Глава I. На западе льют дожди...

Год спустя

***

"Господин,

если эта бумага дошла до ваших рук, значит, в землях Белморта ещё остались люди, которые боятся не только нового хозяина, но и того, что он принесёт.

Зерд Белморт умер третьей ночью после праздника святого Винсента. В замке говорят - горячка, лекари предпочитают даже не рассматривать другие варианты.

За вечер до смерти старик был в силе. Ел со всеми, спорил с сыном при дворе о его титуле, сам поднялся в покои после ужина. Но ночью его скрутило так, будто огонь пошёл изнутри. Лекаря позвали поздно, чашника во дворце не видели с того же часа. Тело закрыли до первой молитвы, но слухи опередили даже такое скоростное действо.

                  ВАЖНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ: Дориан взял печать о кончине раньше, чем свечи у ложа успели догореть.

Вы меня знаете, господин Уэссикс, я не в праве называть убийцу. Но горячка не выбирает кубок, господин, особенно когда человек цветёт и пахнет, управляя целым королевством.

Берегитесь сына, который не плакал у постели отца. Он опасен.

Аноним."

В кабинете горели две свечи. Одна почти осела, стекая по серебряному подсвечнику тяжёлыми белыми наплывами. Вторая держалась ровнее, но пламя её всё равно вздрагивало каждый раз, когда сырой предрассветный воздух находил щель в окне. Каменные стены восточного крыла ещё не прогрелись. По углам лежала ночная прохлада. На столе пахло воском, сухой кожей, чернилами и старой картой, которую за последний год разворачивали чаще, чем молитвенник. За ставнями серело утро. Замок Уэссикса ещё не проснулся по-настоящему. Служебные коридоры внизу, наверное, уже начинали шевелиться - кто-то тянул воду, кто-то раздул первые угли на кухне, кто-то проклинал холодный пол босыми пятками, - но до королевского кабинета этот шум пока не поднялся. Здесь стояла та редкая тишина, в которой каждый предмет кажется соучастником: карта на столе, нож для писем, пустой кубок, тяжёлая шкатулка с печатью, свернутые донесения у стены. Ланцелот опустил письмо, но не выпустил его из пальцев. У двери стоял Максимиллиан. Он принёс бумагу ещё до первого колокола, вошёл бесшумно, как умел только он, и с тех пор ни разу не попытался спросить раньше времени. — Кто это видел? - спросил Ланцелот. Голос прозвучал негромко и, даже, сухо. — Мальчик с кухонного входа видел свёрток, господин. Ещё и женщина, передавшая свёрток, сказала ему, что если он сунет нос внутрь, то ночью к нему придёт покойник. Иногда народные методы охраны тайны эффективнее всякой стражи. Ланцелот посмотрел на него. — Я извиняюсь...какая женщина? — Травница у южной часовни. У неё серая накидка, маленькая родинка на щеке и одного зуба не хватает. — Найдёшь её и предупре— — Уже ищут, господин Уэссикс. Если она каким-то образом знает содержание письма, она исчезнет при первом неудачном вопросе. Выдадим ей скакуна из конюшни, и она умчит в закат. Если не знает, то просто обидится, что к ней пришли с неудачным вопросом. Ланцелот положил письмо на стол и провёл пальцем по строке: "Горячка не выбирает кубок". — У нас умер старый волк на западе, его сын держит руку на пульсе, ждёт пока его новым Сэром объявят, а кто-то пишет мне, что это не горячка, а яд. И ты говоришь "неудачный вопрос"... — Я так говорю, потому что грубость хороша только тогда, когда уже знаешь, кого хватать за горло. Пока мы знаем только, что кто-то боится настолько, чтобы писать нам без своего имени. Даже с нашими "знакомыми" они всё равно не хотят светиться. Король усмехнулся краем рта, но глаза остались тяжёлыми. — Ты стал слишком умён для дворецкого. — Прямо как вы, господин Уэссикс. Ланцелот отвернулся к окну. Между ставнями уже пробивался слабый серый свет. В этом свете кабинет казался старше. Все вещи в нём словно теряли придворный блеск и становились тем, чем были на самом деле: стол - деревом, свеча - жиром и огнём, а карта - кожей, на которой люди рисуют чужую смерть ровными линиями. Король впервые за утро почти улыбнулся. Почти. Потом снова взял письмо. — Разбуди Кейна. Есть у меня к нему дело. — Мистер Шервуд, если не изменил привычкам, уже в кузнице. — Он не меняет привычки, а из юмора ругает чужие. Сэма тоже буди. — Мы уже будим войска? — Нет, сначала его лично, а потом уже войска...и Джозефа позови, по такому поводу придётся сходить и помолиться. Максимиллиан слегка поднял бровь. — До первого колокола? Священники любят говорить, что Господь не спит, но, как правило, предпочитают, чтобы это проверяли другие. — Значит, сегодня будет полезная проверка церкви. Знаешь, я ещё тут призадумался как сразу Дориану место его обозначить... — И Генри Карлайла поднять? Ланцелот помолчал. Имя Генри прозвучало в кабинете не так, как имена прочих. Если Кейн был старым другом и кузнецом, Сэм - армией, Джозеф - совестью, пусть и не всегда удобной, то Генри же был человеком, которого народ знал по площадям, тренировочным дворам и праздникам, где сила должна была выглядеть красиво. Но Ланцелот знал в нём не только бойца. Генри умел не красоваться, когда все ждали зрелища. Невероятно преданный делу и Ланцелоту в любой ситуации. А таких людей у короля мало. — Нет, Генри позже, - сказал Ланцелот. - Пусть сначала закончит тренировку. Сегодня людям полезно увидеть, что двор живёт обычным днём. — Даже если день уже не обычный? — Об этом пока никто не знает, но для моих друзей эта новость станет очень необычной... Максимиллиан склонил голову. — А слухи? — Слухи уже не остановить. Но их можно заставить ходить по нужным дорогам. — Слухи, господин, похожи на кухонных мальчишек. Даже когда им указываешь дорогу, они находят лужу, яму и чужую кладовую. — Тогда поставь у кладовой Зою. — Жестокая, но действенная мера. Ланцелот взял письмо и сложил его. — К полудню замок может знать, что Зерд умер. К вечеру это гарантированно узнает город. Но никто не должен знать, что письмо пришло до официального гонца. — А если кто-то всё-таки скажет? — Сделай так, чтобы ему стало стыдно раньше, чем страшно. Мне сейчас не к месту расспросы "как мы будем жить дальше?", пока я сам во всём не разберусь. Максимиллиан склонил голову глубже. — Это тонкая работа. — Поэтому я поручаю её тебе, а не Сэму. — Сэр Маккалистер был бы разочарован, если бы стоял тут, господин Уэссикс. Будет исполнено в наилучшем виде... Дворецкий повернулся к двери и спустя пару секунд покинул помещение. Когда дверь закрылась, Ланцелот подошёл к карте. За год после той охоты западная часть карты стала самой потрёпанной. Здесь были пометки у старых часовен, где видели людей без гербов, а на отдельной полосе пергамента лежали имена людей, которые могли говорить с короной из земель Белморта и всё ещё оставаться живыми. Их было меньшинство. И, возможно, одним именем в этом списке уже стало меньше... Ланцелот открыл ящик стола. Внутри, завёрнутая в тёмную ткань, лежала стрела с красным оперением. Та самая, что год назад ударила в дерево рядом с королевской охотой. Дерево тогда приняло удар вместо человека. Или стрела изначально была послана не в плоть, а в покой, чтобы государство продолжало жить без внутренних толчков. Король не достал её. Только слегка посмотрел, можно сказать, даже окинул пренебрежительным взглядом. — Ну что ж, Дориан, - сказал он тихо. - Посмотрим, как быстро ты научился улыбаться с отцовской кровью на руках...

