Адаптация

День первый

Мори составил небольшой свод правил. Он сделал это утром, в предрассветной тишине кабинета, когда штаб-квартира ещё спала — или, по крайней мере, притворялась. За окном Йокогама медленно просыпалась: далёкий гудок первого парома, звон опускающихся ставней на набережной, запах моря и свежей выпечки из пекарни двумя кварталами ниже. Мори любил это время — единственные минуты абсолютного контроля, когда мир ещё не начал подбрасывать переменные. Кофе был горячим. Ручка дорогой. Бумага линованной. Всё это создавало иллюзию порядка, в которой Мори отчаянно нуждался, потому что в гостевой комнате на третьем этаже спал десятилетний мальчик, и одно это обстоятельство делало любую иллюзию порядка — именно иллюзией. Правила были разумными, немногочисленными и, по мнению Мори, совершенно выполнимыми для любого десятилетнего ребёнка: Первое: не покидать здание без сопровождения. Второе: не входить в кабинет босса без разрешения. Третье: не трогать оружие. Четвёртое: не разговаривать с незнакомыми людьми за пределами штаба. Пятое: ложиться спать до одиннадцати. Шесть правил — нет, пять. Мори перечитал список, выровнял край бумаги по краю стола (привычка хирурга, который верит, что внешний порядок может удержать внутренний хаос), кивнул сам себе и пошёл к Дазаю. Тот сидел на кровати, уже одетый. Кровать была застелена не аккуратно, но все равно застелена, и Мори отметил это как маленькую победу. На коленях у мальчика лежал лист бумаги, из которого он складывал что-то, подозрительно напоминающее сюрикен. Пальцы двигались быстро, точно и уверенно, будто он делал это уже не один раз. — Доброе утро, Дазай-кун. Я составил несколько правил для… — Нет, — сказал Осаму. Он даже не поднял головы. Просто — нет. Односложно, спокойно, как дверь, захлопнувшаяся перед носом. — Ты даже не дослушал. — Мори-сан, вы держите бумажку так, будто она вас лично оскорбила. Вот здесь, — он показал двумя пальцами, — между бровями. Складка. Вы её контролируете, но она всё равно есть. Это список. В списке — ограничения. Ответ — нет. Мори медленно вдохнул. Задержал дыхание на четыре секунды — техника, которую он использовал перед сложными переговорами, а теперь, видимо, будет использовать перед завтраком. Выдохнул. Сел на стул. — Дазай. Ты живёшь в штаб-квартире Портовой мафии. Здесь есть вещи, которые могут быть опасны для ребёнка. — Я не ребёнок. — Тебе десять лет. — Возраст — это число. — Дазай поднял готовый сюрикен, прищурился, примерился и запустил его в стену. Бумажный снаряд пролетел через всю комнату — беззвучно, по безупречной дуге — и воткнулся в обои острым углом и остался торчать. — Это не определяет компетентность. Мори посмотрел на сюрикен в стене. На вмятину в обоях — новых, между прочим. Посмотрел на Дазая — тот наблюдал за ним с выражением исследователя, замерившего результат эксперимента. — Правило шестое, — сказал Мори. — Не портить стены. — Вы сказали, что правил пять. — Теперь шесть. К обеду их стало девять. Седьмое появилось, когда Дазай попытался разобрать систему видеонаблюдения в коридоре («Не разбирать технику без разрешения»). Восьмое — когда он нашёл кладовую и выстроил из консервных банок модель штаба в масштабе один к ста, перегородив проход дежурному охраннику («Не строить конструкции в общих помещениях»). Девятое — когда он попросил у повара нож для колки льда и не смог внятно объяснить, зачем («Не запрашивать режущие предметы»). Мори записывал каждое новое правило на тот же листок, который утром казался ему таким завершённым. К вечеру листок был исписан с обеих сторон. Дазай оценил его бы на четвёрку. За упорство.

