Часть 2

      Мистер Росселини, местный психолог, выглядел точь-в-точь как престарелый извращенец, который подкатывал к студенткам в баре при университете. Даже в жару он не изменял шерстяному пиджаку и постоянно протирал платком блестящий от пота высокий лоб. На второй неделе я привыкла к мускусному запаху его парфюма и манеры постукивать по столу карандашиком, когда он что-то объяснял или был особенно взволнован. Очередное его занятие ничем не отличалось от предыдущих:       — Сегодня мы будем писать письма родителям с извинениями и предпримем внутреннюю попытку к примирению, — начинал он. — Мы должны быть благодарны за то, что родители дают нам шанс исправить свои ошибки…       Сомневаюсь, что он хороший психолог; вряд ли специалисты нарасхват хотели бы торчать в интернате за многие мили от города без карьерных перспектив. Росселини казался мне обыкновенным шарлатаном, который любит рыться в чужом грязном белье: он всегда раздавал задания вроде ведения дневника, написания писем самому себе или зачитывания своих мыслей перед классом. Чем больше соплей и неудобных подробностей — тем лучше. А ещё постоянно мельтешил рядом с девушками посимпатичнее и спрашивал, не нужна ли им новая ручка и не светит ли солнце из-под жалюзи.       — Но мои предки передо мной никогда не извиняются. Даже если не правы, — заметил Дин Уоллес, высокий парень из Мичигана, который попал в «Серенити Спрингс» одновременно со мной. — Почему я должен им что-то писать?       — Вы должны сконцентрироваться на вашем внутреннем состоянии. Вы сейчас в конфликте с родителями, а вам нужно принять ситуацию и перестать с ней бороться.       — Ну и чушь, — едва слышно проворчал Дин.       Мне тоже сложно было воспринимать происходящее всерьёз. Казалось бы, что может быть глупее, чем писать письма, которые адресаты никогда не увидят? Но пренебрежение к групповым занятиям стоило держать при себе, иначе ты рисковал оказаться в западне похуже.       — «Раскаяние» пишется через «а» или через «о»? — спросил меня Дин, когда его ручка некоторое время замерла над пустым листом.       — Это неважно, — наклонилась я к нему, — главное, пиши это слово через каждое предложение. А ещё «осознание», «благодарность» и «признание» — и получишь высший бал.       Дин понимающе хмыкнул, и с того момента мы стали приятелями.              В первые дни, когда я отказывалась заниматься, меня просто заперли в пустом классе на целый день: ни с кем нельзя разговаривать, нельзя читать, нельзя вообще ничего делать, только смотреть в стену и «осмысливать свои действия». Один из мальчишек помладше рассказал мне, что после того, как он подрался с одноклассником на уроке, его отвели в комнату без камер и на несколько часов связали и не отпускали даже в туалет, и мне не хотелось проверять, преувеличивал он или нет.       Поэтому когда наступил момент написать воображаемое письмо родителям, я заполнила несколько листов бумаги притворными фразами о том, как раскаиваюсь в своей чёрной неблагодарности. Я так не старалась даже на продвинутом курсе английской литературы, который посещала в своей школе в Ориндже — а там требования к эссе были ничего себе! Мне казалось, легко раскусить, что все изложенные переживания — полная чушь, но психолог был мной доволен. А может быть, ему просто нравилось, что я улыбалась ему и всегда спрашивала, не нужна ли ему помощь с уборкой класса или с чем-нибудь ещё. После нескольких подобных писем он перевёл меня с начального уровня на «продвинутый».       Благодаря успехам на групповых занятиях, мне разрешили присоединиться к пятничному просмотру фильмов. В общей гостиной в административном корпусе сдвигали поближе несколько диванов и огромные кресла-мешки, на которых любили развалиться ребята помладше. Райли заняла для меня самое лучшее место, прямо перед экраном. На подлокотниках разместились наши соседки по комнате, Анджела и Энни. Вначале они держались настороженно, но стали относиться ко мне гораздо теплее после того, как я несколько раз сделала им макияж и разрешила пользоваться своей плойкой и косметичкой; от нечего делать мы часто красились или делали друг другу «гофре», хотя выходить на территории интерната было некуда. Взамен девушки делились со мной сладостями, которые им присылали из дома.       