***

Дело шло к вечеру... Кейн вошёл так, будто кабинет был продолжением кузницы и просто временно лишился горна. На нём была рабочая рубаха с закатанными рукавами, кожаный фартук, который он, очевидно, не счёл нужным снять, и следы угольной пыли на руках. У правого запястья краснел свежий ожог, но Шервуд даже не посмотрел на него - значит, ожог был незначительный или настроение слишком хорошее и занятое, чтобы уделять внимание собственной коже. — Дружище, если ты поднял меня из-за сломанного ножа, - сказал он, закрывая за собой дверь, - я этим ножом кого-нибудь и прирежу. Не обещаю, что не тебя. — И тебе добрый день, Кейн. Перейду сразу к делу - Зерд Белморт умер. Шервуд от этого факта застыл. В нём редко что-то замирало полностью. Даже когда он стоял неподвижно, казалось, что где-то внутри его души продолжает работать молот. Но сейчас даже импульсы сердца на миг прекратили отбивать темпы. — Когда? — Три ночи назад. — От чего? Ланцелот подал ему письмо. Кейн не взял его сразу. — Скажи словами, прошу. — Пишут, что горячка, но источники явно намекают на яд. Кейн выругался тихо, но достаточно ясно. Затем он взял письмо и начал читать. Кузнец читал медленно, с недоверием ремесленника, который не верит ни одному шву, пока сам не дёрнет. Его губы едва заметно шевелились на некоторых словах. "Чашник", "печать", "не плакал". Дочитав, он положил письмо на стол, но ладонь не убрал. — Ну? - спросил Ланцелот. — ...это точно не пьяная болтовня из трактира. Ты заметил, сколько тут внимания на детали? Чашник исчез, лекаря как-будто специально позвали поздно, а тело унесли слишком быстро. Старик вечером спорил со своей кровинушкой, а ночью сгорел от температуры за половину часа... — Так бывает, Кейн. Люди умирают странно, в наше время это не новость. Но когда после странной смерти первым делом прячут чашника - это уже не Господь чудит, это люди поганят в темноте и надеются, что никто не наступит. Ланцелот посмотрел на письмо. — Доказательств нет, меня это больше всего огорчает. Кейн усмехнулся. — Доказательства нужны тем, кто хочет красиво повесить виновного. Тебе пока надо не подставить шею под его следующий ход. Особенно если учесть, как Дориан отреагировал на кончину своего папаши... Дверь открылась до того, как Ланцелот успел ответить на рассуждения друга. Сэм вошёл без следов сна на лице, будто проснулся уже одетым, собранным и недовольным состоянием дорог. На нём была тёмная походная куртка, перчатки за поясом, волосы коротко подстрижены, глаза ясные и жёсткие. Он поклонился Ланцелоту, затем коротко кивнул Кейну. — Максимиллиан сказал: "кратчайший отчёт", - произнёс Сэм. - Я понял, что если начну с предисловия, меня казнят прямо на месте. — У тебя есть предисловия? - спросил Кейн. — Нет, но я хотел польстить королю видом человека, который мог бы быть образованнее... Ланцелот подал ему письмо. — Зерд мёртв. Сэм взял бумагу, быстро прочёл, вернулся к строке о кубке и уже медленнее прочёл её снова. — Дориан? — Похоже на то, но не на сто процентов, - сказал Кейн. Сэм положил письмо на стол. — Если сын действительно собирается взять королевство через кровь, то он не будет ждать, пока все привыкнут к его лицу. — Я звал тебя не за предугадыванием его дальнейших действий. — Тогда вы ошиблись дверью, господин Уэссикс. Кейн хмыкнул, а Ланцелот подошёл к карте. — Западная дорога? Сэм сразу стал другим: не собеседником, а человеком доклада, но без сухой деревянности какого-нибудь чужака. — Крупных движений нет уже пару месяцев. Ни знамён, ни обозов, ни открытых сборов. Это плохая новость, если вы спросите меня. — Почему? — Потому что открытый сбор легко увидеть. Сейчас, после смерти такого лица, это уже другое. Мелкие группы, "двое здесь, пятеро там, частные охраны у купцов, люди без гербов" и прочие слушки. К примеру, в трёх трактирах у западной дороги стало больше лошадей, чем выпивки. А это, уж простите, противоестественно для обычной трапезной. Кейн посмотрел на Ланцелота. — Говорил же тебе, что железо покупают не крестьяне. — В теории, сколько людей можно поставить у мостов без шума? - спросил король. — Если без шума - мало. Можно пустить пары под видом дорожной стражи, сменить людей у переправ, дать старостам право на ночные обходы. Но если вы хотите, чтобы никто