин. Когда прислал эту весточку, то был явно чем-то встревожен. Слуга, державший рубашку, едва заметно напрягся. Не поднял головы, не позволил себе ничего лишнего, но пальцы его сжали ткань сильнее. Ланцелот протянул руку. — Он же жив, надеюсь? — Да, господин. - последовал кивок от дворецкого. — Ранен? — Ни в коем разе. — Говорил с кем-нибудь, кроме ночного писаря? — С привратником и мальчиком из конюшни. И, полагаю, со всеми святыми, когда он возвращался к нам как ошпаренный. — Ну что же, надеюсь, что информация достойна его нервов... Ланцелот взял папку. Печать была надломлена с краю, но не вскрыта. Воск крошился, будто письмо долго держали во влажной руке. Он сломал остаток печати большим пальцем и достал лист. Почерк оказался неровным. Не писарский. Такой почерк рождается в дороге, на колене, при плохом свете, когда человек пишет не для красоты, а потому что молчать уже опаснее.

"У старой часовни за Грейвудом снова видели людей. Собрались после вечернего звона вшестером. Двое при мечах, один с арбалетом, ещё один держал коней в низине. Лиц никого из них не узнали. По словам пастухов, прозвучало имя Зерда Белморта. Когда пастухи приблизились, то люди разошлись, будто учуяли запах костра. Утром на земле найдены следы новых подков и обрывок красной ткани. Не местная работа."

Ланцелот дочитал, потом перечитал, а затем сложил лист так аккуратно, будто бумага была раненным зверем, которому нельзя причинять лишней боли. Тем временем слуги помогли Ланцелоту надеть чистую льняную рубашку. Ткань была плотной, прохладной, пахла солнцем и сундуком с лавандой. Затем - тёмно-фиолетовый камзол, простой для короля, но слишком дорогой для любого другого мужчины в замке: тонкая шерсть, глубокий цвет, маленькие серебряные крючки у горла. Поверх - пояс. Потом сапоги из мягкой кожи, уже подготовленные для верховой езды. Ланцелот одевался, а письмо лежало на столе. В комнате все старались не смотреть на него, и именно от этого оно казалось ещё заметнее.

***

Когда слуги закончили, Максимиллиан подал королю перстень с печатью Уэссикса. Белый дракон над тёмной полосой земли. Ланцелот надел его на палец и на мгновение задержал руку перед собой. Утренний свет ещё не вошёл в комнату; только свечи дрожали в серебре. Он иногда думал, что власть похожа не на меч и не на трон. Власть похожа на перстень - вроде небольшая вещь, которую можно сжать в кулак, забыть на столе, потерять в траве, передать другому человеку. Но пока она на твоей руке, люди умирают от одного отпечатка в воске. — Открыть ставни? - спросил Максимиллиан. — Открой. Дворецкий подошёл к окну и развёл тяжёлые шторы. Затем откинул внутреннюю деревянную створку. Серый рассвет вошёл в спальню. Ланцелот подошел к окну и высунул часть лица наружу. Верхний двор был ещё полупуст. На каменных плитах темнели пятна ночной влаги. У колодца двое кухонных слуг поднимали ведро, и цепь скрипела так, что звук долетал даже до королевской спальни. Дальше, у конюшен, уже двигались люди: один вёл под уздцы гнедую лошадь, другой тащил охапку сена, третий нагнулся у копыта, ругаясь беззвучно из-за расстояния. Над крышей кухни поднимался густой дым. Где-то под башней часовни звякнул первый колокол - не полный звон, а проба, короткое металлическое дыхание перед молитвой. За стенами замка туман лежал в низине. Он стелился между деревьями, цеплялся за кусты, закрывал нижнюю дорогу и делал холмы похожими на острова в сером море. В тумане легко было спрятать человека. Даже десятерых, но Ланцелоту такая возможность ещё не предоставлялась. Ланцелот стоял у окна слишком долго. — Господин? - мягко напомнил Максимиллиан. Король не повернулся. — Иногда мне кажется, что королевство просыпается раньше меня. — Так и должно быть, разве нет? — Думаешь? — Королевство должно жить даже тогда, когда король спит. Иначе оно слишком плохо устроено. Естественно, это не в упрёк вам, господин. Ланцелот повернулся. На столе якорем все ещё лежало письмо. Рядом - поясной кинжал, молитвенная книга, маленький серебряный кубок с водой и сухая веточка розмарина, которую кто-то из женщин оставил ночью у подсвечника. — Где королева? - спросил он. — В малой молельне, господин. — Уже? — Её величество поднялась до рассвета. Когда я спросил почему, то она ответила, что ей не спиться. — Она читала письмо? Или, хотя бы, видела его? — Нет. Но знает, что что-то сегодня уже пришло. Ланцелот взял письмо и убрал за край камзола. — А Кристин? — Её высочество ещё в своих покоях. — Спит? Максимиллиан позволил себе едва заметный взгляд в сторону окна. — Седло для Лиры велели готовить полчаса назад. Поэтому будить её будем прямо сейчас. Ланцелот закрыл глаза на секунду. — Конечно, конечно... Он тихо рассмеялся. Дочь всегда отличалась крепким сном. Смех вышел усталым, но настоящим. В комнате от него стало чуть теплее. — В этом доме только две женщины умеют отдавать приказ так, будто это просьба. — Её высочество учится у лучших. — Не говори это Иллии. Она решит, что ты льстишь. — Я всегда льщу только настолько, насколько позволяет или правда, или статус человека напротив меня. Воспитание такое, господин. Ланцелот ещё раз посмотрел на туман за окном. Охота была назначена несколько дней назад. По всем разумным причинам её следовало отменить: письмо с запада, слухи, странные встречи, имя старшего Белморта, пастухи, красная ткань, следы копыт. Но по другим, не менее разумным причинам отменять её было нельзя. Слуги слушали не только слова, но и шаги, жесты, распоряжения. В Уэссиксе новость могла пройти из королевской спальни до прачечной быстрее, чем свеча успевала догореть на треть. Если Ланцелот отменит охоту после ночного гонца, к полудню весь замок будет знать: король встревожен, а к вечеру это узнает город. Через два дня - все западные деревни. Через неделю - те, кто собирался у старой часовни, либо же Его Величество Эдуард. Страх иногда приходилось прятать под видом обычного дня. — Охота состоится, - сказал Ланцелот. - Но людей возьмём меньше. — Я правильно понимаю, что это надо для того, чтобы не привлекать лишнего внимания? — Чтобы иметь возможность смотреть на тех, кто всё-таки обратит внимание. Передай на конюшню: без лишней свиты. Только необходимые егеря, два псаря, четыре стражника. И пусть Кейн Шервуд явится во двор перед выездом. — Господин Шервуд уже приглашён. Ланцелот посмотрел на него. — Я же ведь не приглашал. Вы когда успели? — Вы вчера сказали, что на этой охоте вам понадобится человек с честными глазами и дурным характером. В замке решили, что речь идёт о нём, поэтому тут же ему была выслана пригласительная весточка. Король покачал головой, пока Максимиллиан добавил: — Полагаю, его сын тоже будет с ним. — С чего ты это решил? — Я видел мальчика, похожего на Феликса вчера у оружейной. Он смотрел на новые охотничьи луки так, как юноши смотрят либо на оружие, либо на будущую беду. — В его четырнадцать лет это часто одно и то же. — Не спорю, господин. Ланцелот взял со стола кинжал и закрепил у пояса. — Пусть будет, я не против. Мне всегда нравился это дитя, потому что воспитан хорошим человеком. Один в один как его отец.

