Часть 1

Небо над городом затянуло ползучим жемчужным маревом. В центре площади, окруженный толпой разгоряченных людей с плакатами и цитатами из Писания, стоял Нейтрал. Его фигура высечена из тумана, а голос, спокойный и лишенный эмоций, легко перекрывал яростные крики. — "Мужчина с мужчиной, – выкрикнул старик в черной рясе, потрясая пожелтевшей книгой. — идет против естества!" Это грех! Нейтрал покосился в сторону ярого фанатика христианства. Его глаза, лишенные зрачков, подсвечивались ровным серебром. — Аргумент отклонен за отсутствием логической последовательности, – произнес он ровным тоном. — Вы говорите о грехе как о конечном приговоре, забывая, что по-вашему мнению же грешны все до единого. Если каждый из вас носитель первородного пятна, то почему вы берете на себя право ранжировать ошибки Творца? Толпа на мгновение затихла. Нейтрал сделал шаг вперед, что заставило людей расступиться. — Давайте обратимся к истокам, – продолжил он. — Библия гласит, что Бог создал Адама и Еву. Но если Ева, скормившая Адаму запретный плод, привела к грехопадению, значит ли это, что сам проект был дефектным? Если Творец допустил это – он соучастник. А если он ошибся в расчетах... значит ли это, что Бог грешен? Нет, это за гранью вашей логики. Но именно поэтому ваши попытки судить других от имени Неба лишь шум в пустоте. Высоко над площадью, там, где воздух становился тонким и прозрачным, на мягком, искрящемся троне из кучевого облака восседали архангелы-близнецы — Ариум и Литъя. Они были зеркальным отражением друг друга: золотые кудри, ослепительно белые туники и тяжелые мечи, покоящиеся на коленях. Литъя нервно перебирала пальцами бахрому облака, а Ариум хмурился, наблюдая за тем, как Нейтрал методично разрушает вековые устои человеческого страха. — Он зашел слишком далеко, – прошептала Литъя. Ее голос звучал как звон тысячи колокольчиков. — Он ставит под сомнение не просто слова людей, но сам Порядок. Ариум медленно поднялся, раскрывая крылья и заслоняя ими солнце. — Пора вмешаться. Мы спустимся и явим им истинный свет, чтобы этот судья замолчал навеки. Близнецы уже готовы были сорваться вниз, подобно двум молниям, но пространство вокруг них сгустилось. Воздух на площади сменился, создавая едва чувствующееся давление. Толпа, секунду назад жаждущая споров, оцепенела от первобытного ужаса. Из самой гущи теней, отбрасываемых домами, выступил Чёрт. Он не был похож на карикатурные изображения с рогами и копытами. Это был высокий, болезненно худой мужчина в элегантном, но запыленном сюртуке. В руке он держал факел, но вместо золотого огня из него вырывалось нечто иное пламя, черное как уголь, которое не освещало, а поглощало свет вокруг. — Слишком много праведного шума, – Чёрт взмахнул факелом. Черные искры брызнули в стороны. Люди с криками бросились врассыпную от сковывающего их души ужас. Архангелы на небесах замерли: этот огонь древнее их власти. Он был частью хаоса, который не поддавался контролю. Единственным, кто не шелохнулся, оказался Нейтрал. Он стоял посреди опустевшей площади, глядя на Чёрта с нескрываемым азартом. — Ты опоздал, – заметил Нейтрал. Чёрт усмехнулся, а в его черном факеле отразилась пустота мира. — Я здесь не для дискуссий. Я здесь, чтобы напомнить: когда логика заходит в тупик, а вера превращается в ненависть, просыпается настоящий кошмар, Судья. И в этом сне Бог лишь один из персонажей, который давно потерял сценарий. Нейтрал кивнул. Черное пламя факела лизнуло его серый плащ, но не причинило вреда. "Суд" продолжался, но теперь его свидетелями были только демоны и небеса. Нейтрал на мгновение задержал взгляд на черном факеле, после чего перевел взор куда-то за грань видимого пространства. — Слишком много театральности для одного вечера, – обращался он, судя по всему, к пустоте. — Агнец, кати вагонетку и отвези в недр ада Чëрта. Пространство дрогнуло. Из тумана, мягко перебирая копытами по брусчатке, вышел Агнец: существо столь чистое, что его шерсть по цвету напоминала утренний иней. За ним послушно катилась старая, исписанная рунами вагонетка. Без лишних слов Агнец подтолкнул Чёрта к краю железного короба. Тот погасил угольное пламя; он знал, что спорить с Нейтралом, когда за ним стоит Агнец, бесполезно. С тихим скрежетом вагонетка скрылась в разломе реальности, унося гостя обратно в адские глубины.