не заметил, что мы заметили, придётся терпеть дыры на некоторых нейтральных территориях. — А если я поставлю открытые караулы? — Дориан скажет, что вы встретили смерть его отца угрозой. — А если не поставлю? Сэм пожал плечами. — Тогда, возможно, позже он скажет это же, но уже стоя ближе к нашим воротам. Враги не становятся вежливее от нашей осторожности. — Он ещё не враг. Сэм не спорил сразу. Это было почти удивительно. — Господин Уэссикс, я не говорю, что он враг. Но если человек мог отравить отца ради трона, то слова "добродушный сосед” не делают его мягче... Дверь открылась снова. Джозеф вошёл в кабинет с выражением священника, который уже простил всем ранний подъём, но ещё не решил, стоит ли сообщать им об этом. Ряса была застёгнута не до конца, волосы у виска выбились, лицо усталое, но глаза внимательные. Он остановился у двери и оглядел собравшихся. — Вот это сбор...давно я вас всех вместе не видел. — Зерд Белморт умер, - сказал Ланцелот. - Который раз за день уже говорю. Джозеф вздохнул и перекрестился. — Господи, прости. Я так и думал, что день будет немного скверный. Он подошёл к столу и прочитал письмо дольше остальных. Не потому, что не понимал, а потому, что каждое слово, связанное с возможным отцеубийством. Читать про такое грехопадение ему было тяжелее остальных. — Что скажешь? - спросил Ланцелот. Джозеф сложил письмо и аккуратно положил его на стол. — Как священник - я скажу, что без тела, свидетелей и признания церковь никогда не назовёт Дориана убийцей...но если бы это письмо принесли мне на исповеди, я бы задал много неприятных вопросов. Кейн посмотрел на него. — Вот это уже больше похоже на пользу. А я думал, ты сейчас начнёшь о промысле Господнем. — О промысле Господнем я говорю тем, кто способен слушать дольше трёх вдохов. Тебе я сразу даю вывод. — Заботливо. — Пастырский труд, научен ещё от моих отцов. Сэм скрестил руки. — Мне нужна ясность. Мы придерживаемся позиции, что Дориан убил отца или нет? Ланцелот провёл пальцем по линии западной дороги. — Без доказательств мы будем молчать. Но Дориан станет правителем официально. Мы не можем не признать факт его власти. Приглашённые гости молчали, пока Ланцелот не унимался в своих рассуждениях. — Сегодня замок узнает, что Зерд умер от болезни. Никакой чаши и ни слова про яд. Пока мы не удостоверимся, что точно дело в отравлении. Сэм кивнул. — Войска? — Продолжать дежурства, но без открытого движения. Если кто спросит — после смерти Зерда мы просто заботимся о порядке. Сэм коротко поклонился, после чего вышел из кабинета первым. Джозеф задержался у стола. — Кристин знает? — Узнает от меня, не переживай, - ответил Ланцелот. Джозеф долго смотрел на короля. — Ты не сможешь держать её детство в ладонях, Ланцелот. Оно уже уходит между пальцами. Уже даже в моих кругах ходят разговоры про её женитьбу после совершеннолетия. Ланцелот не ответил сразу. — Ты предлагаешь посадить её сюда и дать читать тайные письма о яде? — Нет. Я предлагаю не делать вид, что она не слышит, как замок задерживает дыхание. Дети королей редко взрослеют от правды. Чаще - от лжи, которую распознают слишком поздно. Ты умный человек...умнейший, которого я знаю, но не допусти, чтобы она оказалась в такой ситуации. Король устало кивнул. — Я поговорю с ней. — Как отец? — Постараюсь. Джозеф кивнул в ответ и тоже вышел. Кейн остался. Он взял письмо ещё раз, перечитал последние строки и положил обратно. — Мой сын тоже будет спрашивать. Только отличие наших ситуаций в том, что Феликс намного упрямее, чем Кристин. Ланцелот чуть улыбнулся, пока старший Шервуд опёрся ладонями о стол. — Слушай. Если Дориан правда отравил Зерда, дело не только в том, что он убийца. Убийц много, половина лордов в Англии хотя бы раз мечтала, чтобы их родственник подавился костью. Но Дориан не просто захотел смерти. Этот хитрец не стал ждать, пока отец умрёт сам, пока люди начнут говорить: "ну, когда же уже сын местечко займёт?". Ланцелот посмотрел на карту. — И если ему нужна граница, он тоже не будет ждать. — Вот-вот, уже понимаешь к чему я клоню. Кейн выпрямился, взял со стола письмо, свернул и вернул бумагу королю. — Горячка не выбирает кубок, - повторил он тихо. - Чем угодно клянусь, но с младшим Белмортом у нас не будет спокойного жития...

