Глава 8. Место у кровати

Гермиона смотрит на Блейза, который, судя по взгляду и напряжённой позе, чувствует что-то похожее. Она утверждается в необходимости дать семье прожить этот момент наедине. — Проверь основные показатели, — он будто отмирает от этой сцены и поворачивается на голос своей коллеги, — и мы должны выйти. Оставим их наедине. Ненадолго. Целители сделали своё дело и тихо вышли из палаты. Выражение лица Блейза оставалось нечитаемым с самого момента пробуждения. Гермиона молчит несколько секунд, пока они делают медленные шаги по коридору в сторону главного поста, а затем: — Он тебе дорог, — говорит она не спрашивая, а скорее утверждая. Блейз останавливается. И, не глядя на неё, продолжает: — Он мне как сын, Грейнджер. Я его крёстный. Части пазлов в голове девушки будто складываются в общую картину под влиянием этой фразы. Странная, не свойственная жёсткому хирургу взволнованность в голосе, которым он вызвал патронус. То, как он отдал ей командование операцией и принятие решения. Его осведомлённость в истории с матерью Скорпиуса. И, конечно, он был другом Малфоя. Очень близким, насколько ей помнился послевоенный год в Хогвартсе. — Оперировать было не так душераздирающе, как видеть страх в его глазах. Когда его привезли с повреждённой рукой и ногой… и когда разбудили. Гермиона делает шаг ближе и касается рукой его плеча. Ей трудно подобрать слова, чтобы выразить глубину сочувствия, которое она испытывает. Она заглядывает коллеге в глаза. — Теперь всё будет хорошо. — Банальная фраза, смысл которой всегда заключён не в словах, а в том, насколько много в них веры. А сказаны они были с непоколебимой уверенностью. — Представляешь, как он будет рад, что вместо незнакомого целителя его будешь навещать ты. Лёгкая улыбка трогает губы Блейза. Он согласно кивает, возвращая себе контроль над эмоциями и прежнюю жизнерадостную позицию. — Он очень славный. И очень умный для своих лет. И я уверен, что ты тоже ему понравишься. На этих словах теперь у Гермионы возникает лёгкая улыбка с оттенком задумчивости. — Мне бы этого хотелось. Она не знала, почему. Этот момент теплоты немного разрядил обстановку и будто снял по небольшому камешку с души у обоих целителей. Они дошли до центрального поста и какое-то время изучали магическое табло-сводку. Все пациенты были стабильны, лишь в одной операционной работали целители, оказывая неотложную помощь, и, похоже, там всё шло по плану — никто не звал на подмогу. Пока работы не прибавилось, они решили устроить обед в кафетерии. Коллеги почти справились со своими блюдами, обсуждая отвлечённые темы, когда их обед был прерван сигналом тревоги. Новый пациент, новая жизнь под угрозой, новая борьба в операционной. И двое в белых костюмах уже спешат в неё вступить. Несколько часов были вырваны из жизни целителей сложным случаем, который в итоге благополучно разрешился благодаря их совместным усилиям. Дальше цеплялось одно за другим: протокол операции, перевод пациентов, рекомендации, выписки, дневники в историях болезни. Эта работа требовала неприличного количества времени — даже при помощи магии. Магия помогала со структурой и оформлением, но самое ценное, наполнение, оставалось прерогативой ума, мышления и логики целителя. И времени. Гермиона чувствовала, что всё чаще теряет нить, и ей приходилось сознательно возвращать себе сосредоточенность. Она работала за столом на центральном посту — так вся информация была под рукой, и она сама оставалась в поле зрения, если вдруг понадобится её помощь. Наконец, когда потерю концентрации стало невозможно игнорировать, она оторвалась от бумаг и волшебных планеров. Судя по новым лицам вокруг, пересменка уже прошла. Кажется, Блейз с ней даже попрощался. Точно — она замечает на столе кофе, который пила, пока работала. Сам он не мог появиться. Девушка ужасается цифрам, которые показывает центральный Темпус, и решает отложить бюрократию на завтра. Она потягивается в кресле, поднимая руки над головой и вытягивая позвоночник. Делает круговые движения шеей — облегчающие щелчки напоминают, как долго она находилась в одном положении. Следом её догоняет тревожная мысль о том, что