Местный ассортимент состоял в основном из документальных фильмов от BBC, но в тот вечер нам повезло — кто-то из учителей принёс диск с «Чумовой пятницей». Даже парни, которые в обычной жизни побрезговали бы откровенно «девчачьей» комедией, постарались занять места поближе.       Мэтт появился в гостиной спустя пятнадцать минут с начала фильма и сразу же подошёл ко мне. Встав чуть в стороне, чтобы не перегородить никому экран, он быстро сложил пальцы в жест телефона и кивнул на выход. Анджела недоумённо посмотрела на него, но мне-то не нужно было объяснять дважды — я наконец-то поговорю с Тайлером!       Конечно, стоило подождать пару минут и незаметно последовать за ним, но я в нетерпении сразу вскочила с дивана. Наблюдавшая за нами учительница была занята вязанием, но резко вскинула голову, когда мы направились к выходу:       — Куда? — насторожилась она, обращаясь преимущественно ко мне.       — Я забыл кепку то ли в беседке, то ли в столовой, — уверенно соврал Мэтт. — Энди мне поможет её найти.       — Пятнадцать минут, — заключила она, увидев, с кем я выхожу, и методично застучала спицами. Мэтту легко сходило с рук враньё. Он хорошо освоился в интернате и прошёл программу практически до конца, поэтому свободно перемещался по территории, а ещё по выходным ему разрешали выбираться в торговый центр, чем он никогда не пользовался. Мы свернули за приземистый навес у сарая с инструментами, где сильно пахло землёй и отсыревшими досками. Окна, которые давно никто не чистил, покрылись слоем пыли и паутины.       Мэтт протянул мне белую «раскладушку», всю поцарапанную и в наклейках. Я начала по памяти набирать номер Тайлера.       — Только недолго, — предупредил он. — Я обещал вернуть его как можно скорее.       — Ты можешь встать где-нибудь подальше? — попросила я. — Мне неловко при тебе разговаривать.       — Нас могут увидеть, — возразил он, но всё-таки отошёл к другой стороне стены. Казалось, гудки шли бесконечно, пока Тайлер наконец не взял трубку. На фоне орала музыка.       — Тайлер, это я.       — Это ты, Энди? — переспросил он, перекрикивая фон.       — Да! Я наконец-то добралась до телефона, представляешь? Где ты сейчас?       — На дне рождения Линдси, — ответил он и, судя по хлопку двери, всё же вышел на улицу.       Музыка стихла. Глупо было рассчитывать, что он пропустит такую вечеринку: моя лучшая подруга всегда отмечала дни рождения с размахом и арендовала целый пляжный клуб с диджеем, ведущим и двадцатью видами коктейлей в баре. Я ни за что не упустила бы возможность пойти, но мне не нравилось, что Тайлер отправился веселиться без меня. Наверняка он в очередной раз напьётся и начнёт клеиться к старшеклассницам.        Дома я точно закатила бы ему заправский скандал. Но вечеринки и старшеклассницы были далеко, а я за многие мили от Калифорнии нуждалась в его участии.       — Мне нужна твоя помощь, — прямо сказала я, решив сразу перейти к делу. — Родители отправили меня в какой-то сумасшедший реабилитационый интернат в Юте. Здесь кругом одни психи, одна из моих соседок…       — Но что я могу сделать? Я не смогу увезти тебя без ведома твоей семьи.       Его голос звучал устало. Возможно, он уже накурился и разговор требовал от него немалых умственных усилий.       — Ты не представляешь, как здесь паршиво. Я нигде не могу побыть одна, даже в ванной за мной смотрят! Поговори с моим отцом. Расскажи ему, что…       — Я говорил с твоим отцом, — снова перебил он. — Ты и правда накосячила. Он поупрямится пару недель и заберёт тебя. Ты ведь не думаешь, что он всерьёз хочет, чтобы ты там торчала?       — Он всерьёз хочет, чтобы я тут торчала. Возможно, со стороны моё заточение казалось нелепостью. Но отец совсем не производил впечатление шутника, когда в гробовом молчании пересёк границу Юты, только пару раз остановившись по пути на заправках, и высадил меня с чемоданом на территории интерната.       — Я не знаю, что я должен сделать, чтобы тебя оттуда забрали, — начал раздражаться он. — Мои родители вообще посоветовали мне держаться от тебя подальше, чтобы не рисковать зачислением и…       Тайлер пытался сказать что-то ещё, но я резко бросила трубку. Хотелось швырнуть телефон об стену, желательно, чтобы он при этом разлетелся вдребезги. Мэтт явно чувствовал себя неловко; он переминался с ноги на ногу, не решаясь поторопить меня или попросить мобильник обратно.       — Можешь забирать. Спасибо, — сказала я, опустившись на нагретую солнцем деревянную ступеньку. Как же нелепо я выглядела, похваставшись, что меня вот-вот заберут… Но он, к счастью, не стал мне этого припоминать.       Телефон он забрал, но не торопился уходить и сел рядом. Из-за того, что ступенька была довольно узкой, наши колени почти соприкасались, но я не сделала ничего, чтобы отодвинуться.       — У тебя есть закурить? — спросила я.       — Ты же не курила? — поддразнил он и вытащил из кармана потрёпанную сигарету. — Последняя. Держи.       Ядрёный табак быстро ударил в голову. Спокойствие вокруг — тишина, покачивающиеся вершины сосен вдалеке и ясное высокое небо — всё напоминало о том, что пока я заперта в этих стенах, жизнь проходила мимо меня. В то время как мои одноклассницы готовились к выпускному и обсуждали, в какие колледжи кого зачислили, мне оставалось только смириться с изоляцией.       Звонок домой в выходные не сулил ничего хорошего. Отец не подошёл к телефону вообще, а мама резко обрубила попытки пожаловаться и заверила, что сейчас мне лучше оставаться там и не создавать лишних проблем. Университет Южной Калифорнии, в котором я должна была учиться вместе с Линдси, отозвал согласие на моё зачисление, прислав мои родителям претенциозное письмо о том, что такое поведение не вписывается в ценности, которые продвигает их студенческое сообщество.       — Потрясающе, — вслух пробормотала я. — Видимо, домой я ещё долго не попаду.       — Ты вряд ли здесь надолго застрянешь, — заметил Мэтт.       — Откуда ты знаешь?       — Какой смысл платить за то, чтобы тебя здесь держать? Если у тебя нет серьёзных проблем.       — Это у моего отца проблемы из-за меня.       — Проблемы на работе? — уточнил он.       — На работе, — я улыбнулась. — Можно и так сказать. Его всего лишь вычеркнули из листа спонсоров президентской компании Барака Обамы, а ещё у него сорвалась сделка на сорок миллионов долларов.       Ровно до этого момента я думала, что сделаю всё, чтобы хотя бы здесь никто не услышал историю о том, как я прокололась. К счастью, Райли по всей видимости сдержала обещание и никому ничего не растрепала. Не то чтобы мне было так уж стыдно за то, что я сделала; больше досадно из-за того, что всё произошедшее попало на видео и каким-то чудом набрало тысячи просмотров. Откровенно говоря, за объективом на той вечеринке происходили вещи куда хуже.       — Это крайне дурацкая история, — я выдернула из земли травинку и машинально накручивала её себе на палец. — Мы ехали на костюмированную вечеринку, пьяные в стельку. Я даже не помню точно, с кем была в машине, но я сворачивала себе косяк, и кто-то начал снимать всё на камеру. Наверное, им показалось, что то, как я это делаю в костюме ангела, выглядит забавно. И именно в тот момент водитель не вписался в поворот и снёс витрину бутика на Родео Драйв. В том состоянии мне всё это показалось ужасно смешным, поэтому я ещё и расхохоталась как сумасшедшая.       Я не стала рассказывать о том, как мой отец пытался добиться с владельцем магазина мирового соглашения и как быстро разлетелось это видео в Сети. И сколько нелестных комментариев я прочитала о себе, от пожеланий, чтобы в следующий раз мне пробило голову чем-нибудь потяжелее до обвинений в том, что я воплощаю в себе всё худшее, что есть в американском обществе.       — В общем, всех это видео жутко выбесило: тем, что я якобы смеюсь над «повреждением имущества», потому что не знаю цены деньгам, богохульством, ну и тем, что мне нет ещё восемнадцати, а я ехала в таком состоянии на тусовку для старшекурсников.       