***

Зоя рубила лук с таким видом, будто тот лично ей должен серебрянники. Нож в её руке взлетал и падал быстро, точно, зло. Поварята вокруг старались не попадать под взгляд. В кухне стоял густой жар: кипела похлёбка, шипел жир на сковородах, на длинном столе лежали буханки, рядом с очагом сушились мокрые плащи двух стражников, и кто-то уже третий раз пытался незаметно украсть корку хлеба. — Горячка, - сказала Зоя и ударила ножом так, что лук подпрыгнул. - Конечно, горячка. У знатных людей все беды горячкой зовутся. Жена надоела - горячка. Брат мешает - горячка. Папа уже несколько десятилетий сидит на троне и в ус не дует - ой, смотрите, к нему горячка пришла! Поварёнок у котла побледнел от ругани вслух. — Максимиллиан сказал, что говорить надо "болезнь". Зоя повернулась к нему. — Он умный. А ты повторяй за ним, если хочешь однажды стать хотя бы половиной умного. Меня ты не слушай, я просто рассуждаю... У двери послышался смешок. Эдмунд сидел на ящике с яблоками, как будто его туда посадили для украшения кухни, и грыз яблоко с безмятежностью человека, которому пока не предъявили счёт. Пёстрый кафтан был заляпан мукой у рукава, колпак без бубенцов лежал рядом. — Надо же как удобно, когда у тебя в подчинении только малыши, - сказал он. - Можно говорить что угодно, и никто твои слова вслух перед неудобными людьми не произнесёт. Зоя ткнула ножом в его сторону. — Ещё одно умное слово рядом с моими мальчишками - и я отправлю тебя чистить собственные кишки. — Дорогая Зоя, рядом с вашими мальчишками любое слово умное. Мне проще уже просто молчать. Один из помощников открыл рот, потом понял, что лучше не надо, и закрыл. Зоя прищурилась. — Ты зачем пришёл? Меня специально раздражать и от работы отвлекать? — За яблоком. — Яблоко уже в тебе. — За вторым. Первое было для разминки желудка. — Разведчик погиб героически? — Во имя короны и моего пищеварения. Зоя фыркнула, но второе яблоко всё-таки бросила. Эдмунд поймал. — Что слышно наверху? - спросила она уже тише. Эдмунд покрутил яблоко в пальцах. Улыбка у него осталась, но стала тоньше. — Наверху слышно, что старый Белморт умер, его сынок картинно скорбит, Уэссикс выражает соболезнования, а все мы, конечно, верим, что мир держится на добрых письмах. Ей богу, даже для меня это слишком "показательная" гармонь. Поварёнок у котла снова побледнел. Зоя даже не повернулась. — Шарль, я надеюсь ты понимаешь, что за передачу слов с этой кухни тебе грозит чистка рыбы? — Но...у нас же нет рыбы...мы последнюю вчера на ужин для Ланцелота и Иллии потратили. — Куплю. Специально самую вонючую. Будешь чистить и думать о силе молчания. Эдмунд откусил яблоко. — Да вы педагог от Бога, мисс Боунвилл. Потом он наклонился ближе, одновременно жестом указывая поварёнку отойти подальше. Улыбка шута впервые за долгое время сменилось серьёзной миной. — Зоя, прошу тебя, в дальнейшем держи уши открытыми. Я хоть и люблю шутить, но безопасность в моём родном королевстве я ценю больше любого юмора. Посодействуй, чтобы внутри замка у нас было спокойно...просто прошу тебя. Повариха перестала рубить. Несколько мгновений она смотрела на лук, потом на Эдмунда. — Ты иногда говоришь так, что я вспоминаю: тебя не зря держат при короле. — Неприятное открытие? — Очень. — Постараюсь исправиться. Ну, я побежал, желаю удачной готовки! Клоун снова натянул фальшивую гримасу веселья, после чего захватил свою шапку с бубенцами и покинул помещение кухни, прикусывая уже наполовину съеденное яблоко...

***

В швейной комнате было тише, но не спокойнее. Там не кипели котлы и не кричали поварята, зато каждая булавка могла стать оружием, если Мария была недовольна тканью. Она стояла перед Кристин с мерной лентой на плече, подушечкой для игл на запястье и лицом женщины, которая способна простить человеку грех, но не кривой шов. Кристин стояла на низком деревянном возвышении, вытянув руки в стороны. Новое платье ещё не было платьем, а, скорее, обещанием стать им. Тёмно-синяя ткань лежала на плечах тяжело, воротник был слишком строгим, рукав пока держался на булавках. За окном сад блестел после дождя. Принцесса опустила взгляд на ткань, невольно призадумываясь о том, что разговор следует начать. — Мария, вы верите, что Зерд умер от горячки? Мария задержала руку у её плеча. — ...людям свойственно умирать в приличном возрасте, мисс Кристин. Но я всё ещё не в праве высказывать свою точку зрения. Кристин спустилась с возвышения, несмотря на булавки. Мария тихо застонала. — Если шов съедет, я лично скажу королю, что его дочь объявила войну всякой пропорциональности. — Пусть. Он сегодня всё равно думает о войне. — Он всегда о ней думает, когда хочет её избежать. Кристин остановилась. — Он скажет мне правду о произошедшем? Мария подошла и поправила ткань у её локтя. Прикосновение было мягкое, почти материнское, но голос остался деловым. — Он скажет вам столько, сколько сможет вынести сам. Дочь короля нахмурилась и посмотрела на неё. — А вы бы сказали? — Я? - Мария усмехнулась. - Я бы сначала посадила вас, дала горячего вина, закрыла дверь и сказала, что "всё, что не происходит, то к лучшему". Намного лучше, чем если бы начала рассказывать о теориях, приправляя это всё красивыми метафорами. Дамские разговоры они такие... Кристин впервые за день рассмеялась. Негромко, но по-настоящему. Мария улыбнулась и вернула её на возвышение. — Мне ещё надо пятнадцать минут. Постойте, пожалуйста, смирно, мисс Кристин...