День второй

Хигучи — молодая, старательная сотрудница, принятая в организацию три месяца назад и до сих пор каждое утро приходившая раньше всех — получила самое странное задание в своей карьере. — Присмотри за мальчиком, — сказал Мори. Хигучи вытянулась по струнке. У неё были большие честные глаза, которые с равным рвением смотрели на приказы по логистике и на инвентарные описи. Она относилась к типу людей, которые записывают за начальником каждое слово, а потом ночью перечитывают и подчёркивают важное. — Он не мой ребёнок, — уточнил Мори. — Да, босс. — Я серьёзно. Он не мой ребёнок. Я его подобрал. На улице. Это не… Я не… — Мори остановил себя. Он оправдывался. Перед подчинённой. Из-за десятилетнего. — Просто проследи, чтобы он не… — Замолчал, подбирая слово. Слов было много: «не убежал», «не взломал», «не демонтировал», «не психоанализировал кого-нибудь до слёз». — Не делал ничего. — Ничего? — Ничего. Хигучи кивнула с видом солдата, получившего боевое задание, и пошла к комнате Дазая. Шаг у неё был чёткий, спина прямая, а в глазах профессиональная уверенность человека, который ещё не знает, что такое Дазай Осаму. Через сорок минут она вернулась. Мори успел выпить вторую чашку кофе, подписать три документа и провести утреннее совещание с двумя старшими оперативниками. Он находился в состоянии относительного покоя — настолько относительного, насколько это возможно, когда в твоём здании живёт хаос в человеческом обличии. Потом в дверь постучали, и вошла Хигучи. Выражение её лица заслуживало отдельного описания. На ее лице отразилась сложная гамма чувств, будто за сорок минут прожила все пять стадий принятия неизбежного, застряла на четвёртой и решила, что дальше идти не стоит. Глаза чуть шире обычного. Губы сжаты в линию. Правая рука едва заметно дрожит. На секунду Мори подумал, что на штаб напали. — Босс, — сказала она очень ровным голосом. Слишком ровным. Так говорят люди, которые вот-вот разобьют что-нибудь. — Ребёнок вскрыл оружейную. Пауза. Мори положил ручку. Медленно. Ровно. Параллельно краю стола. — Он ничего не взял, — поспешно добавила Хигучи, уловив что-то в его тишине. — Он просто… переставил всё местами. По алфавиту. По названию модели. И оставил записку. — Она протянула листок осторожно, двумя пальцами, как улику. Мори взял. На листке детским, но на удивление разборчивым почерком — мелкие, острые буквы, похожие на кардиограмму — было написано: «Инвентаризация проведена. У вас два пистолета с просроченным техобслуживанием. Один — с неисправным предохранителем. Это несерьёзно. P.S. Замок на двери можно вскрыть заколкой для волос. Одолжил у Хигучи-сан». Мори прочитал записку. Перечитал. Сложил вчетверо, положил в нагрудный карман. — Хигучи. — Да, Мори-сан? — Как именно ты его потеряла? Хигучи покраснела ярко, моментально, от шеи до корней волос. — Он… он сказал, что ему нужно в туалет. — Пауза. — Я ждала у двери. Шесть минут. Потом постучала. Потом открыла. Потом… оказалось, что в туалете есть вентиляционная решётка. — Решётка. — Он маленький, Мори-сан. — В голосе Хигучи звучало нечто среднее между оправданием и мольбой. — Он пролез. Я бы не… — Я не виню тебя. — Мори открыл глаза, которые в какой-то момент закрылись сами. — Поменяй все замки в оружейной. И поставь усиленные решётки на вентиляцию. Везде. — В-везде? — На. Все. Вентиляционные. Решётки. В здании. Хигучи быстро кивнула и вышла более воодушевленной, так как получила задание, которое хотя бы поддаётся выполнению. В отличие от «присмотри за мальчиком». В этот вечер Мори нашёл Дазая в библиотеке штаба. Библиотека была гордостью Мори — единственная комната в здании, которая не выглядела как часть криминальной организации. Тёмное дерево, кожаные кресла, лампы с зелёными абажурами. Книги: от медицинских справочников до философских трактатов; от военной истории до японской классики. Мори собирал их двадцать лет, и каждая стояла на своём месте, в своём порядке, по системе, которую понимал только он. Дазай сидел