***

Коридоры Уэссикского замка просыпались не сразу, а слоями. Верхний ярус, где находились покои короля и королевы, просыпался тихо. Там двери открывали без скрипа, говорили вполголоса, ступали по коврам и несли свечи так, чтобы воск не капнул на пол. Камень здесь был прикрыт тканями, стены - гобеленами, ниши - образами святых и маленькими чашами с сушёными травами. В этих коридорах даже спешка выглядела воспитанной. Ниже начиналась другая жизнь. У лестницы уже пахло дымом и горячим хлебом. Где-то ругалась женщина, требуя не тащить грязные сапоги туда, где вчера мыли пол. Из кухни тянуло луком, ячменной кашей, солёным мясом и вчерашним, уже кислым пивом для слуг. В одном из боковых проходов мальчишка с охапкой поленьев едва не столкнулся с королевским пажом и так резко прижался к стене, что поленья посыпались на камень. Стук прокатился по коридору, как маленький обвал. Ланцелот шёл без короны. В утренние часы он редко надевал её. Корона нужна была залу, послам, церемониям, приговорам, бракам, клятвам. А утреннему замку утром хватало и его лица. А тем, кому не хватало, лучше было вообще не находиться в замке, чтобы не дай бог не испортить Ланцелоту настрой, даже если учитывать его мягкий и добрый характер по отношению ко всем окружающим его людям. Люди при встрече кланялись. Кто глубоко, кто торопливо, кто слишком низко, выдавая страх или неистовое желание понравиться. Ланцелот отвечал едва заметными кивками, не останавливаясь. Максимиллиан шёл на два шага позади, как тень, которая знала расписание лучше хозяина. У дверей малой молельни пахло ладаном. Ланцелот остановился. Внутри горели свечи. Их было немного, но в тесном каменном помещении свет казался густым, почти золотым. На стене висело распятие, потемневшее от дыма многих лет. Перед ним, на коленях, стояла Иллия Уэссикс. Она молилась без показного благочестия. Не так, как молятся придворные женщины, когда знают, что на них смотрят: красиво сложив руки, чуть наклонив голову, оставляя лицу выражение смирения, которое хорошо смотрится при свечах. Иллия молилась неподвижно и прямо. Даже на коленях она не выглядела ниже. Тёмные волосы были убраны под тонкий утренний покрыв, плечи закрывала простая, но дорогая накидка цвета сухого вина. Ланцелот не вошёл сразу. Он всегда давал ей закончить, потому что любил её, и уважал чужое личное пространство. Иллия перекрестилась, поднялась и только тогда повернулась. — Что-то ты сегодня рано, - сказала она. — Меня разбудили по назначенному времени. В остальном так бы и спал, если бы была возможность отказаться от дел. Ланцелот вошёл в молельню. Максимиллиан же остался у дверей. Иллия подошла к нему и обняла его. При свете свечей её лицо казалось мягче, чем днём, но глаза оставались ясными и внимательными. Она была женщиной, рядом с которой Ланцелот иногда чувствовал облегчение, а иногда - тревогу. Облегчение потому, что ей не нужно было объяснять очевидное. Тревогу потому, что от неё было почти невозможно спрятать неочевидное. — Опять запад беспокоит? - спросила она. — Да. — Белморт? Ланцелот немного подумал, после чего всё таки вынул письмо и подал ей. Она читала быстро, привычка чтения "по диагонали" осталась ещё с монастырских времён. Когда Иллия дочитала, свеча рядом с ней треснула, и маленькая искра погасла на камне. — Зерд стар, но всё равно умеет навести шуму, - сказала она. — Старые люди тоже умеют начинать войны. Иногда даже лучше молодых. — Ты думаешь, это он? — Я думаю, если его имя произносят у старой часовни после вечернего звона, кто-то хочет, чтобы мы думали о нём. Ланцелот взял письмо обратно. — Или кто-то перестал бояться произносить его имя. Иллия посмотрела на него долгим взглядом. — И даже так ты поедешь на охоту? — Мне надо в кои-то веки расслабиться. Позову с собой Кейна, может и поймаем кого-нибудь. Она медленно кивнула. Не одобряя и не споря, а просто признавая ход его мысли. — Кристин хочет с тобой, ты в курсе об этом? — Уже вчера велела седлать лошадь. - Ланцелот усмехнулся, - Удалая, даже когда её не видно. Вся в нас. — Она не велела. Она попросила так, как умеет. Сам же знаешь, что она терпеть не может общаться с кем-то не на равных среди королевского персонала. Ланцелот шагнул ближе и поцеловал её в лоб. На мгновение он почувствовал запах её волос - слабый, чистый, с горькой травяной нотой. Не духи, не масло, а что-то домашнее и утреннее. За дверью, тем временем, послышались чужие шаги. Лёгкие, быстрые, слишком уверенные для служанки и слишком нетерпеливые для придворной дамы. Ланцелот закрыл глаза. — Она сейчас войдёт так, будто случайно проходила мимо молельни в охотничьем платье. Иллия чуть повернула голову к двери. — Три... — ... — Два... Дверь открылась. — Пап, - сказала Кристин, появляясь на пороге. - Я не помешала? Ланцелот посмотрел на жену. Иллия начала улыбаться как только в проёме появилась её кровинушка. Кристин стояла в дверях с таким видом, будто действительно была поражена, обнаружив родителей в том месте, куда шла именно за ними. Ей было шестнадцать, и возраст этот уже отнял у детства право прятать её за круглостью щёк, но ещё не успел дать взрослости полную власть над лицом. В ней было что-то от обоих родителей: от Ланцелота - прямой взгляд и привычка не отступать сразу; от Иллии - способность стоять спокойно, пока остальные угадывают, что она задумала. На ней уже было охотничье платье - тёмно-зелёное, без излишнего украшения, удобное для верховой езды, с плотными рукавами и аккуратным поясом. Чёрные волосы заплетены, но не так строго, как требовалось бы для зала. На плечах - короткий плащ, подбитый тонким мехом. У перчаток на ладони уже виднелись следы кожи поводьев. Ланцелот посмотрел на неё сверху вниз, а Иллия отвернулась к свечам, скрывая улыбку. Король сложил руки за спиной. Он умел смотреть так, что взрослые мужчины вспоминали все свои грехи. На Кристин этот взгляд действовал всё хуже с каждым годом. — Я так понял, что ты и без меня всё решила, поэтому спрошу пару вопросов. Ты, надеюсь, знаешь, что охота - не прогулка по саду? — Да. — Ты знаешь, что лес после дождей тяжёлый, тропы скользкие, а зверь может уйти далеко? — Безусловно. — Ты знаешь, что я могу отказать, даже на твоё неутомимое желание? — Да. — И всё равно пришла уже одетая. — Чтобы не задерживать тебя, если согласишься. Она сказала это спокойно. Почти без нажима. Но Ланцелот слишком хорошо знал эту интонацию. Иллия в молодости говорила точно так же, когда уже решила всё за них обоих, но оставляла ему удовольствие думать, что окончательный выбор принадлежит ему. Король посмотрел на жену. — Ты что скажешь? — Она едет. Тебе с ней в дороге явно будет интересней, чем если бы ты отправился бы один. — Ты поедешь рядом со мной до леса, - сказал он с долей одновременного наставления и заботы. - Без споров. В лесу будешь гулять только рядом со мной. Кристин выдохнула слишком быстро, чтобы это можно было не заметить. — Пап, я всё это понимаю... Она улыбнулась. В эту секунду Ланцелот увидел в ней ребёнка, который когда-то бежал к нему через зал с деревянным соколом в руках. Увидел почти ясно - маленькие пальцы, сбившееся платье, смех, требование поднять её выше, чем всех. А потом моргнул, и перед ним снова стояла шестнадцатилетняя Кристин, уже слишком высокая, слишком внимательная, слишком близкая к тому возрасту, когда двор начнёт смотреть на неё не как на дочь, а как на возможность. Короли теряли детей не только на войнах. Иногда их забирали браки, договоры, гербы и люди, которые называли это судьбой. — Иди, - сказал он мягче. - Проверь свою Лиру. Я скоро спущусь. Она кивнула и тут же вышла. Шаги удалились по коридору. Иллия подошла к Ланцелоту ближе. — Ей шестнадцать, а ты всё ещё говоришь так, будто ей пять. — ...до сих пор так непривычно, что ей уже скоро получать титул и выдавать замуж. — Зато видно, как она готова к этому.