***

Сад после ночного дождя был тяжёлым и блестящим. Земля напиталась водой, дорожки потемнели, розовые кусты опустили головы, на листьях висели капли. От стен тянуло холодом. Птицы шумели меньше обычного, словно и они слышали, что в замке день не простой. Воздух был густым и прохладным, наполненным ароматом мокрой земли, прелой листвы и терпкой свежести трав. Каждый цветок, каждая травинка казались умытыми и обновлёнными, их цвета стали глубже и насыщеннее. Розы, обычно гордо державшие свои бутоны, теперь склонялись под тяжестью влаги. Их лепестки, словно драгоценные камни, сверкали в тусклом утреннем свете. Капли росы, крупные и прозрачные, застыли на паутине, превратив её в нить жемчуга, протянувшуюся между ветвями. Эдмунд появился у арки и остановился ровно на границе дорожки. — Видите, Кэтрин? - сказал он. - Я учусь. Нога на камне, не на грядке. А вы говорили, что такой как я не может измениться, что я неисправим... Кэтрин, поливавшая цветы, не обернулась. — Зачем пришёл? — Мне сказали, что в саду сегодня тихо, а это дело надо исправить... — Тебе соврали, Эдмунд. Здесь я, а со мной я тебе не дам сказать лишнего слова. Он подошёл ближе, но не сошёл с дорожки. Кэтрин наконец повернулась в его сторону. — Ты сегодня слишком какой-то слишком уж острый. Острые вещи быстро тупятся, если ими режут всё подряд. Эдмунд поднял руки. — Я невинен. Я всего лишь шут. — Вот именно. Тебя держат рядом с правдой, потому что все думают, будто ты бросаешь её в воздух для смеха. Не промахнись сегодня, особенно после сегодняшних...новостей. Он помолчал. — Вы слышали про кубок? — Я слышала, как трое слуг сделали вид, что не слышали про кубок. Поздравляю тебя, весельчак, мы уже стоим на пороге вечного лицемерия! Эдмунд усмехнулся. — Когда вы злитесь, то выглядите намного угрожающе Максимиллиана. Потом он всё таки успокоился, перестал дразнить садовницу и начал смотреть усталыми глазами на цветы. — Кристин сегодня пойдёт на стрельбу через сад? — Если захочет попасть на тренировочный двор так, чтобы ей казалось, будто она выбрала путь сама. Слишком уж она самостоятельна для своего возраста. Кэтрин срезала умершую ветку яблони, пока Эдмунд продолжил беседу: — А сын Шервуда? — Он пока ходит там, где велели Ланцелот и его отец. Что ты хочешь, он, считай, совсем ребёнок. Даже на фоне Кристин. Поэтому каждый раз, когда я вижу его, то постоянно у него на лице стеснение. — Зато у него невероятно проницательный опекун на время его тренировок. По рассказам, принцесса души в этом малыше не чает. И это я молчу про их разницу в возрасте. — ...они сами в праве выбирать как друг к другу относится, Эдмунд. - произнесла Кэтрин, явно желая сменить тему. - Давай не будем их трогать. — Ну как хочешь... - шут отошёл в сторону от цветов. - Так вот, про Белморта...

