Часть 13

      Утро в доме Высокова наступает пронзительно рано. Андрей открывает глаза первым и смотрит в потолок спальни ещё около десяти минут. В комнату только-только начинает пробиваться свет восходящего солнца, хочется закрыть глаза и подремать ещё хотя бы полчасика, но голова уже начинает работать.       Он думает о том, спала ли Шумская этой ночью или ворочалась с бока на бок, представляя провал на суде. О том, что этого провала не должно произойти. И о том, что он пока не знает, как его избежать.       Наконец встает и аккуратно открывает дверь в гостиную – в доме тишина. Стараясь не нарушать её, проскальзывает в ванную, а потом также тихо крадётся на кухню и ставит на огонь кофе. И, когда оборачивается, вздрагивает от неожиданности – в дверях гостевой спальни стоит Ира.       Утренний свет падал на неё так, будто специально выбирал момент, чтобы показать её настоящей. Босая. Волосы чуть спутаны, рыжие пряди перекинуты на одну сторону – никакого идеального пробора. Синяя футболка Андрея, которая была велика ей на пару размеров, сползла с плеча, открывая светлую кожу ключицы, и заканчивалась выше колена, становясь полноценной ночнушкой.       Шумская стояла, облокотившись на дверной проём и щурясь от света. Её лицо без косметики было совсем бледным и худым, под глазами лежали тени, а губы чуть припухли от того, что она их постоянно нервно покусывала.       Высоков смотрел на неё, сонную и уязвимую, и понимал, что видел её такой только один раз – после покушения. Шумская вообще не позволяла себе выглядеть слабой, даже в самые сложные моменты она всегда была собрана. А сейчас нет. Сейчас она не прятала от него своё истинное состояние, значит… Значит, он просто обязан придумать, как раскрутить Георгия на суде, чтобы оправдать её доверие.       – Я знаю, что отвратительно выгляжу. Не надо это так явно демонстрировать, – пробормотала Ира.       – Шутишь? Это хорошо, значит, не всё потеряно, – заметил доктор.       – А что мне ещё остаётся в данной ситуации? Плакать? – бросила она через плечо по пути в ванную.       – Ну, нормальный человек в подобной ситуации так бы и поступил…       – Значит, я ненормальная, – заключила она. – Включишь меня в свою коллекцию психов?       Она скрылась в ванной, а Андрей вернулся к приготовлению завтрака. Его, конечно, радовало, что Шумская не бьётся в истерике, но её ядовитый сарказм свидетельствовал о том, что эта истерика у неё внутри.       Завтракали в тишине, сосредоточенно жуя бутерброды. Через десять минут Ира выскользнула из-за стола, допив кофе и бросив короткое “спасибо”, а еще через пять уже стояла одетая. А потом в доме доктора и вовсе не осталось следа от беззащитной и хрупкой женщины, какой она была в это утро…       Когда он встретился с Шумской в отделе, это был уже совершенно другой человек. Безупречный внешний вид, сосредоточенный взгляд, чёткий командный голос. Однако он видел, что она всё равно безумно переживает. И чем ближе подходило время суда, тем больше дрожали у неё руки, которые она прятала в карманах брюк.       Установленная за адвокатом слежка ничего не дала, вероятно, потому, что нужно было сделать это гораздо раньше. Но кто ж знал?..       – Ира, надо показать ему, что он утратил контроль. Что он не получит то, что хочет, – быстро говорил Андрей, буквально выбегая из дома и направляясь в суд. – Единственный способ – свидетельствовать в пользу Коврова.       – После этого моя работа в органах будет закончена, – прошипела Ирина в трубку и отключилась.       Суд длился невыносимо долго. Или Шумской просто это казалось?.. Воздух в зале был раскалённым донельзя. Смесь духов, канцелярии, пыли и напряжения. Не продохнуть.       Высокие потолки давили, создавая ощущение, будто находишься на дне колодца. Свет – искусственный, жёлтый – безжалостно выхватывал каждую морщинку на лицах, каждый блик на стёклах очков, каждый нервный жест. Где-то скрипело кресло — звук разносился под сводами, оседал в углах, возвращался обратно эхом. Где-то кашлянули — и это казалось оглушительным в давящей тишине. Любое движение, любой шорох казались слишком громкими, слишком резкими.       Ира отвечала на вопросы и чувствовала, как воротник рубашки медленно сжимается вокруг её горла. Она расстегнула верхнюю пуговицу ещё до того, как вошла, но сейчас ей казалось, что ткань сжимается, становится всё теснее. Дышала ртом, потому что нос забивало от запахов. Всё смешалось в единый, тягучий, неприятный комок. Она чувствовала себя на сцене, где нет зрителей — только судьи.       Георгий сидел спокойный, уверенный. В его позе чувствовалось превосходство. Он знал, что у него есть козыри. Он был в шаге от своей личной победы над Ковровым.       Вопросы сыпались, но Шумская их почти не слышала. Только видела, как шевелятся губы, как судья кивает, как прокурор что-то записывает. Каждое слово, которое она произносила, казалось чужим, вынутым из неё насильно. Она говорила то, что должна была сказать, — но внутри неё всё сжималось. Всё звучало фальшиво.       