в кресле — самом большом, его собственном — забравшись в него с ногами. Кресло было ему непомерно велико: мальчик утопал в тёмной коже, как котёнок в собачьей подстилке. Из-за спинки торчала только тёмная, взъерошенная макушка с вихром на затылке, который не поддавался ни расчёске, ни гравитации. В руках он держал «Искусство войны» Сунь-цзы. Книга была тяжёлая, взрослая, с позолоченным корешком и тонкими страницами. Дазай держал её уверенно одной рукой, второй подпирая подбородок и читал с выражением лёгкой, почти оскорбительной скуки. Как будто великий стратег написал что-то очевидное. — Элементарно, — прокомментировал он, не поднимая глаз. Голос шёл откуда-то из глубины кресла, чуть приглушённый. — Тут половина — здравый смысл. — Для кого-то и здравый смысл — откровение, — сказал Мори, останавливаясь в дверях. Он не сразу вошёл. Стоял и смотрел несколько секунд на мальчика в его кресле, с его книгой, в его библиотеке. И чувствовал что-то, чему не мог дать определения. Это было не раздражение. И не умиление. Что-то среднее, тёплое и неудобное, как камешек в ботинке, который жалко вытаскивать. Дазай посмотрел на него поверх книги тёмными глазами над позолоченным обрезом. — Вы сердитесь из-за оружейной? — Я впечатлён из-за оружейной. И обеспокоен. — Мори вошёл, сел напротив в гостевое кресло, которое было поменьше. — Впечатлён — потому что замок на оружейной менял профессиональный слесарь два месяца назад. Обеспокоен — потому что ты вскрыл его заколкой. — Я не собирался ничего красть. Просто хотел посмотреть. — И провести полную инвентаризацию. — Ну, раз уж я там оказался. — Дазай пожал плечами — жест, который он, кажется, скопировал у одного из подчинённых Мори. У него была эта черта — впитывать чужие жесты, примерять их, как чужую одежду, пока не найдёт те, что сидят как свои. — Было бы нерационально уйти, не осмотрев содержимое. Мори помолчал. Лампа с зелёным абажуром отбрасывала мягкий свет, делая библиотеку похожей на каюту старого корабля. За окном темнело — Йокогама зажигала огни, один за другим. — Дазай. Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Тестируешь. Ищешь слабые места. Проверяешь, как далеко можешь зайти. Дазай закрыл книгу медленно, аккуратно, придержав страницы, чтобы не помять. И Мори заметил, что мальчик, который разбирает замки и бросает бумажные сюрикены в стены, обращается с книгой бережно. Есть вещи, которые он уважает. Их просто нужно найти. Впервые за два дня Дазай посмотрел на Мори не с насмешкой и не с холодным расчётом. В его глазах было что-то другое — осторожное, почти испуганное любопытство. Как у зверя, который хочет подойти к огню, но знает, что огонь может обжечь. — А что вы сделаете, когда найдёте предел? — спросил он тихо. — Когда я зайду слишком далеко? Ах, подумал Мори. Вот оно что. Проверка. Проверка на прочность. Сколько можно сломать, разобрать, вывернуть наизнанку — прежде чем тебя выставят за дверь. Прежде чем скажут «хватит» и вернут туда, откуда взяли. Прежде чем подтвердится то, во что он уже верит — что он слишком. Слишком умный. Слишком сложный. Слишком неудобный. Что рано или поздно любое терпение заканчивается, и за дверью — всегда та же улица. Мори наклонился вперёд. — Дазай, — сказал он спокойно. — Ты можешь вскрыть все замки в этом здании, прочитать все мои документы и довести до слёз весь персонал. Я не выгоню тебя. Дазай моргнул. Тёмные, длинные ресницы дрогнули. — Но я бы предпочёл, чтобы ты не трогал оружие, — добавил Мори чуть легче. — Мне не нужны проблемы с баллистикой. Дазай отвернулся к окну. Быстро, рывком, как будто его дёрнули за нитку. Мори успел заметить на долю секунды, как выражение его лица стало совершенно беззащитным. Открытым и немного детским. Как рана, с которой сняли повязку. — Ладно, — сказал Дазай ровным голосом. — Оружие не буду. Он нарушил это обещание через четыре дня. Но Мори всё равно засчитал это как прогресс. Потому что четыре дня — это больше, чем ноль. А ноль — это то, что было до.