***

В королевской кузнице жар стоял такой, что разговоры плавились быстрее железа. Несмотря на адскую температуру и оглушительный шум, внутри царила удивительная слаженность. Каждый знал свое дело, каждое движение было отточено годами практики. Феликс держал раскалённую заготовку клещами и старался не показать, что запястье болит уже с первого часа работы. За год со знакомства с принцессой он вытянулся, плечи стали шире, руки крепче, но тело всё ещё не успевало за тем, чего от него требовали Кейн, кузница и собственное упрямство. Ему было пятнадцать, и это был возраст, когда мальчишка уже считает себя почти мужчиной, а молот очень быстро объясняет, что "почти" не считается. — Ровнее держи, - сказал Кейн. - Да, вот так, молодец... Феликс ударил. Папа склонил голову. — Вот. Видишь? Когда перестаёшь спорить с молотом, он иногда начинает помогать. — Спасибо за похвалу... - сын вытер пот с лица, попутно разворачиваясь к наковальне спиной. У дальнего стола Эдриан проверял партию наконечников, раскладывая их по весу и длине. Он работал совсем иначе, чем Кейн: меньше шума, больше порядка. У него всё имело место, бирку, отметку и, к раздражению Кейна, причину. Светлые волосы аккуратно убраны, борода подстрижена, рукава закатаны ровно. Даже угольная пыль на нём казалась организованной. — Эти три не пойдут, - сказал Эдриан. Кейн даже не повернулся. — Феликс, лучше железо куй, а не уши. Если хочешь слушать, то научись работать так, чтобы рука не становилась тупее головы. Феликс сжал зубы, повернулся к металлу и снова ударил, уже сильнее. Кейн, тем временем, подошёл к Эдриану и взял один наконечник. — Кто заказал? — Западная башня. Формально - пополнить запас для упражнений. — А Сэм знает? — Если заказ действительно от него - знает. Если кто-то прикрылся его именем - узнает, когда я отнесу ведомость на подпись. Шервуд посмотрел на него с чем-то вроде одобрения. — Хорошо. Феликс в этот момент опустил заготовку в воду. Пар взметнулся вверх, обдал лицо влажным жаром, а раскалённый предмет внутри начал громко шипеть. — Зерд Белморт правда умер? - спросил мальчик, не отрывая руки от бочки с жидкостью. Тишина возникла резко. Кейн медленно повернулся. — Феликс, как ты..? — Пап, об этом уже все говорят. Толком даже солнце за горизонт не ушло, а мои друзья и то в курсе об этом. Эдриан опустил наконечник на стол, но не вмешался. Кейн подошёл ближе к Феликсу, присел на одно колено, положив ладони ему на плечи. — Слушай внимательно. Меня ещё в твоём возрасте научили: есть вопросы, которые можно задавать, держать в себе, обсуждать за кружкой эля в таверне. Но есть и вопросы, которые лучше даже в голове произносить шёпотом. Ради собственной трезвости. Феликс выдержал взгляд. — Я спросил родного отца, а не незнакомца. Отец наклонил голову и громко выдохнул. Ответа было не избежать. — Он умер, - сказал Кейн уже тише. - Да. Теперь вместо него правит Дориан. Остальное - не для кузницы. Эдриан демонстративно кашлянул. — Кейн? — Что? — Со стороны кажется, что ты чуть-чуть перебарщиваешь. Он уже не ребёнок, судя по его излишней уверенности в собственных действиях. — Я заметил. Поэтому и забочусь о нём. Феликс вспыхнул. — Если я не ребёнок, то почему со мной все говорят так, будто я либо разобью что-то, либо выболтаю? Кейн устало посмотрел на него. — Потому что ты можешь сделать и то, и другое, причём в обратном порядке. Эдриан тихо сказал: — Это, кстати, почти похвала, Феликс. Мальчик посмотрел на него. — Вообще не помогает... Кейн вздохнул и забрал у Феликса клещи. — Давай я тебе дома всё расскажу, хорошо? Можешь пока что сходить отдохнуть...только умойся и робу с ремнями убери на место. Феликс насторожился так явно, что даже Эдриан улыбнулся. — В замок? Кейн посмотрел на сына с мучительным терпением. — А чего ты переживаешь? Тебя там уже все знают, для тебя склад будет открыт. Эдриан, не поднимая глаз, сказал: — Если он пойдёт к мишеням, то пусть посмотрит, не нужна ли замена тетивы на коротком луке её высочества. Феликс резко повернулся. — Откуда ты… — Замок маленький, а ты плохо скрываешь радость, когда идёшь туда. — Не слушай его, Феликс. - сказал отец и похлопал сына по спине. - Иди, пока ещё больше не разозлился. Только дома будь к вечеру! Сын не стал дослушивать и удалился из мастерской во время этой фразы...

***

Ледяная вода ударила по рукам почти болью. Феликс смыл угольную пыль, плеснул на лицо, провёл мокрыми пальцами по волосам. В мутном отражении бочки смотрел уже не тот мальчишка, что был раньше. Лицо стало резче, но глаза всё ещё выдавали слишком много тревоги и стеснения. Он думал о Кристин. О том, знает ли она про всё, что происходит... И о том, что ему страшно радостно от этой возможности. Воздух был густым, пропитанным запахами, которые могли бы свести с ума неподготовленного путника. Первым, что ударило в ноздри, когда Феликс отпрянул от бочки был дым - не едкий, как от пожара, а скорее древесный, терпкий, исходящий от бесчисленных очагов и кузниц, где молот звонко отбивал ритм жизни. Сквозь этот дым пробивался острый, узнаваемый запах навоза, неизбежный спутник любого оживленного места, но тут же смешивался с чем-то более приятным - сладким ароматом свежеиспеченного хлеба, доносящимся из пекарни с вывеской в виде золотого колоса, или терпкой ноткой яблок и груш, выложенных на грубых прилавках. Полотно улицы представляло собой неровное сплетение камней, отполированных до блеска веками топчущих ног, копыт и колес. Кое-где в выбоинах застыли мутные лужи, отражающие свинцовое небо, а по краям зияли канавы, куда стекалась всякая всячина, но никто, казалось, не обращал на это особого внимания... — Стой, человек с чистой шеей! Назови своё дело и почему оно так подозрительно пахнет замком... Феликс развернулся и увидел перед собой знакомого мальчика. — Ты нормальным путём появляться умеешь? — Умею. Но зачем тратить талант на скуку? Это был Ричард. Он был того же возраста, что и Феликс, но казался собранным из более лёгких материалов: быстрые глаза, ярко-красный язык, волосы в вечном беспорядке, рубаха, которую он заправил только с одной стороны и, судя по всему, считал это компромиссом с обществом. В его гардеробе также обычно была добавлена шляпа, но сегодня она, по неведомой Феликсу причине, отсутствовала. Его отец был писарем, так что Ричард с детства ненавидел сидеть на месте дольше трёх минут, не занимаясь при этом какой-то активной деятельностью. — Давай только без вранья, не пахну я замком, - сказал Феликс. Ричард обошёл его кругом, как торговец лошадью. — Ну раз так, то пахнешь кузницей, водой из бочки и попыткой выглядеть прилично. Последнее особенно подозрительно. Куда идёшь? — Отнести робу. — О-хо-хо! Великие робы Уэссикса, без которых королевство падёт к ужину. — Оно падёт, только если ты им будешь управлять. Пошли со мной, тебе как раз по-любому делать нечего... Шервуд пошёл дальше, пока его товарищ пристроился рядом. — Эстер тебя ждёт. — Зачем? — Честно, мы хотели тебя позвать с нами до леса, но она как обычно будет расспрашивать тебя про твою вечную занятость. Ты же знаешь, она любит такие тонкости. Феликс не удержался и улыбнулся. — А она где вообще? — У старого колодца. Режет яблоко так, будто оно призналось в измене. — Значит, настроение плохое. — У неё не бывает плохого настроения. Ей просто скучно без нас двоих. Они прошли вдоль стены, где сырость ещё держалась в швах камня. Из города за воротами доносился шум рынка. Внутри замка люди говорили тише, чем обычно, и Феликс заметил, как Ричард тоже понизил голос, хотя старался выглядеть беззаботным. — Слышал про Белморта? - спросил Ричард. — Да. — Говорят, сынок отца траванул... Феликс остановился так резко, что роба соскользнула с плеча. — ШШШ! - шикнул Феликс. - Не ори ты так... В этот раз тон мальчика был таким, что Ричард перестал улыбаться. — Что? Ты знаешь что-то про это? — Нет. — Опять это "нет", после которого хочется спросить, где именно ты врёшь. — Я правда не знаю. Но если такие слова услышит не тот человек, тебя не спросят, прав ты или нет. Тебя сначала ударят, потом поволокут, потом, может быть, вспомнят, что ты всего лишь ребёнок и пощадят тебя. Ричард скривился. — "Всего лишь" прозвучало обидно. — Я серьёзно. Давай хотя бы дойдем без последствий... — Уговорил...