-+-+-+

А высоко над этим местом, в самых тихих и пыльных закромах Земли, в глубоком забытьи пребывал Орхимей. Он спал уже долго, но сон не был похож на обычный отдых. Пока его тело неподвижно лежало среди скал, разум Орхимея блуждал по закоулкам чистой правды. Он не видел грядущего, как его отец Люм. Проклятие предвидения обошло его стороной. Орхимей видел лишь то, что есть на самом деле, – саму суть мира и ее истину. Он снова перевернулся на другой бок в своем бесконечном сне. Правда, которую он видел сейчас, была странной: он видел Нейтрала на площади, видел испуганных близнецов на облаке и их эмоции. Возможно, это чья-то рука, которая прямо сейчас выводит линии его судьбы, о которой он сам даже не подозревает. Но отец всё еще не звал его домой. Люм хранил молчание, и это молчание весило больше, чем все грехи прошлого. Три столетия искупления превратили мятежника, восставшего против Небес, в тень самого себя. Творец даровал ему прощение, но это было только началом конца. — Сойдут с тебя оковы грешника, и будешь прощен после пера Гесса, — прозвучало в тот самый день в сияющей пустоте. Для Орхимея, выросшего в старом мире, эти слова были загадкой. Кто или что такое Гесс? Метафора, понятная лишь Высшему разуму, или реальный артефакт, спрятанный в руках ангела из Царства Небесного? Осталось лишь гадать. Пока он бродил по окраинам человеческого мира, находившего в его сне, Небо изменилось. Новые ангелы больше не имели истории, не имели шрамов. Они рождались из искр чистого света, холодные и безупречные. Они не знали Орхимея, а он не знал их. Орхимей открыл глаза. Сон, в котором правда была горькой, как полынь, отступил, оставив после себя только саднящее чувство пустоты. Он поднялся с холодных камней. Неизвестно, то ли от долгого сна, то ли от неподвижности его плечи отяжелели почти до состояния булыжника. Оковы, наложенные Творцом, не были из железа – они были из плоти. Теперь Орхимей имел понятие, что такое липкий пот, как ноют мышцы после долгого пути и как пустота в желудке превращается в тягучую боль. Собрав в холщовую сумку скудные запасы, в которые входил черствый хлеб и мех с водой, ангел отправился в путь. Его целью был старый храм, чьи шпили вонзались в небо. Когда достиг подножия, воздух тренькал от многоголосого пения. Хор выводил мелодии, в которых отображалась тоска по утраченному раю. В центре площади перед храмом танцевали жрецы. Их белые одежды развевались, а движения столь текучие и изящные, что они казались не людьми, а статными цаплями. Жрецы старательно подражали женской грации, стремясь достичь божественной гармонии через танец. Орхимей замер. Против воли его разум начал тонуть в ритме этого действа. Звуки и движения сплетались в сеть, вытягивая его душу из земной оболочки. Он впал в транс, глядя в одну точку, позабыв о своей цели и голоде. Весь мир сузился до взмаха широких рукавов жрецов. Резкий толчок в плечо вырвал Орхимея из забытья. Он пошатнулся, моргнул и увидел перед собой девчушку. У неё была длинная, тугая коса, а щеки густо перепачканы серой глиной. Судя по грубой одежде и запаху сырой земли, она дочь одного из тех, кого Орхимей про себя называл глиномесами, копающиеся в земле, стараясь придать ей форму. Но даже сквозь слой пыли видно, что девочка писаная красавица: её черты лица обладали той природной чистотой, которую редко встретишь в закромах Земли. — Эй, ты! – полушепотом обратилась она к Орхимею, испуганно оглядываясь на жрецов. — Ты чего застыл? Орхимей не успел ответить, не отойдя от нашедшего наваждения. — Нельзя посторонним смотреть, как проводится ритуал! – девчушка схватила его за край плаща, оттаскивая в тень колонн. — Это опасно для всех. И для тебя, и для нас. Если жрецы заметят чужака в трансе, беды не миновать. Она смотрела на него, как смотрят на неизвестное лицо. Он стоял перед этой замарашкой, едва переводя дух, пока к ним не подошел парень. У того мозолистые руки, видать, от грубой работы. Парень, кивнув девушке, бросил на ходу: — Эй, Замарашка! Гесс скоро последнюю печь открывать будет, помощь нужна. Сердце Орхимея пропустило удар. Имя, которое он слышал лишь из уст Творца как некое мистическое условие свободы, вдруг прозвучало здесь, у храма. — Твоего отца зовут Гесс?