***

Завтрак короля был меньше похож на пир, чем думали те, кто никогда не видел королевских завтраков. Пиры существовали для глаз: для послов, лордов, завистников, союзников, купцов, женихов, священников и всех тех, кому нужно было показать, что Уэссикс богат, спокоен и способен кормить сотни людей так, будто зерно само просится в амбары. Утренний стол был другим. В малом зале стояли оловянные тарелки, кувшин с разбавленным вином, хлеб, мягкий сыр, холодная птица, яблоки, мёд и горячая каша с пряностями. Пахло дымом из камина, свежим хлебом и воском от свечей. На стенах висели старые охотничьи копья и рога, потемневшие от времени. Узкие окна пропускали молочный свет, но тепла от него почти не было. Ланцелот ел мало. Письмо лежало в его памяти тяжелее пищи. Иллия сидела рядом и делала вид, что не следит за каждым его движением. Кристин, напротив, ела с тем сосредоточенным спокойствием, какое бывает у человека, который уже получил желаемое и теперь не хочет лишний раз напоминать судьбе о своём успехе. В углу стояли двое слуг. Максимиллиан время от времени подавал знак, и они меняли тарелки или подливали вино. Всё происходило почти бесшумно. В хороших домах слуги должны были быть как воздух: необходимы, незаметны и виноваты, если их отсутствие вдруг ощущалось. — Ты взяла короткий лук? - спросил Ланцелот у Кристин. — Да. — Не тот, что с серебряной накладкой? — Он красивый, но у него слишком тугая тетива. — Это подарок твоего дяди. — Именно поэтому я не хочу промахиваться с ним на глазах у всех. Иллия спокойно отломила кусок хлеба. — Разумно. Ланцелот посмотрел на жену. — Ты поощряешь гордыню? — Точность, Ланцелот. Только точность, и всё. Кристин опустила глаза к тарелке, но улыбку скрыть не успела. — Я это запомнил, - сказал он, добро ухмыляясь обеим дамам. - попросите у меня потом что-нибудь... Кристин хотела ответить такой же шуткой, но в этот момент в зал вошёл паж. Мальчик поклонился так низко, что почти уткнулся взглядом в пол. — Господин Уэссикс, мистер Шервуд прибыл во двор. Ланцелот отложил нож. — Один? — С сыном, господин. Кристин подняла глаза. Незначительное движение, но Иллия это заметила. И Ланцелот заметил. В королевских семьях люди учились замечать даже то, что ещё не имело значения. — Пусть ждёт у конюшен, - сказал Ланцелот. - Мы выезжаем уже скоро. Паж поклонился и исчез. Кристин тут же сделала глоток воды. Кейн Шервуд был мастером королевской кузницы. Был человеком, который знал вес меча лучше многих рыцарей. Был сыном кузнеца, внуком кузнеца и, по его собственным словам, потомком какого-то проклятого упрямца, первым догадавшегося, что железо лучше слушается тех, кто не просит его ласково. Был человеком, который мог спорить с королём о качестве заклёпок при свидетелях и оставаться живым не потому, что Ланцелот был милостив, а потому что Кейн почти всегда оказывался прав. Но всё это было неполным.