И в тот момент, когда уже всем в зале стало понятно, что происходит что-то странное, – обвинение Коврова разваливается на глазах – хлопнула дверь. Ирина обернулась и у самого выхода увидела Высокова. Он буквально впился в неё требовательным взглядом, а его губы шептали только одно: “Давай!”       Шумская сжала пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Она понимала, что, если сейчас поступит так, как говорит Андрей, то либо в эту же секунду выиграет дело, либо проиграет всё к чертям. На кону было слишком много… Но другого выхода не было.       – Ваша честь, я считаю, что дело надо отправить на доследование.       Сказала и задержала дыхание.       Секунда тишины, и судебный зал взорвался. Шёпот, переглядывания, движение. Кто-то встал, кто-то замер. На лице Георгия отразилось лишь сильное удивление, но он не вскочил, не закричал – ничего.       Всё зря.       Судья ударила молотком, объявляя перерыв.       Ира вышла в коридор. Руки дрожали. Она зажала их в карманах, когда к ней шагнул прокурор — тот самый, который до заседания улыбался ей и сыпал комплиментами. Теперь его лицо было перекошено.       — Когда мне сказали, что на тебя написана жалоба, я не поверил, — процедил он сквозь зубы. — Но сейчас понимаю...       Ирина чувствовала, как он буквально вжимает её в стену своим взглядом. Хотела ответить, но слова застряли в горле.       — У меня были причины так поступить, — выдавила наконец она, потупив взгляд.       И в этот момент из-за спины прокурора появился Бобровский. Спокойный, невозмутимый, как всегда.       — Ирина Анатольевна просто устала, — сказал он мягко, положив руку на плечо прокурора. — Очень устала.       Прокурор хотел возразить, но генерал уже уводил его в сторону, бросая на подчиненную короткий взгляд: “Просто исчезни”.       Она отошла к окну. Прислонилась лбом к холодному стеклу. В голове билась одна мысль: писать заявление по собственному. Прямо сейчас. Не дожидаясь отставки.       Это была не она. Не та Шумская, которая всегда была уверена, которая всегда знала, что делать. Та осталась где-то там, в другом времени, в другом мире. В том, который разделился пополам сначала появлением в её жизни Андрея, затем ещё на две части – его свадьбой, а теперь и вовсе раскрошился на маленькие кусочки, потому что Шумская, может быть, впервые в жизни поставила на первое место чувства, а не факты, поверив доктору, но предав себя…       – Ир, – прозвучал за спиной тихий голос.       – Лучше уйди, – проговорила она, даже не обернувшись.       В висках стучало. Где-то вдалеке слышались голоса, шаги, звонок телефона. Всё это было где-то там, за пределами её сознания. Она смотрела в стекло и не могла понять, как оказалась здесь. Как допустила, чтобы её личное пробралось в работу…       Ирина не знала, сколько времени прошло с того момента её полного оцепенения у окна, но вдруг резко всё изменилось.       – Идём, – Андрей схватил её за руку и потащил в сторону временного изолятора.       Шумская, вырванная из своих мыслей, даже не сразу поняла, что происходит, и не сопротивлялась. Только у самой камеры затормозила, втыкаясь в спину Высокова и слыша неразборчивые крики Георгия с другой стороны двери. А через несколько минут адвоката уже самого выводили под руки конвойные – Мальцев, счастливо улыбаясь, протягивал ей диктофон с признаниями. Конечно, от них можно будет в любой момент отказаться, но шалость, определённо, удалась…       Они вышли из суда, и послеобеденный воздух ударил в лицо — после духоты здания ощущения были как в раю. Ира остановилась на ступеньках, прикрыла глаза на секунду, позволяя себе просто выдохнуть. Впервые за последние недели.       — Прости, что втянул в это, — сказал Андрей, вставая рядом.       Она открыла глаза, повернула голову. Он смотрел на неё — усталый, но с каким-то новым выражением лица. Будто груз, который он нёс всё это время, наконец-то стал легче.       — Ничего, — ответила она. — В какой-то момент я уже подумала, что всё закончилось.       Ирина не договорила. Не сказала, что в тот момент, когда она разваливала собственные доказательства, у неё внутри всё сжалось от страха. Не за себя. За него. За то, что она поверила ему — и если он ошибся, это будет её ошибка. Её доверие. Её выбор.       Высоков не ошибся. Но значит ли это, что она тоже?..       — Интересно, как там Георгий? — спросила Ира, чтобы не думать об этом.       Андрей усмехнулся:       — Хватит уже о работе на сегодня. Пойдём?       — Чем займёмся? — спросила она, и в голосе послышалось лёгкость, смешанная с растерянностью. Будто кроме этого сложного дела ничего больше в жизни не существует. И теперь оно закончилось, и надо учиться жить заново.       — Ну как минимум отметим мой развод, — улыбнулся доктор.       Шумская посмотрела на него. На его глаза, на то, как он смотрит на неё — открыто, без тени прежних недоговоренностей.       — Да, — согласилась она тихо. — Это нужно отметить.       Он взял у неё папку — ту самую, с которой она вышла из суда, тяжелую, полную бумаг, улик, доказательств. Всё это осталось позади.       Его рука легла на её талию легко, почти невесомо, но ощутимо. Он подтолкнул её вперёд, к машинам, и она не сопротивлялась.       — Поехали, — сказал он.       Ира не спросила куда. Она знала.       Дорога до Берегового была долгой, но они не заметили, как пролетело время. За окном медленно угасал день, сменяясь сумерками. Ира даже успела несколько раз задремать за это время. Андрей вёл машину, и она смотрела на его профиль, на его руки, лежащие на руле, и чувствовала, как внутри неё уходит последнее напряжение. То, что держало её всё это время — суд, страх, ожидание, — отпускало с каждым километром, приближающим их к морю.       Они въехали в посёлок, когда на горизонте виднелись последние всполохи солнца. Фары выхватывали из сумерек знакомые очертания домов, деревянные заборы, кусты акации. Ира узнавала каждый поворот, каждую калитку. Она не была здесь с того самого вечера, когда приехала одна. Тогда она думала, что не приедет сюда больше никогда…       Андрей припарковался у знакомой калитки. Заглушил мотор. Тишина, которая наступила после шума двигателя, была почти оглушительной.       — Он знает, что мы приедем? — спросила Шумская.       — Я позвонил ему перед судом, — кивнул Высоков. — Сказал, что, возможно, приедем.       Она сощурилась:       — Возможно?       — Я не был уверен, что ты захочешь.       Петрович ждал их на крыльце. Он стоял, опершись на палку, и щурился в темноту, пытаясь разглядеть, кто приехал. Увидев их, он расплылся в улыбке — беззубой, тёплой, стариковской.       — А я уж думал, вы теперь будете по отдельности ездить сюда.., — сказал он, и в голосе его слышалась хитрая, добрая нотка.       Андрей замер на секунду, обернулся на Иру. Она стояла чуть позади, глядя в сторону моря, и её лицо в полутьме было почти неразличимо.       — В каком смысле — “по отдельности”? — переспросил доктор, переводя взгляд на Петровича.       Старик понял, что сболтнул лишнего. Он перевёл взгляд на Иру, увидел, как она отвернулась, и в его глазах мелькнула виноватая растерянность.       — Да это я так.., — замялся он, махнул рукой. — Это я уже несу всякое. Проходите, проходите, я всё приготовил.       И пока Андрей выгружал из багажника сумки, в руках Шумской появились две бутылки с тёмным вином от Настасьи и тарелка с домашним сыром.       Веранда встретила их прохладой и тишиной. Море дышало рядом — невидимое, но ощутимое, как живое существо, которое дышит своим огромным сердцем в такт с человеческим. Звёзды уже высыпали над головой, но луна ещё не взошла, и только слабый отблеск заката теплился на горизонте, где небо встречалось с водой. Небо было глубоким, почти чёрным, и только у самого края, там, где оно касалось моря, оставалась тонкая полоска света — последнее дыхание ушедшего дня. Слабый, тёплый, почти ласковый ветер доносил запах соли, водорослей и нагретого за день камня. Где-то вдалеке кричала чайка — одинокий, пронзительный звук, который растворялся в шуме волн.       Старый деревянный стол, тронутый временем и солёным воздухом, хранил на себе следы бесчисленных вечеров: разводы от кружек, микроскопические сколы, выцветшие пятна. Почти на середине стоял огромный фонарь с лампой в форме свечи, казалось, что в нём, действительно, дрожало пламя, отбрасывая тени на лица. Стеклянные бокалы, наполненные тёмным вином, отражали этот свет, и возникало ощущение, что внутри каждого из них горит маленький, уютный мир.       Где-то в кустах акации запел сверчок, а ему в ответ — второй, третий, и через мгновение всё вокруг наполнилось этим тихим, монотонным концертом, который звучал здесь, наверное, сотню лет.       Ира и Андрей сидели друг напротив друга, но смотрели в сторону моря.       – Ты приезжала сюда одна? – нарушил молчание Высоков.       Шумская немного помолчала, потом пожала плечами и коротко ответила:       – Да.       – Когда?       – Неважно, – она повернулась к нему с лёгкой улыбкой.       – А что важно? – тихо спросил Андрей.       Шумская сделала глоток вина и откинулась на спинку стула.       – Знаешь, опытные рыбаки выходят в море в любую погоду. В шторм, в туман, в ночь. Не потому что смелые, а потому что знают: если сидеть на берегу — можно вообще ничего не поймать. И даже когда кажется, что тебя вот-вот смоет огромной волной и унесёт в мировой океан, всё равно стоит рискнуть, потому что именно там самая крупная рыба, – она сделала паузу и посмотрела на Высокова. – Но только если рядом тот, кто вовремя схватит тебя за шкирку и вытащит из воды.       Море поглотило последние лучи солнца, и наступила полная темнота. Только на веранде горел фонарь, как маяк для двоих сидящих здесь, которые не просто выжили после шторма, но и поймали самую крупную рыбу – друг друга. А всё остальное… неважно.