Древняя магия

Драко погиб. Кэтрин знала это каждым ударом сердца. Каждым вдохом, который не приносил облегчения. Каждой клеточкой тела, которая теперь казалась чужой — не только снаружи, но и внутри. Это была её вина. Если бы она не согласилась на этот план. Если бы не позволила Дамблдору убедить себя, что смерть — единственный выход. Если бы просто осталась — может быть, Драко не бросился бы за ней следом, не попытался бы оборвать свою жизнь, думая, что её уже нет. В комнате Кэтрин царил полумрак. Шторы были задёрнуты уже много дней. Она лежала на кровати, поджав колени к груди, и смотрела в стену — туда, где старая штукатурка складывалась в бессмысленные узоры. Она почти не двигалась. Не ела. Только изредка делала глоток воды из стакана на тумбочке — и то потому, что горло пересыхало настолько, что начинало саднить. Еда стояла нетронутой. Тео приносил тарелки — сначала с надеждой, потом с молчаливым отчаянием. Кэтрин не притрагивалась. Она чувствовала его боль. Печать на плече пульсировала чужим страданием — тяжёлым, тупым, как зубная боль, которая не отпускает ни на минуту. Тео терял друга. Того, с кем рос, с кем делил тайны, с кем сражался плечом к плечу. И теперь, когда Драко не стало, в его мире образовалась такая же чёрная дыра, как у неё. Они оба потеряли близкого человека, которого любили. По-разному — но одинаково сильно. Ведь этот план задумывался, чтобы спасти Драко. Чтобы убрать Кэтрин из его жизни, лишить Тёмного Лорда рычага давления. Чтобы мальчик, которого она любила, мог жить дальше — даже если без неё. А в итоге они потеряли его окончательно. Где-то через неделю что-то сломалось. Или, наоборот, собралось. Кэтрин вдруг почувствовала голод — не животный, а какой-то отчаянный, почти злой. Она села на кровати, взяла с тарелки одну оливку. Солёную, маслянистую. Прожевала. Проглотила. Потом вторую. Потом съела кусочек хлеба. Тео, который зашёл проведать её, замер на пороге, увидев пустую тарелку. Он ничего не сказал — только кивнул и вышел. Но Кэтрин почувствовала через печать короткую, почти обжигающую вспышку облегчения. Она начала с малого. Оливки. Хлеб. Ломтик сыра. Суп, который Тео грел каждый день и каждый день уносил обратно. Теперь она ела. Медленно, без аппетита, но ела. На них обоих не было лица. Словно время остановилось. Две недели они не жили — они выживали. Перетекали из комнаты в комнату, как тени. Спали урывками. Не разговаривали — потому что слова были бессильны. Иногда сидели на веранде, глядя на звёзды, но не видя их. Печать связывала их прочнее любых верёвок: каждое воспоминание о Драко отзывалось у обоих одновременно. Кэтрин видела его глаза — серые, насмешливые, любящие. Тео слышал его смех — звонкий, мальчишеский, который навсегда затих. В конце второй недели что-то изменилось. Тео поднялся по лестнице — Кэтрин узнала его шаги: тяжёлые, но осторожные. Он постучал — коротко, неуверенно. И вошёл, не дожидаясь ответа. Она лежала на кровати в той же позе — поджав колени, обхватив их руками, уткнувшись подбородком в колени. Смотрела в стену. Волосы, светлые, чужие, разметались по подушке. Она казалась призраком — бледным, полупрозрачным, уже не принадлежащим этому миру. Тео прокашлялся — горло, видимо, пересохло. — Это тебе, — сказал он. Кэтрин медленно повернула голову. В его руках была коробка — узкая, длинная, из тёмного дерева, с медной застёжкой. Она не проявила интереса. Только посмотрела на коробку, потом на Тео — пустыми, ничего не выражающими глазами. — Я решил, что ты была права, — сказал Тео, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала твёрдость. — Мы будем действовать. Он подошёл к кровати, сел на край и положил коробку рядом с ней. Внутри, на бархатной подушке, лежала палочка. Белая, как первый снег, с тонкой резьбой по всей длине. Она мерцала в полумраке, словно внутри неё теплился собственный, едва заметный свет. — Это волшебная палочка, — сказал Тео. — Завтра мы отправимся в центр Рима, в министерство. И проведём в библиотеке столько времени, сколько потребуется, чтобы найти ответы как пользоваться древней магией. Кэтрин медленно села. Её волосы упали на лицо, но она не убрала их. — Но во мне нет магии, — сказала она — и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Тёмный Лорд высосал меня до дна. Ты сам знаешь. — Палочка нужна, чтобы ты смогла пройти в министерство, — терпеливо объяснил Тео. — Это удостоверение личности. Пропуск. Больше ничего. — Он помолчал. — Но кто знает? Может быть, что-то осталось. Или ты найдёшь другой источник. Древняя магия не подчиняется обычным законам. Кэтрин протянула руку и взяла палочку. Она была прохладной, гладкой, идеально лежащей в ладони. Словно ждала её. — Из какого дерева? — спросила она, проведя пальцами по резьбе. — Берёза, — ответил Тео. — Сердцевина — перо румынского длиннорога. Не спрашивай, где я её достал. Скажем так, дядя Бернар имеет связи в магической Италии, о которых лучше не знать министерству. Кэтрин сжала палочку. Ничего не произошло. Ни искры, ни тепла. Только дерево — мёртвое, как и всё вокруг. — Не знаю, сможешь ли ты колдовать, — признал Тео. — Но палочка будет у тебя. Мы найдём ответы. — Он поднял на неё глаза — красные, уставшие, но в них горел огонь, которого она не видела с того самого дня, как они приехали в Рим. — И убьём Волан-де-Морта. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, опасные, почти невозможные. Убить Тёмного Лорда. Того, кто сильнее всех магов Британии. Того, кто победил смерть. Того, кто выпил её силу, как пьют вино, и остался жив. Но Драко был мёртв. И ради Драко — даже мёртвого — она была готова на всё. — Хорошо, — сказала Кэтрин. Впервые за две недели её голос не дрогнул. Она встала с кровати — ноги слегка подкашивались от долгого лежания, но она удержалась. Посмотрела на белую палочку в своей руке, потом на Тео. — Мы убьём его, — повторила она, словно примеряя эти слова на вкус. Она всё ещё чувствовала пустоту внутри — там, где раньше была её сила. Но теперь в этой пустоте поселилось кое-что новое. Холодное. Острое. Беспощадное. МЕСТЬ.

***

Все утро они торопливо собирали вещи. Кэтрин не привыкла к спешке — последние дни она почти не вставала с кровати, но теперь какая-то новая, отчаянная энергия подхватила её и понесла. Она складывала в небольшую дорожную сумку купленные на рынке сарафаны, топы, брюки, купальник — всё, что составляло теперь её гардероб. На дно — дневник и фиолетовую книгу. Сверху — новую палочку из белой берёзы. Вещей было немного. И от этого — легче. Внизу уже ждал Тео. Он стоял у порога, переговариваясь с дядей Бернаром, который пришёл проводить их. Кэтрин спустилась по лестнице, тихо, чтобы не мешать, и замерла в тени, слушая. — Помните, — говорил Бернар, положив руки на плечи племянника. — Магия Италии тесно связана с религией. Здесь всё иначе, чем в Англии. Если случится так, что придётся колдовать — а я надеюсь, что не придётся — сначала прочитайте короткую молитву. Даже если вы не верите. Стены здесь помнят голоса, и они благоволят к тем, кто их уважает. Тео кивнул, не перебивая. — Будьте аккуратны. Министерство Италии не терпит чужаков, но ваши палочки пройдут