***

Двор перед конюшнями к моменту выхода короля был полон сдержанного движения. Охота в королевстве никогда не была просто охотой. Даже если людей брали немного, каждый знал своё место. Конюхи держали лошадей под уздцы, псари сдерживали псов, которые рвались вперёд, чувствуя лес, сырость и обещание крови. Егерь проверял ремни у седла, другой пересчитывал стрелы в колчанах. У стены стояли стражники в кожаных куртках с нашитыми знаками сокола. Их копья были подняты ровно, но глаза уже смотрели не на двор, а на ворота, за которыми лежала дорога. Пахло конским потом, мокрой кожей, сеном, железом, навозом, дымом из кухонной трубы и свежей землёй, прилипшей к сапогам тех, кто пришёл с нижнего двора. Над камнями висел утренний пар. Солнце только начинало пробиваться сквозь туман, и его свет ложился на всё тускло, как тонкий слой олова. Ланцелот вышел без короны, но двор всё равно изменился. Разговоры стихли, а люди резко выпрямились. Псы заскулили, не понимая, почему люди вдруг перестали шуметь. Где-то фыркнула лошадь. Один из молодых слуг слишком резко поклонился и едва не уронил охотничий рог. Ланцелот не смотрел на него. Иногда милость состояла в том, чтобы не заметить чужой неловкости. Кристин уже стояла у своей лошади. Лира была стройной серой кобылой с тёмной гривой и умными, нервными глазами. Она переступала копытами и косила взглядом на псов, будто считала их существами низкого происхождения и дурных манер. Кристин держала её повод спокойно. В седле у неё был закреплён короткий лук, за плечом - колчан. На зелёном платье, у подола, уже успела появиться тёмная полоска грязи. Ланцелот заметил её и решил не говорить. У дальнего края двора стоял Кейн. Его трудно было не заметить. Шервуд был не придворным человеком. Это чувствовалось сразу - не по одежде даже, хотя одет он был проще большинства людей, имевших право стоять так близко к королю. На нём была тёмная шерстяная куртка, потертая на локтях, плотные штаны для верховой езды, высокие сапоги, ещё хранившие следы дороги. У пояса — нож. Не украшенный, рабочий. Его руки, большие, широкие, с грубыми пальцами, выдавали кузнеца раньше имени. Даже когда он стоял неподвижно, казалось, что в нём осталось движение молота. Рядом, чуть за его спиной, держался мальчик. Феликс Шервуд. Четырнадцать лет - возраст неудобный, угловатый, ещё не мужской, но уже не детский. Феликс был не так высок, как отец, и, видимо, ещё злился на собственный рост, потому что старался стоять прямее, чем требовалось. Волосы у него были длинные и светлые, чуть растрёпанные ветром. Лицо открытое, но напряжённое от стеснения. Он смотрел на двор, на лошадей, на стражников, на псов, на башни - и старался делать вид, что не смотрит слишком жадно. Одежда его была добротной, но простой: охотничья куртка на пару размеров больше его собственного, перчатки, сапоги, которые недавно чистили, но дорога уже успела вернуть им землю. У него был собственный небольшой лук. Не игрушка, а настоящий, потёртый и без украшений, подходящий руке, которая ещё росла. Ланцелот направился к Кейну. Кузнец поклонился не глубоко, но достаточно. В этом поклоне не было раболепства. Кейн никогда не умел гнуться красиво. Он признавал власть, но не превращал признание в представление. — Ты выглядишь так, будто поспал меньше меня, - сказал Ланцелот. — Я и работаю честнее, - ответил Кейн, привычно улыбаясь во все тридцать два. У ближайшего конюха глаза расширились. Максимиллиан, стоявший чуть позади, сохранил лицо каменным. Ланцелот рассмеялся. — Поосторожнее. Здесь есть люди, которые ещё верят, что со мной нельзя так разговаривать. — Пусть берегут веру. В наше время всякая пригодится, верно же? Ланцелот чуть внимательнее посмотрел на него. В словах Кейна была шутка. Но не только. — Всё-таки давай попозже, - тихо сказал король. Кейн едва заметно кивнул, потом обернулся к сыну. — Феликс, не стесняйся, иди поздоровайся. Мальчик вышел из-за спины своего статного отца, после чего с таким же стеснением направился в сторону Ланцелота. — Привет, Феликс! - глава королевства чуть-чуть пригнулся, дабы встать с ребенком на один уровень. - Я, кстати, тоже пришел не один. Тебе же все равно будет скучно с нами, правда? Феликс поднял глаза. Он, кажется, ожидал увидеть перед собой короля. Не человека, а именно короля: высокий голос, холодное лицо, руку, которую надо целовать, слова, после которых ошибиться страшнее, чем упасть с лошади. Но Ланцелот действительно чуть пригнулся, и это сбило мальчика сильнее, чем любое величие. — Здравствуйте, мистер Уэссикс. — Хорошее начало, - сказал Ланцелот. - Но если ты будешь говорить так всё утро, я почувствую себя старше, чем мне хотелось бы. Феликс растерялся. Кейн сбоку тихо хмыкнул, но не вмешался. — Я… не хотел, господин... — Верю. Люди редко хотят состарить короля намеренно. Обычно это делают письмами. И если ты забыл, для тебя я просто Ланцелот. Феликс не понял, можно ли смеяться или кивать на разрешение. И именно в этот момент Кристин подошла ближе. Ланцелот выпрямился. — Кристин, - сказал он, и голос его стал чуть другим. Мягче не по форме, а по самой глубине. - Познакомься. Это Феликс Шервуд, сын Кейна. Феликс повернулся. И увидел её. Позже, много лет спустя, если бы кто-нибудь спросил его, что именно он заметил первым, он не смог бы ответить честно. Потому что память любит украшать важные мгновения задним числом, расставлять свет, выбирать запахи, придумывать музыку там, где были только псы, фырканье лошадей и скрип кожаной сбруи. Но в тот момент всё случилось проще. Перед ним стояла девушка в зелёном охотничьем платье. Чуть старше него и выше, чем он ожидал. С прямой спиной, с тёмными волосами, собранными для езды, с перчатками в руках и внимательным взглядом, который не скользнул по нему сверху вниз, как по сыну кузнеца, и не задержался на его сапогах, одежде или луке. Она посмотрела ему в лицо. Просто в лицо. И Феликс почему-то почувствовал, что ему стало труднее стоять спокойно. Кристин тоже смотрела. Она знала, кто он. Мальчик из кузницы, хотя, наверное, уже обижался бы на слово "мальчик". Не дворянин, не паж из знатной семьи, не сын лорда, которого ей когда-нибудь могли бы подсунуть за столом под видом приятной беседы. Он должен был быть понятным: ниже неё, проще, дальше от её мира. Но он не выглядел понятным. Он выглядел так, будто впервые оказался достаточно близко к замку, чтобы разглядеть его не снизу, и всё равно не собирался склонять голову дольше, чем требовалось. Не из дерзости. Скорее потому, что не знал ещё, как долго положено. Или потому, что в нём уже была какая-то внутренняя прямота, которую этикет мог обтесать, но не согнуть. — Здравствуй, Феликс, - сказала Кристин. Голос у неё был спокойный. Чуть ниже, чем он ожидал. Не девчоночий. Феликс снова поклонился. На этот раз чуть менее уверенно. — Ваше высочество. Она заметила напряжение у него в плечах. — Прошу, не называй меня так. Феликс моргнул. Ланцелот с интересом посмотрел на дочь, а Кейн - на сына. — А как мне говорить? - наивно спросил мальчик. Вопрос получился слишком честным. Кристин на мгновение задумалась. Она могла бы сказать: "Как положено". Могла бы сказать: "Как хочешь". Первое было бы скучно, второе — неправдой. В их мире никто не говорил «как хочешь», если знал, что за каждым словом стоит место человека. — Пока нас слышат взрослые - как положено, - сказала она наконец. - А если они начнут говорить о скучных вещах, можно будет придумать что-нибудь короче. Феликс посмотрел на Ланцелота, словно проверяя, не является ли это государственной изменой. Король развёл руками. — Я предупреждал: со взрослыми будет скучно. Кейн наклонился к сыну. — Иди. Только не потеряйся так быстро, чтобы мне пришлось объяснять королю, почему его дочь знает лес лучше моего сына. — Я не потеряюсь, - быстро сказал Феликс. — Все, кто теряются, сначала говорят именно так. Кристин взяла поводья Лиры и кивнула в сторону ворот. — Тогда пойдём до выезда рядом. Посмотрим, кто из нас потеряется первым. Феликс хотел ответить, но слова не сразу нашлись. Ему четырнадцать лет, перед ним стояла дочь короля, а вокруг были лошади, стражники, псы, отец, сам Ланцелот Уэссикс и целый замок, который, казалось, смотрел на него каменными окнами. Поэтому он сделал самое разумное из всего возможного: просто кивнул. Они отошли к лошадям. И в ту секунду Ланцелот понял, что улыбается. Не широко, но достаточно, чтобы хотя бы Кейн это увидел. — Что? - спросил кузнец. — Ничего... — У тебя лицо человека, который придумал шутку и решил оставить её себе. — Редкая королевская роскошь, дружище. Кейн посмотрел туда, где Феликс неловко поправлял ремень у своего седла, а Кристин что-то говорила ему, явно сдерживая улыбку. — Он будет молчать первые полчаса, - сказал Кейн. — Твой? — Мой. Но потом привыкнет, я его знаю как свои пять пальцев. — Хорошее качество. Кейн перевёл взгляд на Ланцелота. Вот теперь шутка окончательно ушла. — Значит, поговорим не о детях? — Поговорим. Но не здесь. Ланцелот повернулся к конюшему. — Выезжаем.