— выпалил на одном дыхании Орхимей, неловко перехватив лямку своей сумки. Девушка обернулась, насмешливо вскинув бровь. Перед ней стоял юноша, на вид её ровесник, лет семнадцати, с тонкими чертами лица и взглядом, в котором сквозила какая-то странная, нездешняя растерянность. — Верно. А тебе-то что? Глины заказать хочешь или горшков вылепить собственными руками? Если работа нужна, нам руки лишние не будут. Орхимей сглотнул. Он старался звучать как можно серьезнее, как и подобает существу, прожившему века, но в теле подростка это вышло скорее комично: — Скажи... не торгует ли твой отец необычными перьями? Может, у него есть какое-то особенное... перо Гесса? На мгновение воцарилась тишина. Парень-глиномес, что не успел уйти, поперхнулся смешком, а девушка уперла руки в бока и расхохоталась звонко. —Особенные перья?! – сквозь смех выкрикнула та. – Ой, не могу! Ну и чудной же ты! Ишь, чего выдумал. Ты, видать, головой об колонну приложился по дороге сюда? Она сделала шаг к нему и лукаво прищурилась: — Иди вон к пруду, найди мокрого гуся да отщипни у него из хвоста. Вот и будет тебе необычное перо! Наш отец горшки обжигает, а не птиц ощипывает. Орхимей готов провалиться сквозь землю. Ему, восставшему против Небес, было проще выстоять под гневом Творца, чем под этим насмешливым девичьим взглядом. Он замялся, поправляя плащ, и начал что-то бессвязно бормотать про то, что "оговорился" и "хотел иначе выразиться", но это больше похоже на блеяние барашка, выбившегося из стада. Однако он выяснил, что Гесс даже не связан с ангелами и Царством небесным. Это человек из плоти и крови, называемый глиномес, точнее, гончар. — Ладно тебе, чудной, не красней, – девушка смягчилась, потому что не могла больше видеть смущение на лице парня. — Я Мирра. Раз уж ты такой потерянный, пойдем к нам. Отец не прогонит, если, конечно, от тебя будет больше толку, чем от пса у пустой миски. Орхимей послушно последовал за ней, глядя себе под ноги,чтобы не споткнуться о корни деревьев. Мастерская Гесса встретила их жаром печей и густым ароматом сохнущей земли. Сам Гесс кряжистый мужчина с крепкими руками. — Перо ищешь? Есть у меня одна вещь. Амулет, который в нашей семье зовут Пером. Но за просто так я его не отдам. Видишь гору необожженных горшков? Поможешь Мирре закончить партию, забирай. – Гесс вытер ладони о фартук. Орхимей, чьи руки привыкли держать мечи или касаться облаков, впервые сел за гончарный круг. Мирра устроилась рядом. — Глину чувствуй, а не дави на неё, – наставительно сказала она, и в её глазах снова заплясали искорки смеха. У Орхимея ничего не получалось. Глина летела ему в лицо, горшки оседали бесформенными кляксами, а руки становились скользкими и непослушными. Мирра хихикала, глядя на его сосредоточенно нахмуренный лоб и испачканный нос. — Ну ты и мастер! Это у тебя горшок или сплющенная тыква? – заливалась Мирра смехом, исправляя его грешки своими ловкими пальцами. И в этот момент Орхимей почувствовал это. Внутри него что-то дрогнуло. Не то восхищение, не то странный резонанс. Он смотрел на её грязные щеки, на то, как солнце играет в её косе, и чувствовал непередаваемое счастье. Это не было преклонением перед Творцом или любовью к братьям-ангелам. Это нечто человеческое: искреннее тепло, желание просто сидеть рядом и слушать её смех вечно. Дружба? Или что-то более глубокое, для чего у него еще не нашлось слов?

К вечеру работа была закончена. Гесс подошел к Орхимею и протянул ему странный предмет: костяную пластинку, выточенную в форме пера, на кожаном шнурке. — Надень на руку, – велел мастер. Орхимей покинул мастерскую, ощущая на запястье непривычный холод костяного амулета. Он шел, пока голоса людей и запах жженой глины не растворились в вечерней тишине. Оказавшись в безлюдном ущелье, он наконец позволил себе то, что было запрещено три столетия. С тяжелым вздохом он расправил плечи. Ткань дорожного плаща натянулась и лопнула, когда из-за спины вырвались мощные крылья. Одним резким толчком Орхимей оторвался от земли, превратившись в стремительную золотистую точку. Земные оковы уже не тянули вниз голодом и жаждой, но теперь у него намечена цель. Царство Небесное встретило его непривычным шумом. Братья-ангелы, те самые новички, рожденные из искр света, сегодня не знали покоя. На небесах царил строгий порядок: бесконечный труд прерывался лишь коротким трехчасовым отдыхом, который они называли трансом. Но сегодня им было дозволено лепить облака. Они пировали просто так, без повода, радуясь возможности творить не по канону, а по вдохновению. Кто-то выплетал из зари сложные узоры, кто-то украшал верхушки облачных башен искрящимся инеем. Им не нужно было вино или хлеб, их насыщало само созидание и свет. Орхимей приземлился на край облачной террасы, чувствуя себя чужаком среди этого безупречного веселья. В его голове всё еще звенел смех Мирры, а ладони помнили шероховатость земной глины. Он вернулся домой, имея при себе Перо Гесса, но его продолжало тянуть к Мирре и ее лучезарной улыбке, что не сравнится с солнцем.