День третий

Подчинённые начали жаловаться. Это даже можно назвать бунтом. Тихо, осторожно, с почтением, подобающим людям, которые ценят собственную продолжительность жизни, но с нарастающим отчаянием тех, кто подписывался на организованную преступность, а не на детский сад. Первым пришёл Хираи — один из старших оперативников, мужчина с квадратной челюстью, шрамом на левой руке и двадцатью годами безупречной службы. Он стоял перед столом Мори и проговаривал полушепотом в абсолютном отчаянии: — Мори-сан. Ребёнок сказал мне, что мой план по наблюдению за портовым складом — и я цитирую — «настолько очевидный, что даже полиция его раскусит, а полицейские в этом городе не смогли бы найти преступника, даже если бы он сам пришёл и представился...». — И? — И потом он предложил альтернативный план. На салфетке. — Хираи протянул салфетку — бумажную, из столовой, с пятном от соевого соуса в углу. На ней мелким аккуратным почерком была нарисована полная схема операции: точки наблюдения, маршруты смены, тайминг, три варианта отхода. — И стрелочки, — добавил Хираи с лёгким надрывом. — Он нарисовал стрелочки. Мори взял салфетку. Изучил. Покрутил и изучил ещё раз. — План хороший? Хираи замолчал. Это была мучительная тишина. Видно, как ему физически больно признать, что десятилетний ребёнок за пять минут на салфетке составил план лучше, чем он сам за три дня на компьютере. Он посмотрел в пол. Потом — в потолок. Потом — в окно, где не было ничего, кроме Йокогамы и его собственного отражения. — Да, — сказал он наконец, и каждая буква этого слова причиняла ему физическую боль. — План блестящий. Мори кивнул. — Тогда используй его. — Мори-сан. — Хираи посмотрел на него взглядом утопающего. — Ему десять. — И? Хираи открыл рот. Закрыл. Открыл снова — и, видимо, не нашёл слов, которые можно сказать боссу мафии, не рискуя карьерой. Забрал салфетку и ушёл. В тот же день Мори обнаружил рейтинг. На двери комнаты Дазая, мелким, аккуратным почерком, на листе, вырванном из блокнота, — висел список всех ближайших подчинённых Мори, которых мальчик успел встретить за три дня. Список был оформлен как таблица с колонками и заголовками. Критерии оценки были загадочные и безжалостные: «полезность», «интересность», «вероятность выжить в критической ситуации» и — по необъяснимой причине — «причёска». Хираи получил тройку за полезность, четвёрку за интересность и двойку за причёску. Рядом с двойкой — приписка мелким шрифтом: «Серьёзно? Горшок?» Хигучи — четвёрку за интересность и пятёрку за «вероятность заплакать, если на неё посмотреть строго». Это не было в оригинальных критериях, но Дазай добавил специальную колонку — только для неё, с пометкой: «Уникальный параметр. Требует дальнейшего исследования». Повар — пятёрку за полезность (единственная пятёрка в этой категории), тройку за интересность и приписку: «Делает крабовые чипсы в кляре. Незаменим. Охранять». Мацуда — охранник, дежуривший ночью, — двойку по всем категориям и приписку: «Засыпает стоя. Угроза национальной безопасности». Мори подошёл ближе и обнаружил, что себя Дазай тоже включил — последней строкой, отделённой от остальных горизонтальной чертой. Напротив имени «Мори Огай» стоял вопросительный знак во всех категориях, кроме последней. За причёску Мори получил твёрдую четвёрку и приписку: «Старается. Милый хвостик». Мори снял список. Аккуратно, за уголок, стараясь не помять. Отнёс к себе в кабинет и положил на стол, намереваясь поговорить с Дазаем о приватности, этике и о том, что оценивать причёски коллег — не самое продуктивное занятие. Через час список появился снова. На том же месте. И в этот раз обновлённый — с новыми оценками (Хираи потерял полбалла за полезность, причины не указаны) и припиской внизу специально для Мори, обведённой в рамочку: «Цензура — признак слабого руководства. Сунь-цзы, глава 13, в вольном пересказе». Мори стоял перед дверью и чувствовал, как внутри него борются два человека: один хотел снять список, порвать и провести воспитательную беседу о субординации, второй хотел рассмеяться. Победил третий, который решил, что рейтинг, в сущности, полезен. Хотя бы в части Мацуды. Мори оставил список.

