Глава 8. Мерзость и разрушение

За свои последующие действия Аня ненавидела себя ещё очень долго. Она не ответила Ростику взаимностью. Она причинила ему боль. Для неё не было оправданий, единственным выходом были самонаказания, чем она впоследствии и занималась. Девушка подкалывала его, перестала отвечать на его сообщения. Вскоре он перестал нормально разговаривать с ней, прекратил писать. Так продолжалось до мая, но Аня ведь ещё не знала, что самый прекрасный месяц её жизни подходит к концу. Это был последний май, когда она радовалась аромату сирени, радовалась цветущим растениям. Ей пришлось самой убедиться в двух вещах. Первая — без любимого человека рядом мир — сплошная серая масса. Второе — если твои друзья становятся для тебя серой массой, скорее всего, дружбе в скором времени конец. Но об этом чуть-чуть позже. И не волнуйтесь, уже скоро, ведь самое худшее лето уже почти наступило. Аня стала приезжать в село к Ростику. Вернее, не к Ростику — она говорила, что приезжает к своей однокласснице. Не к Даше, к другой, с которой дружила намного лучше. Даша же вообще стала её раздражать. После этих поездок и прогулок вместе с их компашкой Ане стало казаться, что Ростик встречается с девушкой оттуда. Она была красивой, худенькой, да и голос приятный. Было видно, как она кидает на Ростика влюблённые взгляды. Аня готова была выцарапать ей глаза, но не сделала этого. Она сама его отвергла. Сама оттолкнула. Сама виновата. Это она начала понимать ещё тогда, но было уже поздно. В какой-то из школьных дней Ростик подарил ей сирень. В шутку, конечно. Полуотцветшую, конечно, но Аня сохранила этот букет надолго. До самого лета он стоял на их кухне. Она начала сама иногда писать Ростику, хотя тем для разговора особо не было. Общение немного наладилось, у Ани хватило ума не вспоминать о признании. Всё налаживалось. Казалось бы, что может быть лучше? Более-менее дружеские отношения с Ростиком, над которыми тяжёлой тучей повисла недосказанность… А впрочем, оба старались не замечать её. Ведь зачем? Зачем портить наладившееся? В школе тоже всё было хорошо. За этот год Аня, предсказуемо, выходила отличницей. И вот, четверг. Двадцать седьмое мая две тысячи двадцать четвёртого года. Три часа двадцать пять минут. Момент, когда рухнуло всё. Казалось, несчастливыми днями для Ани были не всякие там пятницы тринадцатое, нет. Это были четверги. В стране, в которой она жила, война развязалась в четверг. Концерт, на котором её, по её мнению, назвали чуть ли не бездарностью — в четверг. И вот сегодня тоже четверг. Они с Настей сидели в трудовом классе, курили и говорили ни о чём. Вдруг дверь распахнулась, и вошёл поникший Ростик. Он уже несколько дней был таким. Аня замечала это, интересовалась случившимся, но тот молчал, а она не хотела навязываться, не хотела рушить то хрупкое нечто, выросшее между ними. Но сегодня всё изменилось. — Чего кислый такой? — Настя повернулась к нему лицом. Ростик уселся на парту. Бесстрастным взглядом посмотрел на Аню, после — на Настю. Помолчал, а потом выдал так, будто отклеил пластырь: быстро и резко, будто выплюнул: — Я уезжаю. Вот. Вот эта фраза. Аню как будто пригвоздили к стулу. Она надеялась на то, что это просто глупейшая шутка. Что это способ узнать, насколько сильно они будут скучать. Что это сон, наконец. Выйдя из секундного оцепления, девушка сильно ущипнула себя за запястье. Нет. Было больно. Но физическая боль испарилась очень быстро, а внутри всё будто рушилось. — Ч-что? Куда? — спросила она безэмоциональным голосом. «Только бы шутка, молю, лишь бы глупый розыгрыш!» — проносилось в мыслях. — В Грецию. К бабушке. — На лето? Отдохнуть? Взгляд Ростика был красноречивее любых слов. Пальцы онемели. Нет. Это же неправда, не может быть правдой! Им же ещё два года учиться вместе, она поэтому и не говорила с ним о признании… Дура. Настя залилась слезами. Аня стала поглаживать