она забыла сделать что-то важное. А потом понимает, что пыталось подсказать подсознание. Гермиона хотела лично познакомиться со своим маленьким пациентом. Она должна была рассказать ему о его новом состоянии, о том, какой путь им предстоит. Мысленно она корила себя за то, что оставила его без определённости так надолго. Наверняка ему уже что-то рассказали. Но это должна была быть она. Целительница Грейнджер поднимается, попутно складывая записи и рассеивая чары парящих журналов. Допивает остатки холодного кофе, задвигает стул и гасит свет настольной лампы. Окидывает взглядом отделение, делает вдох, затем медленный выдох и направляется к дальней десятой палате. По пути она поправляет причёску, убирая за уши выбившиеся пряди, слегка приглаживает ладонями свой молочно-белый костюм. И тут же ловит себя на мысли, что делает это уже не в первый раз. С чего она начнёт, когда зайдёт в палату? Она не должна обманываться: ребёнок не обязан радоваться новому человеку и позволить легко наладить контакт. Могут возникнуть трудности. Могут не найтись подходящие слова. Остановившись в пустом коридоре в паре шагов от дверей, Гермиона пытается вернуть себе собранность. Найти тот внутренний баланс между эмпатией и сдержанностью, профессионализмом и чуткостью, поддерживающим настроем и целительской прямолинейностью, который вырабатывался ей годами. Она успокаивает себя мыслью, что её искренность в общении с пациентами в большинстве случаев обращалась ответным доверием — и законы круговорота добрых намерений действительно работают, по её опыту. Гермиона не придумывает приветственных фраз заранее. Не составляет в голове умных конструкций, чтобы обеспечить себе грамотные формулировки. Она решает доверять себе. И тому, что всё родится в процессе, под влиянием момента и обстоятельств, которые ждут её за дверью. И она идёт. Гермиона открывает дверь палаты и попадает в помещение, уютно охваченное тёплым светом прикроватной лампы. Только она создавала освещение этой комнаты, погружённой в ночь с наступлением темноты за окном. Нарцисса Малфой сидела в кресле рядом с кроватью Скорпиуса и держала его за повреждённую руку. Они смотрели друг на друга, и целительница решила, что застала их в момент молчаливого диалога — безопасного и облегчающего пребывания рядом. — Целительница Грейнджер, — тихо приветствует женщина, не разрывая контакта с внуком. — Миссис Малфой, — кивает девушка сначала ей, а затем самому главному в этой палате, — Скорпиус. Она встречается взглядом с мальчиком. Он успел лишь посмотреть на неё, а в голове уже проносится настойчивое «как же он похож на них». И дело было не в платиновых волосах и светло-серых глазах. А в чём-то неосязаемом: том, как он держался, каким взглядом изучал, с каким достоинством встречал незнакомку, даже будучи в уязвимой позиции. За эти несколько мгновений Гермиона ощутила, насколько много в нём стойкости и вежливого любопытства для девятилетнего ребёнка. Целительница подходит ближе, к изножью кровати, и обращается именно к нему. — Меня зовут Гермиона Грейнджер, я твой целитель. — Она говорит так, как общалась бы со взрослым пациентом, потому что чувствует, что это единственный правильный путь. — Я пришла проверить твоё состояние после пробуждения и познакомиться с тобой лично. На последних словах девушка дарит ему лёгкую искреннюю улыбку. Нахмуренные брови мальчика немного расслабляются, и в его ясных глазах появляется облегчение. — Здравствуйте, мисс Гермиона Грейнджер. Меня зовут Скорпиус Малфой. Вы можете обращаться ко мне Скорпиус. Она впервые слышит его голос, не искажённый страхом и надрывом. И сразу — такое полноценное приветствие в духе чистокровного воспитания, прозвучавшее поразительно естественно. Она радуется первому контакту, даже если он обусловлен безупречными манерами и присутствием Нарциссы. — Я могла бы оставить вас. Пообщаться. — Неожиданно предлагает женщина в кресле, обращаясь в первую очередь к внуку. Что кажется Гермионе очень уважительным и правильным. — Если для тебя это будет комфортно, дорогой. — Хорошо, бабушка. Только после этой фразы Нарцисса встаёт, медленно размыкая их руки. Нежно убирает