***

Ворота Уэссикского замка открывались медленно. Их створки были старые, дубовые, обитые железными полосами. Когда их тянули, металл стонал, а дерево отвечало низким скрипом, похожим на голос великана, которого разбудили без почтения. Подъёмная решётка ушла вверх. За воротами открылась дорога, ещё влажная после ночного тумана. Сначала выехали двое стражников. За ними - егерь с псарями. Псы, пятнистые, длинноногие, с тугими ошейниками, рвались вперёд и поднимали морды к воздуху. Их дыхание клубилось паром. Они уже чувствовали лес, хотя до него было ещё ехать и ехать. Ланцелот сел на своего коня - крупного вороного жеребца по имени Гром. Конь был не молод, как и многие надёжные вещи в жизни короля, но силён, умён и терпеть не мог чужих рук. Кристин легко поднялась в седло Лиры. Феликс забрался на своего гнедого мерина чуть менее изящно, зато упрямо сделал вид, что всё именно так и планировалось. Кристин не засмеялась. И это почему-то понравилось ему больше, чем если бы она сказала что-нибудь доброе. От замка дорога шла вниз, мимо нижнего двора, мимо маленьких домов ремесленников, мимо стены, за которой начинался город. Утро уже выходило из тумана. На улице перед пекарней женщина выносила корзины с хлебом; увидев короля, она опустилась в поклон так быстро, что едва не уронила одну. Двое мальчишек, гнавших гусей, застыли у канавы. Старик у двери сапожной мастерской снял шапку и склонил голову. Ланцелот отвечал каждому взглядом или едва заметным движением руки. Кристин ехала рядом. Она всегда смотрела на людей за стенами внимательнее, чем требовалось будущей принцессе. Ланцелот замечал это давно. Другие дети знатных домов смотрели на город как на пейзаж: крыши, дым, лица, толпа. Кристин смотрела так, будто пыталась понять, где именно кончается её жизнь и начинается жизнь тех, кто кланяется ей у дороги. Феликс ехал чуть позади и слева. Он тоже смотрел, но иначе, нежели королевская семья. Он знал город лучше Кристин, хотя далеко не весь. Знал запах мокрой соломы у лавок. Знал, как кричат торговки, когда спорят не для злости, а для цены. Знал, что рыба у южного колодца к полудню начинает пахнуть так, будто сама просится обратно в реку. Знал, где мальчишки дерутся палками, где старики играют в кости, где лучше не ходить после вечернего звона, если не хочешь вернуться без кошеля. Но сейчас он видел город рядом с ней. И от этого знакомые вещи становились странными. Кристин повернула голову. — Ты часто выезжаешь за стены? - спросила она. Феликс не сразу понял, что вопрос к нему. — Да. — Один? — Иногда, когда отец разрешает. Феликс почувствовал, что его уши теплеют. Он был благодарен утреннему холоду за то, что это, возможно, не так заметно. — А вы? - спросил он и тут же спохватился. - То есть… ты? Она заметила, как он споткнулся на обращении, но не стала помогать слишком явно. — За стены? Реже, чем хочется... — Почему? Кристин посмотрела вперёд, туда, где дорога уходила между домами к городским воротам. — Представь, что тебе говорят, что берегут тебя. А потом оказывается, что берегут не тебя, а то, что ты означаешь. Он молчал. Не потому, что не понял. Как раз потому, что понял не всё, но почувствовал достаточно. — Ты не похожа на тех, кто живёт в замке, - сказал он наконец. Это вырвалось само. Он тут же понял, что, возможно, сказал лишнее. Сын кузнеца не должен говорить дочери короля, на кого она похожа или не похожа. Но Кристин не рассердилась. — А ты знаешь многих, кто живёт в замке? — Нет. — Тогда откуда знаешь? - она улыбнулась. Феликс пожал плечом. — Они смотрят на всех людей...иначе, что-ли. — Как? Он задумался. В четырнадцать трудно объяснить то, что чувствуешь кожей. — Как будто всё вокруг уже принадлежит кому-то. И они знают кому. Кристин долго не отвечала. Потом сказала: — А я? Феликс посмотрел на неё и почти сразу отвёл взгляд. — Ты смотришь так, будто хочешь каждого лично проверить на подлинность его нахождения в королевстве... Он хотел развить мысль, но не успел. Впереди городские ворота раскрылись перед королевской охотой. За ними начиналась дорога к лесу: сначала мимо полей, где крестьяне уже работали, согнувшись над тёмной землёй, потом через влажные луга, потом вверх к старому охотничьему тракту. Ланцелот ехал впереди с Кейном. Они молчали достаточно долго, чтобы молчание стало разговором. Кейн первым нарушил его. — Письмо было плохим. — Ты даже не спросил, было ли письмо. — Ты держишь левую руку ближе к поясу, когда думаешь о мече. Ланцелот глянул на него. — Знал бы ты, как я ненавижу людей, которые слишком давно меня знают. — Тогда тебе стоило казнить меня лет двадцать назад, когда мы только познакомились. — Думал. Остановило качество твоей работы, хитрец - весело ответил Ланцелот. — Всегда говорил: хорошая сталь спасает жизнь кузнецу чаще, чем молитва. Они проехали мимо поля, где трое крестьян остановились и поклонились. Один был стар, двое молоды. У всех на руках земля. Ланцелот поднял ладонь в ответ. Кейн посмотрел на них. — Что с запада? Ланцелот не сразу ответил. По дороге стучали копыта. Псы впереди тянули поводки. На влажной траве блестела роса. Солнце пробивалось сквозь серое небо пятнами, и мир казался спокойным настолько, что любая тревога выглядела почти оскорблением. — У старой часовни за Грейвудом собирались люди, - сказал Ланцелот. - Вооружённые. Ночью. Говорили о Зерде. Кейн не изменился в лице, но взгляд его стал тяжелее. — Кто слышал? — Тамошние пастухи. — Пастухи слышат всё, кроме просьбы не пускать овец в чужую рожь. Им разве можно верить на слово? — Это да, но смотритель башни подтвердил следы. — Сколько людей? — Шесть человек. Кейн усмехнулся без веселья. — Надо же...Зерд любит, когда его имя произносят в местах, где стены старше свидетелей. Но чтобы посылать так мало народу? — Ты говорил с ним когда-нибудь? — Один раз. Ланцелот повернулся. — Ты мне не рассказывал. — Так ты не спрашивал. - пожал плечами Кейн. — ...Спрашиваю. Кейн поправил поводья. — Давно. Ещё когда Дориан был мальчишкой и смотрел на всех так, будто уже не прощает им будущие ошибки. Зерд приезжал к твоему отцу. Я тогда был в кузнице при нижнем дворе, чинил петли у ворот. Его люди привезли клинок. Хороший металл, но плохая ручка, практически в ноль убитая. Они хотели, чтобы я поправил баланс. — И? — Я поправил. — А Зерд? — Сказал, что человек, умеющий исправлять чужой меч, должен уметь исправлять и чужую власть. Ну, короче говоря, начал загонять меня метафорами, как он любит делать, исходя из слухов о нём. Ланцелот молчал. — Мне это не понравилось, - добавил Кейн. — Что ты ответил? — Я уж не помню, если честно...но что-то точно нелицеприятное... Ланцелот от такого заявления невольно улыбнулся. Гордость за товарища, после такого поступка, родилась моментально.