Некоторое время Мэтт ничего не говорил; мне было сложно прочитать его выражение лица и определить, разочаровался он или нет. В любом случае, телефон от него я уже получила, поэтому я ничего не теряла, даже если он перестанет со мной разговаривать.       — Я пытаюсь не осуждать, — сказал наконец он, — но не знаю, что смущает меня больше. То, что вы сели в машину в нетрезвом виде или то, что твоим якобы приятелям пришло в голову записать всё это на камеру и выложить в открытый доступ.       — Да брось. Ты никогда не делал глупостей, когда пьяный?       — Я никогда не напивался.       После такого заявления я сдалась что-то ему объяснить. Конечно, он, как и другие зануды, поучавшие меня всю жизнь, никогда не оказался бы в таком положении. Мне захотелось чем-то уколоть его в ответ:       — Но если ты весь из себя такой хороший, то почему тебя выставили из дома?       — Потому что я больше не хотел жить так, как мои родители.       — Ты имеешь в виду религию? Или жить на ферме с толпой детишек?       — Дело не только в этом. Я был счастлив и не задумывался о том, что мы живём иначе, пока не начал встречаться с девчонкой не из нашей общины. Она несколько раз приезжала к нам на ферму покататься на лошадях, и всё закрутилось.       Я была заинтригована, потому что вплоть до того момента не могла понять, что именно с ним не так. Он не производил впечатления бунтаря и не казался мне излишне нервным или депрессивным, как остальные ученики.       — Мои родители были не в восторге, — продолжал он. — У неё была обычная семья. Она могла сама выбрать, в каком колледже хочет учиться и с кем будет встречаться. Про образование я вообще молчу: я никогда не ходил даже в самую паршивую государственную школу. В общем, у нас с отцом начались конфликты, а его слово — закон.       — Значит, они посчитали, что ты слишком отбился от рук? — удивлённо заключила я, подумав, что мои родители молились бы на такого сына. — И решили, что этот интернат — отличный вариант? Да я бы их всех возненавидела, если бы меня сюда сплавили на целый год.       — Я думаю, они не слишком понимали, что со мной делать, и не хотели, чтобы я как-то повлиял на младших братьев и сестёр. Наверное, они решили, что если я буду изолирован, это поможет мне привыкнуть к ограничениям и взять себя в руки. В конце концов, они-то уверены, что их путь — единственный правильный.       Я подумала, каким узким должен был быть его мир и как в нём всё аккуратно разложено по полочкам: живёшь натуральным хозяйством и случайными подработками, а чем больше жён и детей — тем ближе спасение.       — А ты хочешь вернуться обратно? — спросила я.       — Мне некуда больше идти.       — Твоя девушка тебе не поможет?       — Не думаю. Я однажды пытался сделать ей сюрприз и сбежал отсюда. Хотел удивить её на Рождество. Но мы решили, что встречаться украдкой раз в несколько месяцев — полная ерунда.       Докурив до самого фильтра — не факт, что в ближайшее время мне ещё раз повезёт достать сигареты, я бросила окурок. Мэтт аккуратно закопал его носком ботинка.       — Я должна тебе что-нибудь? — спросила я. — За телефон.       Он пренебрежительно махнул рукой. Я подумала, что он, в общем-то, неплохой парень. И мог бы выглядеть хорошо, если забрать у него мешковатые шмотки и поставить брекеты. Мы проторчали на улице явно больше пятнадцати минут, но учительница ничего не сказала и не спросила, нашли ли мы кепку. Моё место перед телевизором всё ещё было свободно; Райли никому не разрешала туда садиться.       — Ну что? — спросила меня Райли. — Как всё прошло?       — Тайлер поднял всех на уши, — уверенно заявила я. — Думает, как меня вытащить.       — Тебе очень повезло с парнем, — заметила Энни. Райли и Анджела согласно закивали. Так думали все, кто знал Тайлера. Ну конечно! Что ещё можно подумать, когда мой бойфренд — сын одного из лучших риелторов на Западном Побережье, спортсмен и выглядит как модель для «Холлистер». Но я злилась на Тайлера даже больше, чем на свою семью. Конечно, он не мог пойти против моего отца, но что-то в его спокойствии не давало мне покоя; как минимум то, что мне пришлось соврать о его участии, чтобы не показаться неудачницей.