Часть 14

Прошёл месяц. Месяц, который изменил всё. И одновременно — ничего. Сентфор жил своей обычной жизнью. Люди ходили на работу, дети — в школу, старушки выгуливали собак по утрам, а по вечерам зажигались огни в окнах, и город становился похож на рождественскую открытку — уютный, безопасный, правильный. Только за забором старого Сентфора по-прежнему цвели фиолетовые цветы. Но теперь Эс почти не смотрела в ту сторону. Почти.

***

Поппи перевелась. Это случилось в начале ноября, тихо и без лишнего шума. Её мать, адвокат, договорилась о переводе в частную школу в соседнем городе — туда, где никто не знал про блог, про удалённые посты, про девочку, которая пыталась покончить с собой. Эс узнала об этом от Миранды. — Говорят, она даже не попрощалась, — сказала подруга, закатывая глаза. — Просто собрала вещи и уехала. Как королева, которая покидает трон. — Так даже лучше. Она не чувствовала злорадства. Только пустоту. Как будто враг, с которым она так долго сражалась, вдруг исчез, и не на кого стало направлять остриё копья. — Ты скучаешь по ней? — спросила Миранда. — Нет. По войне — да. Глупо, правда? — Нормально. Ты привыкла бороться. Теперь просто привыкай жить спокойно. Эс кивнула и улыбнулась. Спокойно. Это звучало почти как ругательство.

***

Декса не отчислили. Эс написала статью — вторую, уже не про Поппи, а про него. Про то, как парня с татуировкой и плохой репутацией чуть не вышвырнули из школы только потому, что он «не вписывался». Про то, как он помог ей с расследованием, хотя мог просто пройти мимо. Про то, что за маской плохиша скрывается человек, который умеет хранить правду. Статья вышла в «Сентфорском хроникле» и не наделала много шума — всего несколько сотен просмотров, пара десятков лайков. Но школьный совет её прочитал. И решил дать Дексу второй шанс. — Ты не обязана была этого делать, — сказал он ей, когда они столкнулись в коридоре. — Я знаю, — ответила Эс. — Тогда зачем? — Потому что правду нельзя терять. Ты сам меня научил. Декс усмехнулся — своей кривой усмешкой, но в этот раз в ней было что-то тёплое. — Ты странная, журналистка. Он кивнул и ушёл — в своей чёрной куртке, с татуировкой на шее, такой же одинокий и такой же чужой. Но Эс заметила, как он улыбнулся, когда вышел на улицу — солнцу, ветру, новому дню. Декс начал улыбаться. Иногда. Этого было достаточно.

***

Руди и Эс встречались. Это не было тайной — с того самого поцелуя на парковке они перестали прятаться. Ходили за руку по коридорам, сидели вместе в столовой, смеялись над шутками, которых никто другой не понимал. Реакция школы была предсказуема. — Ну наконец-то! — выдохнула Кайла из команды черлидеров, когда увидела их в первый раз. — Мы думали, это произойдёт, когда вам будет под семьдесят! — Спасибо за веру в нас, — сухо ответил Руди. Эс рассмеялась — громко, свободно, как не смеялась уже давно. И поймала себя на мысли, что ей нравится это слово. «Встречаются». Оно звучало как начало чего-то нового. Они не стали теми парочками, которые не могут оторваться друг от друга ни на секунду. Они просто… были. Вместе. Как будто всегда. Руди по-прежнему подвозил её после школы. Эс по-прежнему ждала его на трибунах во время тренировок. По вечерам они переписывались до полуночи, а иногда он залезал к ней в окно — теперь уже не тайком, а с её разрешения. Мама делала вид, что не замечает. Тео — что не слышит. — Ты слишком громко смеёшься, — сказал он однажды утром за завтраком. — Меня это бесит. — А ты не подслушивай, — парировала Эс. — Я не подслушиваю. Просто у меня тонкие стены и толстое любопытство. Мама засмеялась. Отец кашлянул в газету. Эс покраснела до корней волос. Руди потом сказал, что это мило. «Мило», — повторила она про себя. — «Он назвал моё смущение милым». Она улыбнулась этому воспоминанию. И всему, что будет дальше.