***

Дорога поднималась, поля остались ниже. Ветер стал холоднее, и в нём появилась лесная сырость - запах мха, мокрой коры, прелых листьев, грибов и земли, которую редко тревожили плуги. Над холмами летели вороны. Одна опустилась на старую изгородь и проводила охоту чёрным глазом. Впереди егерь поднял руку, потому что дорога входила в лес. Лес Уэссикса не был похож на королевский сад. Он встретил охоту влажным холодом, запахом листьев и глухой тишиной, в которой каждый звук становился чужаком. Копыта мягко ударяли по земле, уже не звеня, как на камне. Ветви задевали плащи. Где-то в глубине стучал дятел. Псы тянули носами воздух, поскуливали, сбивались, снова брали след. Верхушки деревьев слегка качались, хотя внизу ветер почти не чувствовался. Свет здесь был другим. Он не падал с неба свободно, а просачивался между ветвями, ломался о листья, пятнами ложился на мох, на кору, на лица всадников. Иногда лес становился зелёным, иногда серым, иногда почти чёрным. В таких местах легко было поверить, что Англия ещё не до конца стала христианской, что под корнями древних дубов до сих пор спят старые имена, а ручьи помнят молитвы, которые священники назвали бы бесовскими. Кристин любила лес именно за это. В замке каждый камень имел смысл, каждое окно - взгляд, каждый шаг - свидетеля даже малейшего действия. В лесу тоже смотрели, но иначе. Деревья не требовали бесконечных поклонов, птицы не докладывали матери, если ты скакала слишком быстро и в запрещённых местах. И это казалось ей почти милостью. Феликс ехал рядом, держась осторожно. Он знал лес не так хорошо, как хотел показать. Бывал здесь с отцом, но не в королевской охоте, не с псами, не с егерями, не рядом с девушкой, которая могла приказать половине этих людей остановиться, хотя сама говорила с ним так, будто они оба просто сбежали от скучных взрослых. — Ты боишься лошадей? - спросила Кристин. — Нет... — Ты держишь повод слишком крепко. Расслабь руку, мы же с целой компанией охранников едем. Феликс тут же ослабил хватку. Мерин почувствовал свободу и шагнул бодрее. — Я не боюсь, я же не трус. — Я же не сказала, что это плохо. Делай так, как считаешь нужным. — Но спросила. — Потому что я просто хотела узнать, не переживай ты так об этом... Лес вокруг них становился гуще. Впереди псы вдруг оживились, и псарь шикнул на них, удерживая свору. Егерь слез с коня, присел у влажной земли, провёл пальцами по следу. Ланцелот поднял руку, останавливая всех. Караван стал тише. Такая тишина отличалась от утренней тишины спальни. Там молчали из уважения. Здесь — чтобы не спугнуть. Или чтобы самим не быть замеченными. Кристин наклонилась к Феликсу. — Видишь? Он проследил за её взглядом. На мягкой земле у корней виднелись следы - тонкие, раздвоенные, свежие. — Олень? - спросил он. — Молодой. Скорее всего. — Ты уверена? — Нет. Но если скажу уверенно, ты поверишь? От мальчика последовал отрицательный кивок. Она посмотрела на него и впервые рассмеялась по-настоящему. Негромко, чтобы не мешать охоте, но живо. Феликс почувствовал этот смех почти физически. Как будто в холодном лесу внезапно мелькнул солнечный луч и попал прямо ему в грудь. — Хорошо, - сказала Кристин. - Значит, ты не совсем глупый. — Это похвала? — Почти. — Тогда благодарю… почти. Она снова улыбнулась. Ланцелот, стоявший впереди рядом с Кейном, обернулся на звук её смеха. На миг его лицо стало совсем другим - не королевским, не настороженным. Просто отцовским. Кейн тоже посмотрел. — В их возрасте это целая жизнь, представляешь? - начал Ланцелот. — У девочек - да, а вот у мальчиков - возможность наконец понять, что они ещё дети. Особенно те, кто воспитываются без одного родителя. — ...никому такого не пожелаю. Егерь подал знак: след уходит влево, к низине. Все двинулись дальше. Деревья расступались неохотно. Влажные ветви цеплялись за рукава. Псы шли низко, почти касаясь носами земли. Где-то в стороне вспорхнула птица. Один из стражников, ехавший позади, положил руку на рукоять меча просто по привычке. Ланцелот и Кейн снова отстали от остальных на несколько шагов. Достаточно, чтобы говорить. — Что слышно в кузницах? - спросил король. Кейн усмехнулся. — Что все дороги ведут к Белмортам. Либо он что-то задумал, либо просто играет мышцами на публику. Король повернулся к нему. — Объясни. Кейн снял перчатку с правой руки, провёл большим пальцем по старому шраму на костяшке. Это движение было у него вместо размышления. — Если бы Зерд собирался идти конфликтом открыто, мы бы услышали не имя, а шаги. Люди покупали бы зерно, ковали бы подковы сотнями, искали бы возчиков, пили бы громче, врали бы хуже. Лондон от такого зашевелился бы, давал знаки что "грядет что-то очень ужасное". В общем, не мне тебе эти тонкости рассказывать. Так что ты сильно не переживай, но и свою наблюдательность никуда не девай. Ланцелот медленно выдохнул. Впереди псы снова натянули поводки. Из леса донёсся короткий треск ветки. Егерь замер. Но олень не вышел. Только серый заяц метнулся через просвет и исчез в папоротнике. Один из молодых стражников едва не рассмеялся, но вовремя вспомнил, где находится. Кристин в этот момент что-то показывала Феликсу между деревьями. Он наклонился в седле, стараясь увидеть. Их лошади шли почти бок о бок. Вокруг были псы, стражники, лес, холод, слухи о Белмортах, старые права, новые стрелы - но на несколько мгновений оба подростка существовали в таком маленьком мире, куда взрослые ещё не успели войти со своими картами. — Времени всегда меньше, чем кажется, - сказал Ланцелот. — Это говорит король или отец? — Сегодня я уже не различаю. Я на отдых выбрался впервые за много недель, а тут такое... Хвоя становилась влажнее, из-за под копытами громко чавкала земля. Там, где низина собирала воду, приходилось спешиваться и вести лошадей осторожно, чтобы не повредить им ноги. Егерь шёл первым, почти не оставляя следов, хотя сапоги его были тяжёлыми. Псари держали собак коротко. Один пёс тихо рычал, и звук этот неприятно расходился в тишине. Кристин спешилась легко, как человек, которому надоело ждать помощи. Феликс спрыгнул следом и едва не поскользнулся на мокром корне. Удержался, схватившись за повод. Кристин сделала вид, что не заметила. Они пошли рядом, ведя лошадей. Дальше тропа сужалась между деревьями, и взрослые оказались впереди. Стражники держались сзади. На несколько минут у Феликса и Кристин появилось ощущение уединения, хотя людей вокруг было достаточно. В лесу разговоры становились честнее. Может быть, потому что ветви над головой скрывали небо. Может быть, потому что каменные стены были далеко. — Твой отец всегда так говорит с моим? - спросила Кристин. Феликс насторожился. — Как? — Как будто не боится. — Они же друзья. Я думаю, за кружкой пива они и не такие слова себе позволяют. Кристин повторила это про себя. — Хорошая мысль. Они прошли под низкой веткой. Феликс придержал её рукой, чтобы Кристин прошла первой. Сделал это неловко, слишком поспешно, но искренне. Она заметила. Не поблагодарила вслух - почему-то ей показалось, что это смутит его сильнее. Просто прошла и чуть кивнула. — Я думал, короли всегда смотрят на всех людей свысока. - вдруг Феликс сказал то, что лежало на душе с самого начала прогулки. Кристин долго смотрела на него. Потом медленно пошла дальше. — Многие говорят, я стараюсь не обращать внимание на это... — А он? — Он умеет по-разному. Но в большинстве своём старается отходить от всяких стереотипов. Через несколько шагов она сама сказала: — Иногда я не знаю, когда со мной говорит отец, а когда король... — И что хуже? Кристин посмотрела на него. Вопрос был слишком взрослым для четырнадцатилетнего мальчика. И слишком точным. — Хуже, когда он сам не знает, - сказала она. - приходится из-за этого спорить и доказывать свою правоту... Вдруг впереди егерь поднял руку и шикнул людям позади себя. Все тут же остановились, а собаки напряглись. Даже лошади, казалось, почувствовали, как лес задержал дыхание. Между деревьями, в серовато-зелёном просвете, появился олень. Молодой, но уже сильный. Шея вытянута, уши насторожены, на боках влажный блеск. Он вышел не полностью, только на половину корпуса, словно лес ещё держал его за задние ноги. Ланцелот поднял лук. Движение было плавным. Не молодым, но точным. Тетива натянулась. Стрела легла на линию. Кристин смотрела на отца. Феликс смотрел на оленя. Олень поднял голову. В эту секунду из глубины леса, далеко справа, донёсся другой звук.