со лба мальчика светлую прядку, дарит ему сдержанную улыбку и направляется к выходу. Гермиона провожает её взглядом, удивляясь такому доверию. Но тут же её внимание переключается на мальчика, который наблюдает за ней. — Я могу сесть рядом с тобой? — Девушка подступает осторожно, стараясь соблюдать границы. Получает согласный кивок. Гермиона Грейнджер достаёт палочку и левитирует кресло ближе к окну, практически не отрывая его от пола, а следом так же аккуратно призывает к кровати обычный стул. В её голове казалось правильным не смешивать понятия. Эта смена мебели была намеренной и несла важный посыл: она не занимает место, принадлежащее его семье, и не посягает на ту модель, которая является для него оплотом стабильности. Девушка обходит кровать и садится слева от пациента. Скорпиус смотрит на неё пристально. — Вы красиво колдуете, — говорит он робко. Гермиона удивлённо смотрит на него, затем опускает взгляд на свою палочку, слегка прокручивая её в руках. — Вы приземляете предметы без стука, а ещё они летят именно туда, куда вы показываете. — Мне приятно это слышать, спасибо, что заметил, — с искренним изумлением отвечает она. — Ты бы хотел посмотреть ещё? Ещё один согласный кивок. — Я должна провести тебе диагностику. Ты ничего не почувствуешь, я просто наколдую разные диаграммы. В них тебе мало что будет понятно, но, я думаю, ты сможешь найти их красивыми. — Я готов. — Хорошо. Гермиона колдует диаграммы над рукой и ногой мальчика. Светящиеся сферы приковывают его внимание, пока она замечает, что регенерация глубоких тканей продолжает улучшаться. Медленно и пока незначительно, но прогресс есть. И, возможно, это заслуга нового зелья. — Тебе делали перевязку после того, как ты проснулся? — Да, дядя Блейз мазал мои ногу и руку зельем и заново сделал бинты. — Ты наверняка видел свою кожу. То, что с ней случилось. — Гермионе было больно напоминать об этом, но она должна была убедиться, что он воспринял это стойко. Скорпиус нахмурился и опустил взгляд на забинтованную руку. — Я видел. — Он помолчал. — Но бабушка и папа сказали, что это чудо, что я остался жив. И это маленькая цена. Девушка чувствует горечь в его словах, но восхищается мужеством, с которым он говорит об этом. — Это правда. Мы с твоим крёстным и целой командой целителей изо всех сил боролись за твою жизнь. И вот мы сидим с тобой и беседуем. Я очень рада этому. — Она мягко улыбается. — Ты можешь задать мне любые вопросы о своём состоянии, которые у тебя появятся. Нам предстоит долгий путь, и если ты готов, я хочу рассказать тебе, что будет дальше. — Сегодня у меня проверяли движения в руке и ноге. Они хорошо двигаются, только пока слабые. Это ведь хороший знак? Дядя Блейз сказал, что завтра я должен попробовать встать. Конечно, Блейз проверил объём движений сразу, как освободился после операции. Почему она наивно полагала, что без неё процесс не запустится? И всё же она корила себя за промедление, хотя испытала воодушевление от таких обнадёживающих новостей. — Значит, так и есть. — Поддерживающе заверяет целительница. — Пока что тебе можно немного двигать рукой и ногой в кровати. Потихоньку, так, чтобы это не вызывало боли. А завтра ты попробуешь встать, и мы поймём, нужна ли тебе будет поддержка при ходьбе. Потом оценим силу руки. Эти пояснения целительница делала максимально вкрадчиво и с паузами, каждый раз убеждаясь, что слова правильно считываются мальчиком. — Тебя ждёт долгий путь, нужно будет пройти через эти испытания. Но что бы ни было завтра, — целительница мягко кладёт свою руку на забинтованную кисть мальчика, — мы сделаем всё, чтобы ты восстановился. Скорпиус опускает взгляд на их руки и через некоторое время осторожно поворачивает свою ладонь вверх. Он пытается пожать ей руку в ответ — слабо, неловко, но настойчиво. Получается плохо. Но она понимает. — Вы придёте завтра? Когда я буду вставать. Голос его звучал с такой надеждой, что у целительницы не нашлось бы другого ответа. — Я буду с тобой на всём пути, пока ты мой пациент в этой больнице. — Она сказала это тихо, но твёрдо. Ещё одно обещание, данное Гермионой этой семье. Скорпиус кивнул, принимая это, но