проверку. Главное — не привлекать внимания. Вы — молодая пара, приехавшая в Вечный город, чтобы прикоснуться к истории магии. Он помолчал, потом добавил тише: — Я организовал вам номер в гостинице напротив центральной магической библиотеки. Семейная пара, мистер и миссис Ларундж, не задают лишних вопросов. Скажете, что вы — дальние родственники моей покойной жены. Им этого хватит. — Спасибо, дядя, — сказал Тео. Бернар обнял его — крепко, по-мужски, и затем повернулся к Кэтрин. — Что касается тебя, cara… — Он посмотрел на неё с той мягкой, почти отеческой грустью, которая делала его лицо одновременно и строгим, и добрым. — Библиотека откроется только для того, у кого в руках палочка. При входе стоит старый охранник. Чудик, каких мало. Он понюхает вашу палочку — да, именно понюхает, не удивляйтесь — и, если убедится в подлинности, откроет совсем не ту дверь, которую вы видите. А ту, которая нужна. Запомните это. Кэтрин кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного предчувствия. — Удачи вам, дети, — сказал Бернар, отступая на шаг. — Я буду навещать. Если что-то пойдёт не так — дайте знак. Я приду. — и исчез в зелёной вспышке камина. Маггловский автобус отправлялся в 8:50. Тёплый, немного дребезжащий на ходу, он пах кожей и дорожной пылью. Кэтрин и Тео сели в самом конце, у окна, и когда автобус тронулся, заговорили — не сразу, после долгой тишины, нарушаемой только шумом мотора. — Что ты сказал дяде? — спросила Кэтрин, глядя на проплывающие за стеклом оливковые рощи. — О моей… реакции. На Драко. Тео помолчал. Потом ответил ровно, без тени раздражения: — Что вы были знакомы в Англии. Что успели подружиться, пока мы проводили лето в моем доме. — А он поверил? — У дяди нет причин не верить. Он знает, что Драко — сын Люциуса Малфоя, старого знакомого нашей семьи. И что Люциус… — Тео запнулся, — что он недавно потерял сына. Дядя читал газеты. Он связал одно с другим. Этого достаточно. Кэтрин кивнула и снова уставилась в окно. Итальянские пейзажи сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Кипарисы, стрелами уходящие в небо. Виноградники, лозы, согнувшиеся под тяжестью гроздьев. Старые фермы с черепичными крышами. А потом, чем ближе к Риму, тем чаще встречались античные развалины — акведуки, стены, колонны, которые помнили время, когда магия и люди говорили на одном языке. Кэтрин смотрела и думала: если бы не всё это — если бы Драко был жив, если бы она не потеряла силу, если бы они могли просто быть счастливы — они бы сейчас гуляли по этим местам. Держались бы за руки. Она показывала бы ему то, что сама только открывала. Он бы посмеивался над её восторгом, а потом поцеловал бы — под этой колоннадой, в тени кипарисов. Через пару часов автобус высадил их на оживлённой улице, где маглы-туристы толпились у лотков с сувенирами, а в воздухе пахло эспрессо, жареными каштанами и потом. Отель оказался красивым. Небольшим, уютным, с коваными балкончиками, увитыми плющом, и старыми деревянными дверями, которые скрипели, как живые. Над входом висела вывеска: «La Rondine» — «Ласточка». Мистер и миссис Ларундж встретили их с тёплыми улыбками — мистер Ларундж, грузный, лысеющий, с усами щёточкой, и его жена, маленькая, суетливая, с вечно взволнованным голосом. — Ах, вы, наверное, родственники синьоры Бернар! — пропела она, когда Тео назвал фамилию. — Проходите, проходите, мы вам приготовили лучший номер! Номер оказался на третьем этаже, с окнами на центральную библиотеку — огромное здание из травертина, с колоннами, статуями и барельефами, которое в лучах послеполуденного солнца казалось