День четвёртый

Дазай нашёл кухню. Кухня штаб-квартиры была царством Ямамото-сана — пожилого повара с тяжёлыми руками, тихим голосом и биографией, о которой никто не спрашивал. Ямамото пережил три клановые войны, две реструктуризации, одно покушение (нож для разделки тунца оказался под рукой, покушавшемуся) и ни разу не дрогнул. Его кухня была территорией порядка: ножи по размеру, специи по алфавиту, расписание по минутам. Дазай нарушил всё это за одно утро. — Он не ест овощи, — доложил Ямамото, стоя перед Мори с выражением лица, которого никто никогда на нём не видел. Чистая растерянность. — Ни один. Ни в каком виде. Я пробовал замаскировать — нарезал мелко, как пыль, спрятал в рис. Он нашёл. Каждый кусочек. Вытащил палочками по одному, не торопясь, как сапёр разминирует поле — и разложил на краю тарелки. В ряд. По размеру. От большего к меньшему. — Пауза. — Потом посмотрел на меня и сказал: «Неплохая попытка». Мори закрыл глаза. — Что он ест? — Крабовые чипсы. И рис. И крабовые чипсы с рисом. И иногда — крабовые чипсы без риса. Однажды — рис без крабовых чипсов, но с выражением глубокого страдания. — Это всё? — Рыбу. Иногда. Если она белая, без кожи и подана отдельно от всего. И мясо, если оно не касается овощей. Если морковь лежала рядом с мясом — мясо «заражено». Цитирую. — Понятно. — Ещё он попросил кофе. — Ему десять лет. — Я ему это сказал. — Ямамото тяжело вздохнул — так, что его фартук шевельнулся. — Он ответил, что Наполеон пил кофе с семи лет и «посмотрите, чего он добился». Мори потёр переносицу. Жест становился привычным — за четыре дня он тёр переносицу чаще, чем за предыдущие четыре года. — Никакого кофе. Готовь нормальную еду — мясо, рыбу, рис. Овощи… — Он подумал. — Продолжай пытаться. Считай это вызовом. Ямамото кивнул и ушёл с видом полководца, принявшего безнадёжное сражение. Вечером Мори лично сел ужинать с Дазаем. Столовая штаба в этот час была пуста. Мори распорядился, чтобы им не мешали. На столе стояли рис, жареный лосось, миска мисо-супа и, к ужасу мальчика, салат. Салат был красивый — Ямамото постарался, — с помидорами, огурцами и брокколи, уложенными как маленький натюрморт. Дазай посмотрел на салат так, как нормальные люди смотрят на бомбу с часовым механизмом. — Нет. — Да. — Мори-сан, — Дазай сложил руки на груди, выпрямился на стуле. — Я могу вскрыть любой замок в этом здании, составить план операции лучше ваших старших оперативников и прочитать Сунь-цзы в оригинале. Я. Отказываюсь. Есть. Брокколи. — Гении тоже едят овощи. — Докажите. — Я ем овощи. — Это не доказательство. Это статистическая выборка из одного человека. Для доказательства нужна контрольная группа, повторяемость результатов и рецензируемая публикация. Мори — на секунду, всего на секунду — почувствовал нечто, подозрительно похожее на восхищение. Потом задавил это чувство, взял палочки и демонстративно положил в рот кусок брокколи. Дазай наблюдал внимательно, цепко, как учёный, регистрирующий результат неприятного эксперимента. Мори жевал. Проглотил. Положил палочки. — Вы не получаете от этого удовольствия, — заключил Дазай после паузы. — Ваша мимика говорит о терпении, а не о наслаждении. Лёгкое сокращение мышц вокруг рта — подавленная гримаса. Вы едите это из принципа. Что делает ваш аргумент «гении тоже едят овощи» — аргументом в мою пользу, потому что он доказывает, что даже те, кто ест овощи, не хотят этого делать. Тишина. Мори несколько секунд просто смотрел на мальчика, который только что разобрал его мимику, аргумент и мотивацию — за время, которое нормальному ребёнку требуется, чтобы проглотить кусок. — Ешь салат, Дазай. — А если нет? — Тогда никаких крабовых чипсов. Совсем. Тишина. Мори видел, как в тёмных глазах мелькнул знакомый холодный блеск. Дазай оценивал, просчитывал, насколько серьёзна угроза. Каковы альтернативные источники крабовых чипсов в здании (кладовая на втором этаже, запас на