***

В пятницу вечером Эс пригласила Руди на ужин. Не в первый раз — он часто заходил к ним, почти как член семьи. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она собиралась сказать родителям правду. Не то чтобы они не догадывались. Мама, конечно, заметила, как они смотрят друг на друга. Отец, возможно, тоже — хотя он никогда ничего не говорил. Но Эс хотела, чтобы всё было официально. Чтобы не осталось недомолвок. Руди пришёл ровно в семь — с цветами для мамы и бутылкой вина для отца (безалкогольного, потому что он ещё не достиг совершеннолетия, но жест был красивый). — Выглядишь напуганным, — сказала Эс, открывая дверь. — Я не напуган, — ответил Руди. — Я в ужасе. — Ты видел моего отца сотни раз. — Но не в качестве зятя. Эс взяла его за руку и сжала. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Обещаю. Он кивнул. Выдохнул. И они вошли в дом. Ужин начался нормально. Мама наготовила целую гору эмпанадас — любимое блюдо Эс, от которого пахло детством и уютом. Тео шутил, рассказывал анекдоты из школы, мама смеялась, отец кивал, Руди улыбался. Но Эс чувствовала напряжение — оно висело в воздухе, как та фиолетовая дымка на горизонте. Отец был тише, чем обычно. Он смотрел на Руди не враждебно, но… изучающе. Как архитектор, который осматривает здание перед тем, как подписать акт приёмки. — Руди, — сказал он, когда мама убрала тарелки и принесла чай. — Твои родители говорили, что ты хочешь поступать на инженера. — Да, сэр, — ответил Руди. — Мечтаю. — Хорошая профессия. Надёжная. — Отец отпил чай. — А после института? Планы есть? — Пока нет, сэр. Сначала закончить учёбу. Но я хотел бы остаться в Сентфоре. Моя семья здесь. И… — он посмотрел на Эс. — И Эс тоже. Мама улыбнулась. Тео показал под столом большой палец — так, чтобы никто не видел, кроме Эс. Отец кивнул, но его взгляд остался серьёзным. — Ты знаешь, Руди, — сказал он, поставив чашку на стол. — Я знаю тебя с детства. Ты хороший парень. Из хорошей семьи. И я всегда рад тебя видеть в этом доме. Но когда речь идёт о моей дочери… — он замолчал, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы она пострадала. Вы оба ещё очень молоды. Чувства меняются. Люди расходятся. Я не хочу, чтобы потом было больно. — Пап, — начала Эс, но он поднял руку. — Дай мне закончить. Тишина в гостиной стала такой густой, что можно было резать ножом. — Я не запрещаю вам встречаться, — сказал отец. — Вы оба практически взрослые люди. И я доверяю вашему выбору. Но я хочу, чтобы ты, Руди, понял одну вещь. Если ты сделаешь ей больно — намеренно или случайно, неважно — тебе придётся иметь дело со мной. Не потому, что я злой. А потому, что она — моя дочь. И я люблю её больше всего на свете. Руди смотрел на него — спокойно, открыто, без привычной маски «золотого мальчика». — Сэр, — сказал он. — Я не собираюсь делать ей больно. Я люблю её. С тех пор, как мы были детьми. И я буду беречь её. Всегда. Отец смотрел на него долго. Потом кивнул — один раз, коротко, как будто ставил печать одобрения. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я спокоен. Мама выдохнула. Тео перестал прятать большой палец. Эс почувствовала, как у неё отлегло от сердца. Она посмотрела на Руди. Он улыбался — той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. «Всё хорошо», — подумала она. — «Всё будет хорошо».

***

Позже, когда родители ушли в гостиную смотреть телевизор, а Тео отправился в свою комнату (не без того, чтобы не подмигнуть Эс на прощание), они вышли на заднее крыльцо. Новый Сентфор лежал перед ними — новый, аккуратный, правильный. Улицы горели фонарями, где-то лаяла собака, где-то играла музыка. Обычный вечер в обычном городе. За забором старого Сентфора цвели фиолетовые цветы. Они были далеко — так далеко, что их запах не долетал сюда. Но свет — мягкое фиолетовое свечение — был виден даже отсюда. Эс и Руди сидели рядом, на старых деревянных ступеньках, и пили какао из керамических кружек — тех самых, которые они купили на ярмарке два года назад. На кружке Эс был нарисован единорог. На кружке Руди — дракон. Они всегда пили из них, когда были вместе. — Страшно было? — спросила Эс, кивнув на дверь, за которой остался отец. — Очень, — признался Руди. — Я думал, он меня убьёт. — Он не убивает гостей. Только пугает. — У него хорошо получается. Она рассмеялась. Он обнял её за плечи, притянул к себе — так естественно, как будто делал это всю жизнь. Она прижалась щекой к его груди и почувствовала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Сильно. И своё — она больше не слышала. Потому что оно билось в унисон с его. — Мы справились, — сказала она тихо. — Справились, — согласился он. — Со всем. С Поппи. С цветами. С полицией. С папой. — Со всем. Она подняла голову и посмотрела на фиолетовый горизонт. — Ты боишься их? — спросила она. — Цветы? — Да. Руди помолчал. — Боюсь, — сказал он наконец. — Но не так, как раньше. Раньше я боялся, что они заберут тебя. А теперь… — он посмотрел на неё. — Теперь я знаю, что ты никуда не уйдёшь. Потому что я не отпущу. Она улыбнулась. И поцеловала его — легко, почти невесомо, как в тот первый раз на парковке. — Не отпускай, — прошептала она ему в губы. — Не отпущу, — пообещал он. Они сидели на крыльце, пили остывшее какао, смотрели на фиолетовое зарево и слушали, как город затихает. Где-то там, за забором старого Сентфора, цвели цветы, от которых люди сходили с ума. Они были опасны. Ядовиты. Красивы. Как первая любовь. Которая чуть не убила их обоих — не ядом, а страхом. Страхом признаться. Страхом быть отвергнутым. Страхом, что всё изменится. Но всё изменилось. И это было хорошо.

***

Руди ушёл в одиннадцатом часу — поцеловал её в макушку на прощание, помахал рукой и исчез в темноте, светлые волосы мерцали под фонарями, как маленькое солнце. Эс стояла на крыльце, смотрела ему вслед и улыбалась. Потом зашла в дом, поднялась в свою комнату, села на кровать. На подоконнике всё ещё стояли сухие цветы из первого подарка. Рядом — красная роза с запиской «Это не от неё. От меня». И фотография с озера, на которой она улыбалась, не зная, что за ней наблюдают. Эс взяла телефон и написала ему: «Ты уже дома?» Ответ пришёл через минуту: «Почти. Скучаешь?» «Нет. Просто проверяю». «Врушка». «Знаю. Спокойной ночи, Руди». «Спокойной ночи, Эс. Я люблю тебя». Она смотрела на экран, и сердце её колотилось — снова, как в тот первый раз, когда он обнял её во сне. Только теперь она не боялась. Она была дома. И дом был не в здании, не в городе, не в фиолетовых цветах за забором. Дом был в нём. В его зелёных глазах. В его руках. В его голосе, который говорил «я люблю тебя». Дом был в них двоих. И она наконец-то это почувствовала в полной мере.