сделанным из мёда. Вид захватывал дух. Кэтрин подошла к окну и замерла, чувствуя, как древние камни смотрят на неё сквозь века. Где-то там, внутри, хранились свитки, которые могли дать ответы. Или погубить навсегда. — Красиво, — сказала она не оборачиваясь. — Да, — ответил Тео. А потом она обернулась — и увидела кровать. Одну. Большую, с белоснежным покрывалом и множеством подушек. И маленький диванчик у стены — узкий, явно не предназначенный для долгого сна. Повисла пауза. — Я буду спать на диване, — сказал Тео первым, сбрасывая сумку на пол. — Ты выше меня вдвое, — возразила Кэтрин. — Тебе будет неудобно. Я меньше, мне и спать на диване. — Я не позволю. — Тео. — Виолетта. Они смотрели друг на друга — усталые, упрямые, связанные общей печатью и общей болью. — Давай по очереди, — предложила Кэтрин. — Сегодня ты на кровати, завтра я. Или наоборот. Всё равно мы оба не спим нормально. Тео вздохнул, потёр переносицу. Они спустились в ресторанчик за углом отеля. Маленький, с деревянными столиками под открытым небом, откуда открывался вид на старые римские развалины — кусок древней стены, обломки колонн, заросшие плющом, и где-то далеко — купол собора Святого Петра, розовеющий в лучах заката. Кэтрин заказала себе коктейль. Тео — минералку. — Алкоголь поможет забыться, — сказал он, когда она взяла бокал. — Ненадолго, — ответила она и выпила залпом. Потом второй. Третий. Она почти не чувствовала вкуса — только горечь, которая смешивалась со слёзами, подступающими к горлу. Она думала о Драко. О том, как они могли бы сидеть здесь вдвоём, смотреть на закат, смеяться над чем-то глупым. Как он взял бы её за руку под столом. Как поцеловал бы в висок, шепнув на ухо какую-нибудь колкость, от которой у неё щёки вспыхивали бы огнём. Но вместо Драко рядом сидел Тео. Чужой, холодный Тео, который держался на расстоянии и пил воду, глядя на неё с той смесью раздражения и тревоги, которую она уже научилась различать. Четвёртый коктейль она помнила смутно. Пятый — уже нет. Когда мир начал плыть и распадаться на разноцветные круги, Тео подхватил её под локоть, удерживая от падения. — Хватит, — сказал он жёстко. — Идём. Она не сопротивлялась. Ноги заплетались, голова кружилась, и было почти приятно — не чувствовать боли, не слышать внутреннего голоса, который твердил: «Ты убила его. Ты. Своим уходом». Тео довёл её до номера, открыл дверь, уложил на кровать — прямо поверх покрывала, даже не раздевая. Она успела заметить его лицо — усталое, бледное, с тенями под глазами — а потом провалилась в темноту. Тео постоял над ней несколько секунд, потом осторожно снял с неё сандалии, накрыл пледом, который нашёл в шкафу. Кэтрин уже спала — тяжело, бессмысленно, с мокрыми дорожками от слёз на щеках. Он отвернулся, сел на маленький диванчик у окна и уставился на улицу. Рим жил своей ночной жизнью: где-то внизу смеялись туристы, звенели бокалы, играла музыка. А здесь, в полумраке маленького номера, было тихо. Только дыхание Кэтрин — ровное, пьяное — и собственные мысли, которые копились, как грозовые тучи. Тео смотрел в окно на огромное здание библиотеки, подсвеченное снизу тёплыми огнями, и думал о Драко. Он провёл рукой по лицу, прогоняя усталость. Луна поднималась над Римом, огромная, жёлтая, как глаз, который видел всё — и падения империй, и людские трагедии, и эту маленькую комнату, где двое выживших пытались собрать осколки разбитой жизни. Он так и заснул на диване — сидя, откинув голову на спинку, сжав кулаки на коленях. Ему снились кошмары. Ей — ничего. Алкоголь — плохое утешение, но иногда единственное.