Что-то ударило по дереву.

Олень сорвался с места. Ланцелот из-за этого не выстрелил. Собаки взревели и псари едва удержали их. Лошади задергались. Один из стражников выругался матом вполголоса и схватился за рукоять меча. Егерь резко повернулся вправо. Лес снова стал тихим, но теперь это была другая тишина. Гнетущая одним своим фактом существования. Ланцелот медленно опустил лук. — Что это было? - напряжённо спросила Кристин. Никто не ответил сразу. Кейн уже смотрел в ту сторону, откуда пришёл звук. — Это точно не зверь, - сказал он. Егерь присел, вслушиваясь. Затем показал двум псарям оставаться на месте, а сам пошёл вперёд, осторожно, почти беззвучно. Один из стражников двинулся за ним. Ланцелот жестом остановил остальных. Феликс стоял рядом с Кристин и впервые за утро почувствовал, что воздух стал по-настоящему холодным. Кристин сжала поводья Лиры. — Всё хорошо, - сказал он тихо, не веря самому себе. Егерь вернулся через несколько минут. В руке он держал стрелу. Чужую. У стрел королевской охоты было серое оперение с тонкой белой полоской. У этой - тёмно-красное, почти бурое. Древко короче обычного, наконечник узкий, сделанный не для охоты на оленя. Такой наконечник входил глубже и хуже выходил. Егерь протянул стрелу Ланцелоту. — В стволе, господин. Свежая. Кто-то стрелял, когда олень вышел. Ланцелот взял её. Кейн подошёл ближе. Максимиллиана здесь не было, но если бы был, даже он не смог бы сделать эту паузу красивой. Король осмотрел наконечник. — Чья работа? Кейн протянул руку, а Ланцелот отдал ему стрелу. Кузнец смотрел недолго, провёл пальцем по металлу, проверил грань, вес, крепление. — Не наша, - сказал он. — Я знаю, что не королевская... — Я не об этом. Не из наших кузниц. Металл другой, закалка жёсткая и грубая. Делали быстро, и, судя по всему, много. Кристин это услышала. Феликс тоже. Слово упало между деревьями тяжелее стрелы. Ланцелот повернулся к егерю. — Следы? — Есть, господин. Один человек...возможно двое. Двигались выше по склону. Слишком осторожно для браконьеров. — Далеко? — Если сразу идти - можно попробовать взять след. Кейн резко посмотрел на Ланцелота. — Нет. Стражники замерли. Так с королём говорили редко. Ланцелот медленно повернул голову. — Нет? — У тебя дочь с собой, а у меня сын. У нас мало людей. Кто-то пустил стрелу рядом с королевской охотой и не попал ни в зверя, ни в человека. Либо дурак, либо приманка. В обоих случаях идти за ним сейчас - подарок. Ланцелот смотрел на Кейна. Псы тянулись вперёд, не понимая политики людей. Для них след был следом. Его надо было брать, пока он тёплый. — Он прав, пап, - сказала Кристин. Ланцелот перевёл взгляд на дочь. Она стояла прямо. Бледнее, чем утром, но не испуганная настолько, чтобы потерять голос. Король выдохнул. — Возвращаемся к основному тракту, - сказал он. - Без шума. Егерь поклонился. Кейн вернул стрелу Уэссиксу. — Возьми её с собой. — Зачем? — Чтобы не забыть, что кто-то хотел, чтобы ты её увидел. Когда приедем, передашь ее ко мне в помещение, буду смотреть её особенности. Ланцелот сжал древко. На мгновение показалось, что он сломает стрелу, но он лишь передал её одному из стражников. — Никому ни слова во дворе, - сказал король. - Охота была короткой из-за сырой земли. Понятно? — Да, господин, - ответили несколько голосов.

***

Обратный путь не был паникой. Лошади шли по тропе, псы фыркали, псари сдерживали их, стража смотрела в стороны, Ланцелот ехал прямо, Кейн рядом с ним, Кристин и Феликс чуть позади. Но утро изменилось. Даже свет стал другим. До стрелы лес казался влажным, древним, немного загадочным. А теперь каждая, даже самая карликовая тень получила намерение и причину оглядываться каждую секунду. Феликс впервые понял, как быстро охота может перестать быть охотой. Он смотрел на спину отца и видел, что тот напряжён. Для других, может быть, незаметно. Но в моменты тревоги отец всегда держал плечи чуть жёстче, голову - чуть выше, а правую руку - ближе к ножу. В кузнице Кейн становился таким, когда раскалённая заготовка трескалась не там, где должна была. Вроде ещё можно исправить, но ошибка уже вошла внутрь металла. Кристин ехала молча. Феликс хотел сказать что-нибудь. Что угодно, потому что он уже привык быть в её компании. Привычную для себя шутку, глупость, вопрос. Но рядом с ней молчание не казалось пустым. Оно было занято тем, что оба не знали, как назвать. Он вдруг понял, что её жизнь не была такой лёгкой, как должна была быть у принцессы в детских историях, которые ему рассказывал отец. В этих историях принцессы сидели в башнях, пели у окна, носили красивые платья и ждали, пока кто-нибудь совершит ради них подвиг. Феликс никогда особенно не верил таким историям, но и не думал о них серьёзно. Теперь он видел Кристин. И башня, если она у неё была, вдруг показалась не сказочной, а каменной. — Ты хочешь научиться стрелять лучше? - спросил он. Вопрос вышел неожиданно. Кристин повернула голову. — Лучше кого? — Не знаю...ну, просто лучше. — А ты умеешь? Феликс пожал плечом. — Неплохо. Можно даже сказать, что очень недурственно. — Это значит хорошо? — Если я реально скажу "хорошо", отец где-нибудь услышит и заставит меня это доказывать, а я не в настроении. Она улыбнулась. — Тогда научи. Он моргнул. — Сейчас? — Не сейчас. Нас, кажется, пытаются незаметно вернуть в замок после того, как кто-то пустил стрелу возле короля. Сейчас взрослые будут делать вид, что всё под контролем... На мгновение он решил, что оскорбил её. Потом она легонько рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, потому что впереди всё ещё ехали напряжённые взрослые. Но смех был настоящим. Он снова согрел воздух между ними. — Никто ещё не говорил мне такого, - сказала она. — Прости... — Я не сказала, что мне не понравилось. Он снова смутился. Она это заметила и, к собственному удивлению, не захотела его мучить. Обычно она любила проверять людей - особенно тех, кто приходил к ней с заранее приготовленной учтивостью. Феликс же не был приготовлен вовсе. Он всё время ошибался, поправлялся, говорил лишнее, но в этом лишнем было больше живого, чем в правильных фразах придворных мальчиков.