***

— ...и шея вымыта до блеска. Ты правда на работу ходил? — Да господи, что у вас у всех с моей шеей? — Обычно она похожа на доказательство работы, - сказала Эстер. - Сегодня похожа на попытку кому-то понравиться. Ричард хлопнул себя по колену. — Вот! Я же говорил! Это не ремни, это ходячая романтика с пряжками. Феликс бросил в него концом ремня. Ричард увернулся, но не полностью, и ремень щёлкнул по плечу. — Ай! — Ну правда, Феликс, не делай вид что ничего не происходит, - продолжила Эстер. - Она стреляет, ты "невзначай" поправляешь ей локоть, а замок делает вид, что никто ничего не видит. Но мы с Ричем не дураки... Феликс сел на камень напротив неё, а Ричард присвистнул от того, к чему клонила их подруга. — Мне нравится, когда она злится не на меня. — Подожди, - сказала Эстер. - Твоя очередь будет. Ричард сразу выпрямился. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я бы сказал, что это не ваше дело, но мы уже столько времени друг друга знаем... Эстер пожала плечами. — Ничего красивого. Просто перестань врать хотя бы нам. Тебе нравится быть с ней. И ты каждый раз возвращаешься от мишеней такой, будто тебе дали стейк после недели похлёбки. Ричард поднял указательный палец. — А вот тут смею тебя поправить! Похлёбка иногда бывает хорошей, особенно из курицы! — Будем честны - у кого угодно она может быть питательной, но не у твоей тётки... Было видно, что товарища это задело. Он убрал палец, пока Феликс тяжело вздохнул. — Мне рядом с ней легче говорить. Она хоть и старше, но понимает меня с полуслова. Эстер смягчилась. — Вот. Это уже похоже на правду. Думали, что не дождёмся от тебя чистосердечного... Ричард хмыкнул. — Легче потому что она - дочь короля? — ... — Ладно, не лезу...у тебя отец хотя бы умеет ковать мечи. Мой только и делает, что портит мне день рукописями. Феликс грозно посмотрел на него. — Ты сейчас немного не понял... Ричард открыл рот, потом закрыл. И впервые за разговор не стал сразу шутить. Эстер сказала тише: — Он поймёт. Просто ему надо, чтобы по голове ударили два раза. Иногда три, если он докапывается до бабулек на рынке. — Спасибо, - сказал Ричард. - Люблю вашу веру в меня. Феликс поднялся. — Мне правда пора, ребят. Завтра я полностью свободен, попрошу отца отпустить меня с вами. Шервуд обернулся к друзьям спиной и пошагал в сторону замка. Эстер кивнула и весело замахала рукой. — Хорошего времяпровождения!