кухне, возможность выйти в магазин — последнее требует побега, побег возможен, но рискован после усиления вентиляционных решёток). Можно ли добыть чипсы самостоятельно, минуя Мори. Стоит ли оно того. — Один кусок, — сказал Дазай. — Три. — Два. — Два куска брокколи и одна морковь. — Два куска брокколи. Без моркови. — Дазай посмотрел на оранжевый кружок на тарелке с неподдельным отвращением. — Морковь — это насилие. — Сделка. Дазай взял палочки. Подцепил кусок брокколи — самый маленький из возможных. Поднёс ко рту. Посмотрел на Мори — долго, тяжело, как приговорённый, бросающий последний взгляд. И съел. Прожевал. Проглотил. Лицо его при этом выражало такое вселенское страдание. Второй кусок последовал за первым с видом великомученика, подвиг которого никто не оценит. Мори старался не улыбаться. Получалось не очень. — Прогресс, — сказал он. — Это не прогресс, — сказал Дазай, отодвигая тарелку с салатом на максимальное расстояние. — Это шантаж. Я запомню. — Запоминай. Дазай потянулся к лососю быстро, жадно, как будто пытался перебить вкус брокколи всем, что попадёт под руку. Ел он по-прежнему быстро. Привычка улицы, голода, которая уйдёт нескоро. Но уже не так, как в первый вечер, так, как будто еда может исчезнуть. Мори пил чай и смотрел. И думал о том, что два куска брокколи — это больше, чем ноль. А ноль — это то, что было до.

День пятый

В три ночи Мори разбудил телефонный звонок. Он проснулся мгновенно. Рука нашла трубку в темноте раньше, чем открылись глаза. — Мори-сан, — голос дежурного охранника был слишком бодрым для этого часа и слишком высоким для взрослого мужчины, стоящего на посту в здании, где ничего страшного, в общем-то, не должно происходить. — Мальчик на крыше. Мори лежал в темноте. За окном ни света, ни звука, только далёкий, ровный шум моря. Закрыл глаза. Открыл. — На крыше. — Да. — Как он туда попал? — Мы… — Пауза. Мори слышал, как охранник подбирает слова — осторожно, как сапёр подбирает провода. — Не знаем, Мори-сан. Дверь на крышу была заперта. Мы проверили. Она всё ещё заперта. Он… как-то… — Понятно. — Мори сел на кровати. — Что он делает? Пауза. Длиннее предыдущей. — Сидит. Кажется… считает звёзды. Мори оделся за три минуты. Просто брюки и рубашка, первое, что попалось под руку. Потом поднялся по лестнице — мимо запертой двери на крышу (действительно запертой; он проверил, и замок был цел) — и вышел наверх через пожарный выход, о существовании которого, видимо, знали только он и Дазай. Крыша штаб-квартиры была плоской, широкой, залитой лунным светом. Бетон, антенны, низкий парапет по краю. И на самом краю, на парапете, свесив ноги в пустоту — маленький силуэт. Ветер трепал его тёмные, спутанные, слишком длинные волосы, которые пора бы подстричь. Город внизу светился тысячей огней: жёлтых, белых, голубых, рассыпанных по черноте как калейдоскоп. Было красиво. И страшно. — Отойди от края, — сказал Мори. Голос вышел спокойнее, чем он себя чувствовал. — Я не упаду, — ответил Дазай, не оборачиваясь. Голос звучал так, будто он обсуждал погоду. — Я не сказал «ты упадёшь». Я сказал «отойди от края». Дазай помолчал. Мори видел, как он обдумывает — даже со спины это было заметно, по едва уловимому наклону головы, по паузе. Потом подвинулся на полметра, но в правильном направлении. Ноги по-прежнему свешивались, но теперь между ним и краем было расстояние. Маленькое. Достаточное. Мори сел рядом. Почти плечом к плечу. Между ними двадцать сантиметров и дистанция. Некоторое время они молчали. Город внизу шумел. Где-то вдалеке низко, протяжно гудел порт. Ветер приносил солёный, живой, настоящий запах моря. Луна стояла высоко, почти полная, и в её свете мальчик рядом с Мори выглядел нарисованным. — Мори-сан, — сказал Дазай наконец тихим и ровным голосом, но не равнодушно, из-за чего стало понятно, что этот вопрос он нёс в себе давно. — Зачем люди живут? Три ночи. Крыша. Десятилетний ребёнок с глазами, в