подругу по плечу. На губах почему-то выступила предательская ухмылка, хотя сама девушка была на грани истерики. Она чувствовала её, знала, что дома её захлестнёт такой волной, каких ещё в этом мире не было. Она продолжала успокаивать Настю, та плакала и что-то невнятно бормотала. Аня же продолжила беседу с Ростиком, делая вид, что не хочет запрятать его в подвале, в лесу, в школьной каптёрке — да где угодно, лишь бы он остался. Надо сказать, что она пока не полностью верила в происходящее. Первая стадия — отрицание. Улыбка опять выступила на губах. Больше это, конечно, было похоже на гримасу, но парень воспринял её по-другому: — Одна в истерике, а вторая лыбится. Ну, я, в принципе, так и думал. Ане захотелось немедленно высказать всё, что она о нём думает. Хотелось рассказать о ночных слезах, о чувствах, которые охватывали её, когда Настя показывала их совместную с Ростиком переписку, хотелось рассказать о том, что она ходит, следит за собой, ест, спит, разговаривает, играет на фортепиано, живёт для него и с мыслями только о нём. Но для этого было не время. Настя особенно громко всхлипнула, и Аня, пару раз моргнув, опять стала успокаивать подругу и переводить тему на что-то другое. Всегда другое. Никогда — то, что действительно для неё важно. В этот день она приехала к ним погулять после школы. Она ненавидела компанию, в которой они гуляли, но ей удалось хорошо пообщаться с Ростиком. Ради этого стоило сцепить зубы и терпеть одинаковые шутки, слова, постоянные повторы чужих мыслей. Всё ради того, чтобы слушать любимый голос, который никогда не повторялся, слегка картавил и рассказывал самые интересные вещи. На следующий день, в пятницу, Аня тоже приехала. А в субботу Ростик приехал к ним. Аня ненавидела себя за то, что её никто не предупредил, и она поехала в город с родителями, хотя могла этого не делать. По итогу три часа, которые могли бы быть проведены в обществе объекта обожания, были проведены в полуистерике в машине. Но не было ничего лучше момента, когда Аня зашла в заброшенную школу, в спортзал, в котором Аня, Ростик и ещё несколько общих друзей играли в волейбол. Вскоре все стали расходиться, и Ростик попросил провести его. Пошли трое: сама Аня, её ещё одна подруга и Максим — тот, кого она звала пить кофе в класс к Ростику. Он шёл с Аниной подругой чуть поодаль, тем временем сама Аня непринуждённо говорила с Ростиком ни о чём. Вдруг он выдал: — Знаешь, а ты ведь мне нравилась. Весной где-то. Ане стало неловко. Она почувствовала себя ужаснее некуда. Какая же она мразь. Она успела кучу раз пожалеть о шуточках со своей стороны, только сейчас она понимала, что причинила боль любимому человеку. Но не заговорила об этом. Не извинилась — и жалела об этом год. — Оу… Нууу, ты вообще-то мне тоже нравился. Ещё в начале года, — зачем она врёт?! И кому? Ростику? Человеку, с которым хотелось быть максимально искренней. — Но потом почему-то… Аа, не суть, в общем. А, кстати, раз уж заговорили… Ты с Вероникой встречаешься? Вероникой была та самая девушка из компании, которую Аня хотела лишить глазных яблок. — Аа, я не говорил… Хотя какая уж разница… Ну да, встречаюсь. Дальше разговор опять пошёл ни о чём. Когда компания дошла до выезда из Горетовки, Аня предложила своей подруге Вале провести Ростика домой. Он был не против, Ане хотелось побыть с ним чуточку дольше, да и Валя согласилась. Пятнадцать минут — и они в его селе. Нет, не его. Ростик всегда был тут гостем. И вот, он возвращается домой. Не в Грецию, нет. В пятницу он сказал девушкам что едет на родину. Он уже опаздывал, время прогулки подходило к концу, но на прощание вынес девушкам воды по просьбе Вали. И обнял Аню, пока та сидела на лавочке возле его двора. Для него это ничего не значило — дружеское объятие, не более. А она на протяжении почти двух лет, а может и дольше, всегда смотрела на ту лавочку, еле сдерживая слёзы.