***

Кристин ждала у мишеней. Не одна. У арки стояла Мария с корзиной ткани, и по её виду было ясно, что она способна присягнуть на Евангелии: оказалась здесь исключительно из-за шва, который требовал света именно тренировочного двора. У садовой калитки Кэтрин подрезала ветви, пока на стене ходил стражник. Свидетели были. И все свидетели обладали ценнейшим умением: смотреть достаточно, чтобы подтвердить приличие, и отворачиваться в самое подходящее "вовремя". Принцесса держала лук. На ней было тёмное платье для упражнений, волосы собраны, рукава стянуты. За год она стала выше не так заметно, как Феликс, но в ней изменилась сама манера стоять. Меньше девичьей стремительности, больше сдержанной силы. Она уже не пыталась доказать каждому движению, что имеет право на него. Она просто двигалась - и от этого казалась взрослее. — Ты опоздал, - сказала она, как только её напарник оказался рядом. Феликс снял ремни с плеча. Он улыбнулся, и напряжение в его сердце на секунду стало меньше. — Ты уже стреляла? — Два раза. — И? — Один раз попала, а один раз мишень повела себя трусливо и не оказалась там, куда я стреляла. — Бывает. Дерево вообще в этом плане не особо надёжно. Кристин снова посмотрела на него. — Ты слышал? — Про Зерда-то? Конечно. Она взяла стрелу. Держала её дольше, чем нужно. — Отец сказал мне, что он умер. — И всё? — Он сказал больше, чем хотел. Меньше, чем я хотела. В общем, как обычно, подробностей не больше, чем он привык рассказывать. Феликс подошёл ближе к мишени и вытащил одну из её стрел. — Ты хочешь говорить или стрелять? — А ты хочешь, чтобы я выбрала стрельбу, потому что разговаривать со мной на равных всё ещё не привык? — ...если я отвечу честно, то мы приступим? Кристин не ответила сразу. Ветер тронул ветви у садовой калитки. Кэтрин срезала одну особенно сухую и очень вовремя громко бросила её в корзину. Кристин вставила стрелу. — Теперь с нами по соседству правит его сын. — Пару дней главенствует, а уже столько рассказывают про него... — ...говорят, что он отравил отца. Феликс бросил короткий взгляд на Марию, потом на стражника. Кристин заметила этот беспокойный жест. — Феликс, ты опять считаешь уши. — Потому что мои слова стоят дешевле твоих, но бьют по мне быстрее. Она настороженно опустила лук. — Ты чего? Тебя что-то беспокоит? — Если ты скажешь "Дориан убил отца", то люди просто решат, что ты думаешь вслух, либо оцениваешь слова своего отца. А если я скажу то же самое, то вмиг стану сыном кузнеца, который повторяет опасную измену, потому что был слишком близко к королевским дверям. Тебя будут поправлять и просить помолчать, я же в ту же секунду окажусь за воротами. И никто меня не спросит, кто мой отец и с кем он знаком... Кристин приняла это без обиды. И именно поэтому ему стало труднее. — Я забываю, - сказала она. - Потому что рядом с тобой мне иногда кажется, что можно говорить как есть. — Со мной можно. Просто не всегда рядом с миром. Она посмотрела на мишень. — Ненавижу этот мир. Столько правил нужно держать в голове, и всё только ради того, чтобы оставаться выше других. Как же противно. Кристин почти улыбнулась. — А ты стал говорить как взрослый. — Прости. — Но я ведь не сказала, что мне нравится. Он взял стрелу и подал ей, при этом сделав вид, что не особо расслышал то, что она сказала. — Стреляй. — Командуешь? — Спасаю нас обоих от разговора, в котором я проиграю. Бери лук. Она встала в стойку. Феликс обошёл девушку сбоку. — Левая нога не в позиции... Он подошёл ближе, но остановился, не коснувшись её. — ...и локоть чуть ниже. Она исправила. — Дыши ровно. Кристин фыркнула. — Ты про это правило вспомнил только сейчас? — Да. Делай то, что рекомендую. Она выдохнула и отпустила тетиву. Стрела ударила близко к центру. Феликс подошёл к мишени и внимательно осмотрел попадание. — Молодец, Кристин! Почти в центр смогла. Она опустила лук. — Вот! Видишь? Ты можешь быть щедрым на слова...

***

Они занимались ещё несколько минут. Неловкость ушла, но не исчезла полностью. Она просто стала частью их ритма: стрела, короткая реплика, взгляд, поправка, шаг назад. За год Феликс научился не касаться её без необходимости, но Кристин научилась замечать, когда он отступает слишком рано. И каждый раз между ними возникал один и тот же невысказанный спор: он считал дистанцию безопасностью, она - напоминанием о стенах. После очередного выстрела Кристин вдруг сказала: — Ты правда вырос. Феликс замер. Разговора по душам было не избежать. — Ты тоже изменилась... Ты стала… - он запнулся. - Спокойнее, но не мягче. Не знаю как объяснить... Она смотрела на него добрыми глазами, и это было хуже любого вопроса по теме. — Это хорошо? — Не знаю. Когда ты злишься, теперь на душе намного страшнее. — А ты боишься? Он хотел пошутить, но не смог. — Я боюсь того, что будет, если перестану бояться. Кристин медленно опустила лук. Мария в арке перестала складывать ткань. Кэтрин у калитки слишком внимательно занялась веткой, которая уже была срезана. — Ты понимаешь, что это не ответ мальчика? - сказала Кристин. Феликс криво улыбнулся. — Тогда плохо, потому что ещё не успел стать кем-то другим. Вот такого напарника по стрельбе ты себе выбрала, увы. — Ты всё время так делаешь. — Как? — Говоришь что-то настоящее, а потом прячешь это в шутку или в "я сын кузнеца". Как будто я забыла. — Ты не забыла. Я помню за нас обоих. Она усмехнулась. — Хоть это ты видишь. — Я многое вижу. Просто не всегда знаю, что с этим делать, и всегда это происходит рядом с тобой... Это прозвучало тише, чем он хотел. Кристин уже собиралась ответить, когда во двор вошёл Генри Карлайл. Он не торопился, но шёл так, что все понимали: его послали не за пустяком. — Ваше высочество, - сказал он, поклонившись. — Генри. — Король просит вас прийти в малый зал после полуденного звона. Кристин напряглась. — Это о Белморте? Генри посмотрел на неё спокойно. — Не в праве рассказывать, но это очень важная тема. Она кивнула. — Спасибо за информацию. Скоро поднимусь. Принцесса повернулась к своему "учителю". — Следующий урок? Он почти сказал: "Если разрешат", но на полуслове остановился. Сейчас такое выражение было бы очень не к месту. — Приду. Она заметила. И улыбнулась едва заметно. — Спасибо тебе, Феликс.