которых слишком много темноты, которая бывает, когда слишком рано увидел слишком много и не нашёл в увиденном ничего, за что стоило бы держаться. Мори почувствовал, как что-то внутри него тихо отступает. Уступает место чему-то другому. Чему-то, для чего у него не было ни названия, ни плана, ни инструкции. Чему-то, что появилось пять дней назад, когда он присел на корточки перед грязным мальчиком в переулке. — Это сложный вопрос, — сказал он. — У меня нет простого ответа. — А сложный? — Люди живут, потому что ещё не нашли все ответы. — Мори посмотрел на чёрное, глубокое небо с редкими звёздами, которые пробивались сквозь городской свет. — Пока есть вопросы — есть причина. Дазай обдумал это. Мори видел, как он поворачивает мысль, рассматривает её со всех сторон, проверяет на прочность, взвешивает, ищет дефект. — Неубедительно, — сказал Дазай. — Я знаю. — Но не ужасно. — Спасибо. — Мори едва заметно улыбнулся. — Для экспромта в три ночи на крыше — думаю, неплохо. Снова долгая тишина, но не тяжёлая. Потом Дазай непроизвольно, широко, по-детски зевнул и тут же резко, сердито нахмурился, как будто собственное тело его предало. Как будто зевок выдал то, что он тщательно прятал: что ему десять, что он устал и что ему холодно. — Идём вниз, — сказал Мори, поднимаясь. — Тебе нужно спать. — Мне не нужно спать. Сон — это потерянное время. — Сон — это правило номер пять. — Я не соглашался с правилами. — Тебе не нужно соглашаться. Тебе нужно спать. Дазай встал. Покачнулся — совсем чуть-чуть, едва заметно, и Мори мгновенно положил руку ему на плечо. Дазай замер. Как будто ладонь на его плече была чем-то, что он забыл, как обрабатывать. Как будто где-то внутри него механизм расчётов дал сбой, наткнувшись на переменную, которой не было в уравнении. Они спустились с крыши молча. Шаги Мори ровные, тихие. Шаги Дазая лёгкие, почти беззвучные. У двери комнаты Дазай остановился. Мори убрал руку с его плеча — и мальчик, кажется, чуть подался вперёд, за уходящим теплом. Или Мори это показалось. В три ночи, после крыши, после вопроса «зачем люди живут», ему могло показаться что угодно. — Мори-сан. — Да? Дазай стоял спиной к нему. — Спасибо, — сказал он быстро, глядя в пол. — За то, что пришли. И закрыл дверь прежде, чем Мори успел ответить. Мори стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь. За ней тишина — ни шагов, ни шороха. Возможно, мальчик замер по ту сторону, прижавшись спиной к дереву, и тоже стоит, молчит. Возможно, лёг в кровать, натянул одеяло и отвернулся к стене, как делал каждую ночь. В штаб-квартире было тихо. Элис ждала его в кабинете — должна была ждать. Мори открыл дверь и остановился. Кресло, стол, лампа, альбом, раскрытый на недорисованном цветке, карандаш на полу — всё на месте, кроме Элис. Она не могла исчезнуть. Элис — это он, его продолжение, его проекция, и она есть, пока есть он — это аксиома. И тем не менее кресло было пустым, а там, где обычно тянулась между ним и ею нить связи, — была рябь, помеха. Его рука на тонком плече Дазая. Кожа к коже через тонкую ткань пижамы мальчика, а Элис рассыпалась, как изображение на экране, из которого выдернули провод. Одаренный. Нейтрализация способностей. Мори медленно сел в кресло и провёл рукой по лицу — и в этот момент воздух рядом мягко дрогнул, и Элис появилась, одаривая его растерянным выражением, которого он никогда раньше у неё не видел. — Ринтаро, — сказала она недовольно. — Я куда-то делась. — Я знаю. — Мне не понравилось. — Мне тоже. Элис подняла карандаш с пола, села в кресло и начала рисовать, как будто ничего не произошло, — но её рука едва заметно дрожала, и Мори это видел. За окном первые, робкие, бледные полосы рассвета. За закрытой дверью на третьем этаже спал мальчик, который сказал «спасибо за то, что пришли» и даже не почувствовал, как использовал свою способность. Нужно проверить. Осторожно, чтобы не спугнуть. А это только первая неделя.