вдруг задержал на ней взгляд — немного странный, задумчивый. Так смотрят, когда о чём-то знают, но не говорят. — Что? — улыбнулась она. Он покачал головой. — Ничего. Папа говорил, что у меня будет лучший целитель. Вы правда очень хорошая. — Он дарит ей первую робкую улыбку. Она не знала, что ответить. Лишь перевела взгляд на их сцепленные руки, а затем накрыла их второй ладонью. — Тебе нужно отдыхать, Скорпиус. Набираться сил на будущие дни. — Целительница медленно, осторожно убрала руку, удобно уложив его ладонь на кровати. А затем встала и отлевитировала стул на своё прежнее место. — Я приду к тебе завтра. Она поймала согласие в его глазах и направилась к выходу из палаты. На полпути она слышит тихое: — Спасибо. Это простое слово заставляет её остановиться. Девушка слышит в нём так много смысла и благодарности. Дети редко благодарят за неосязаемые вещи, и пережить такой опыт Гермионе показалось очень ценным. Она поворачивается и дарит Скорпиусу добрую улыбку, принимая его благодарность кивком головы. Затем по-дружески машет рукой на прощание и скрывается за дверью. Она находит Нарциссу Малфой сидящей в коридоре на скамье для ожидающих. Она действительно дала им это время. И Гермиона на секунду прониклась уважением к такому тонкому чувству такта. — Вас долго не было. — Эта странная констатация факта повисает между ними, пока женщина не продолжает: — Полагаю, у вас получилось наладить контакт. — Я увидела Скорпиуса добрым и умным ребёнком. Думаю, с ним невозможно по-другому. — Он действительно такой. — Эта реплика вызывает сдержанную улыбку на лице аристократки. Следом Нарцисса поднимается, аккуратно приглаживает юбку строгого наряда и направляется к палате. Однако, сравнявшись с Гермионой, она останавливается, заглядывает ей в глаза и произносит: — Но дело не только в этом. Фраза повисает между ними и остаётся в воздухе, даже когда женщина скрывается за дверями палаты. Гермиона так и остаётся в тишине коридора со странным ощущением, которому пока не может найти объяснения. Очередной загадкой, которая теперь будет жить где-то в уголках её сознания. Слегка встряхнув головой, девушка избавляется от наваждения и направляется в раздевалку. Стоя у своего шкафчика в пустой раздевалке, уже переодетая в свою одежду, она распускает волосы, слегка массирует пальцами кожу головы, прикрывая глаза. Пытается обрести покой после такого напряжённого дня, но мысли всё ещё роятся. Она забирает сумку, другие вещи, захлопывает дверцу. Всё пространство погружено в вечерний свет, кое-где он вовсе выключен. Она идёт по лестнице с подвального этажа на первый, мысленно уже представляя, как аппарирует за поворотом больницы и окажется в безопасности и тишине своего дома. Поднявшись на первый этаж, она замечает какое-то мелькание на периферии зрения справа — там, где ещё горит свет. Останавливается, поворачивает голову и видит два силуэта. Они достаточно близко, чтобы разглядеть главврача Эдмунда Аврелиуса и Драко Малфоя, но достаточно далеко, чтобы они не заметили её в темноте уснувшего коридора. Гермиона не любила подсматривать, но эта картина была до невозможности любопытной, и она решила задержаться на мгновение. И следом её любопытство было вознаграждено. Главврач согласно кивает Малфою, тот протягивает ему руку. Аврелиус пожимает её, а затем слегка тянет на себя, обнимая как старого знакомого и похлопывая по спине. Кажется, они улыбаются друг другу. Что это было? Почему главврач Мунго так фамильярен с Малфоем? Какие у них могут быть общие дела? Гермиона отказывается верить, что стала свидетельницей сцены подкупа — это могло бы быть похоже на Малфоя, но совершенно не вязалось с её наставником, уважаемым старым волшебником. Пока недоумение не переросло в вереницу гадких предположений и гнев, Гермиона делает над собой усилие, чтобы прекратить терзания уставшего мозга. Она скрывается с места наблюдения, крепко сжимая ручки сумки, и быстро покидает больницу через двери главного вестибюля. Этот день окончательно исчерпал лимит неожиданностей. И с треском провалил её план оставаться в рамках намеченного курса. Но что-то подсказывало ей, что это только начало.