У Ланцелота же всё никак из головы не вылетала одна единственная фамилия. Старый лорд? Старый враг? Нет, всё намного сложнее. Зерд никогда не был прямым врагом Уэссикса. Он был человеком границы - слишком самостоятельным, слишком богатым, слишком хорошо помнившим старые браки, старые обиды и старые клятвы. Его земля лежала за западными холмами, там, где дороги становились хуже, леса гуще, а новости приходили с опозданием и чужим оттенком. При отце Ланцелота Зерд клялся в дружбе. При самом Ланцелоте - в уважении к нему и его территориям. Ни одно из этих слов не стоило слишком дорого, но и ничего не нарушало прямо. Между ними были письма, дары, осторожные встречи, торговые споры, охотничьи приглашения, холодные улыбки, взаимное терпение. А теперь его имя звучало ночью у старой часовни рядом со словами "вторжение" и "кровь". Две самые опасные вещи в королевстве.

***

Когда толпа вышла из леса к старому тракту, солнце уже поднялось выше. Туман почти рассеялся, но в низинах ещё держались серые клочья. Поля за дорогой блестели от росы. Вдали виднелись башни замка - тёмные на фоне светлеющего неба. Они казались надёжными, как всегда. И всё же после лесной стрелы Феликсу впервые пришло в голову, что даже такие стены можно окружить. Эта мысль ему не понравилась. Он посмотрел на Кристин. Она тоже смотрела на замок. — Ты рада возвращаться? - спросил он. — Сегодня - вообще не знаю. Такое плохое чувство на душе... Лира шла спокойно, время от времени фыркая. У Феликса ныли пальцы от поводьев. Его мерин оказался упрямее, чем выглядел во дворе, и всю дорогу пытался доказать, что сам лучше знает, где тропа. — Замок - это дом, - сказала Кристин. - Наверное. — Наверное? — Ты никогда не чувствовал, что место может быть домом для всех вокруг, кроме тебя? Феликс задумался. Он хотел сказать "нет". У него был дом. Крепко стоял у кузницы, постоянно пах дымом, углём, хлебом, кожей, железом и иногда палёными волосами учеников, которые слишком близко наклонялись к огню. Там было шумно. Там отец ругался, смеялся, молчал, работал. Там стены были проще, но никто не говорил Феликсу, как держать ложку, как долго смотреть в глаза, когда улыбаться и какую фразу нельзя произнести перед каким гостем. — Нет, - сказал он. - Но я понимаю. — Правда? — Думаю, да... — Многие говорят это, когда не понимают. — Тогда я не уверен, что понимаю. Но хочу. Кристин посмотрела на него. Иногда честность была лучше понимания. — Это уже больше, чем обычно, - сказала она. Перед воротами караван замедлился. Стражники у башни выпрямились. Один поднял рог, но Ланцелот жестом запретил трубить. Не нужно было объявлять возвращение слишком громко. Кейн заметил это. — Без рога? — Сырая земля, короткая охота, устали псы, - сказал Ланцелот. - Помнишь? — Я-то помню. Вопрос в том, поверит ли замок? Ворота открылись, не дав Уэссиксу ответить. Королевство приняло их обратно,. Внутри всё выглядело почти так же, как утром. Конюхи бросились к лошадям, псари увели собак, раздражённых короткой охотой, а слуги приняли плащи. Кто-то из слуг спросил, удалось ли взять след, но егерь ответил, что земля была слишком мокрая. Один из молодых стражников повторил то же самое с таким усердием, что Максимиллиан, появившийся у ступеней, посмотрел на него один раз - и тот замолчал. Дворецкий подошёл к королю. — Охота была недолгой, господин. Что-то случилось? — Земля оказалась непригодной для прогулки. Мягко говоря... Ланцелот спешился. — Письмо в моём кабинете. И пришли ко мне человека из западных конюшен. Того, кто знает подковы. — Будет исполнено. — И Максимиллиан... - окликнул дворецкого Ланцелот, когда тот торсом уже развернулся от короля в противоположную сторону. — Господин? — Проследи, чтобы Кристин поела. — Её высочество будет утверждать, что не голодна. — Именно поэтому и проследи. — Будет сделано. Феликс стоял рядом с отцом, держа повод своего мерина. Он чувствовал, что сейчас их отпустят, и день продолжится как и планировался - взрослые уйдут говорить о стреле, Белморте, следах, письмах, а он вернётся с отцом - возможно, в кузницу, возможно, домой. И если ничего не сказать сейчас, эта странная утренняя связь растворится в королевских коридорах, где у каждого человека своё место. Кристин, кажется, подумала о том же. Она подошла к нему первой. — Ты обещал научить меня стрелять лучше, - сказала она. Феликс растерялся. — Я не обещал. — Но ты предложил, а первое слово... — Это не совсем обещание. — Значит, обещай мне. Кейн, стоявший рядом, посмотрел на сына с таким выражением, будто тот только что оказался в деле сложнее любой кузницы. Ланцелот это услышал. Иллии рядом не было, но если бы была, она наверняка заметила бы всё раньше остальных. Феликс сглотнул. — Если… если господин Уэссикс разрешит. Кристин повернулась к отцу. Ланцелот посмотрел на неё. Потом на Феликса, потом на Кейна, и вдруг почувствовал усталость от собственной способности видеть последствия там, где дети видят только следующий день. — Разрешу, - сказал он, улыбаясь. У девочки глаза сразу стали светлее. Феликс кивнул слишком быстро. — Благодарю вас!

***

Кабинет Ланцелота находился в восточном крыле, где окна выходили на внутренний двор и дальше - на башню часовни. Здесь пахло пергаментом, воском, кожей переплётов и слабой сыростью карт. На стене висела большая карта Уэссикса, нарисованная ещё при его отце и исправленная уже много раз. Красные нити отмечали главные дороги. Маленькие бронзовые булавки - сторожевые башни, чёрные - спорные земли, а белые - владения церкви. Ланцелот стоял перед картой. Кейн - у стола. Максимиллиан положил стрелу на ткань, чтобы не испачкать дерево, и удалился, закрыв дверь так тихо, будто за ней не начиналась тревога. Некоторое время Уэссикс и Шервуд молчали. Стрела лежала между ними. Теперь, в комнате, она выглядела меньше, чем в лесу. Почти жалко. Дерево, перья, железо. Ничего особенного. Но Ланцелот знал: иногда история входит не с армией, а с маленьким предметом, который легко сломать пальцами. — Покажи ещё раз, - сказал он. Кейн взял стрелу, положил её на ладонь и повернул наконечник к свету. — Видишь грань? Её быстро тянули, я бы даже сказал не довели. Если делать одну стрелу для себя, то так не оставляет ни один уважающий себя мастер. Если делать много и срочно - оставляют. — Сколько? — По одной стреле не скажу...но предположу как человек, которому потом скажут, что он ошибся - это точно работа не одиночки. Наконечники такого типа могли идти десятками, может сотнями. Но металл не из хороших запасов. Либо мелкие кузницы, либо работа на аутсорсе, где качество не главное... Ланцелот подошёл к карте. Западные земли были отмечены тёмной линией холмов. За ними - владения Белморта. На старой карте граница выглядела ровной и уверенной. В жизни она была лесами, ручьями, оврагами, полузабытыми тропами, женитьбами, обидами, рынками, долгами и людьми, которые сегодня клялись одному, а завтра кормили людей другого. — Если не Зерд, то кто? - спросил Ланцелот, глядя на Шервуда. — Кто-то внутри... И в этот момент полуденный колокол ударил по всему королевству.