***

Утром Кэтрин проснулась от солнечного луча, который пробился сквозь неплотно задёрнутую штору и лег ей прямо на лицо. Она ожидала, что голова будет раскалываться, а во рту — вкус вчерашней горечи. Но ничего подобного не случилось. Тело, измученное долгими днями неподвижности и слёз, вдруг отозвалось странной, почти пугающей ясностью. Похмелья не было. Она повернула голову. Тео спал на диване — сидя, откинув голову на спинку, согнув длинные ноги и поджав под себя одну руку. Вторая безвольно свисала вниз, обнажая чёрную метку. Во сне он выглядел моложе, беззащитнее, и Кэтрин поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем следовало. Она осторожно поднялась, стараясь не скрипеть половицами, и скользнула в душ. Вода была прохладной, как утреннее море. Она смыла остатки вчерашнего коктейля, липкую тоску, тяжёлые сны, которых Кэтрин, к счастью, не помнила. Она вытерлась, надела оливковый сарафан — лёгкий, льняной, под цвет лета — и заплела светлые волосы в тугую, аккуратную косу, чтобы не лезли в глаза. В зеркале на неё смотрела незнакомка. Но сегодня Кэтрин почти привыкла к её лицу. Когда она вышла из ванной, Тео уже проснулся. Он сидел на диване, потирая затёкшую шею, и сонно щурился. — Выспался? — спросила Кэтрин. — А ты как думаешь? — буркнул он, поднимаясь. Они спустились на завтрак в ту самую маленькую столовую при отеле — круассаны, эспрессо, апельсиновый сок, тонкие ломтики ветчины. За окном было жарко — июльский Рим дышал огнём. Тео надел простую белую футболку, но перед выходом, поколебавшись, достал из сумки бинт и аккуратно замотал левое предплечье — чёрная метка не должна была привлекать лишних взглядов. Кэтрин хотела что-то сказать, но промолчала. После завтрака они перешли оживлённую дорогу, лавируя между магглами с зонтиками и фотоаппаратами, и остановились перед центральным входом в магическую библиотеку. Здание из травертина казалось огромным — колонны, статуи, барельефы, — но охранник сидел не у парадной двери, а сбоку, в маленькой нише, похожей на закуток для уборщика. Он был точно таким, как описывал дядя Бернар. Лысый, с морщинистым лицом, длинным носом и маленькими глазками, которые смотрели цепко и недоверчиво. Он больше напоминал гоблина, чем человека, и Кэтрин внутренне напряглась, когда он взял её палочку — и поднёс к носу. Охранник долго нюхал. Провёл палочкой по своим пальцам, понюхал ещё раз. Потом перевёл взгляд на Кэтрин — и задержал его. Секунда. Другая. Третья. Девушка чувствовала, как под кожей шевелится тревога, как печать на плече начинает пульсировать — Тео тоже заметил странность. Охранник что-то вякнул на итальянском — гортанное, неразборчивое, — и резким жестом указал на соседнюю дверь, неприметную, крашенную тёмно-зелёной краской, с табличкой, которую Кэтрин сначала приняла за указатель на туалет. Они вошли. Помещение оказалось тесным, как кладовка — ни одного окна, только голые стены и запах пыли. Кэтрин обернулась. — И что дальше? Тео пожал плечами. И в этот момент дверь за ними захлопнулась — сама собой. Пол дрогнул. Стены загудели. Комната начала трястись, как перед землетрясением. Кэтрин не удержалась на ногах — колени подогнулись, и она упала прямо на Тео, вцепившись ему в плечи. Не раздумывая, он обхватил её сильными руками, прижал к себе и зажмурился. Кэтрин тоже зажмурилась, чувствуя жар его тела, запах мыла и утреннего кофе, и дурацкую, нелепую надежду, что они не разобьются. Тряска прекратилась так же внезапно, как и началась. Кэтрин открыла глаза — и замерла. Они стояли посреди огромного зала. Под потолком, теряющимся в полумраке, парили старинные люстры с восковыми свечами. Вдоль стен — от пола до самого верха — уходили стеллажи с книгами, свитками, папирусами, фолиантами в кожаных переплётах. Лабиринты из полок, лестницы на колёсиках, тихие шелестящие звуки, будто сами книги перешёптывались между собой. Воздух пах вековой пылью, ладаном и мудростью. — Это как Выручай-комната, — прошептала Кэтрин. — Лучше, — ответил Тео, оглядываясь. — Здесь хранится то, что не снилось и Выручай-комнате. Он осторожно отпустил её. Кэтрин сделала шаг вперёд, чувствуя, как древняя магия гудит под ногами, в камне, в самых стенах. — Что нам нужно искать? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Всё, что связано с активацией древней магии. Ритуалы, источники, практики. Без палочки или почти без неё. Дядя сказал, что здесь есть свитки времён первых христианских магов, когда волшебство ещё не отделили от веры. Кэтрин кивнула, сжала палочку — пока просто как талисман — и пошла между стеллажей. Она не знала, как именно выбирала книги. Словно что-то вело её руку, когда она тянулась к полке, ощупью находила нужный корешок, вытаскивала тяжёлый свиток. Некоторые были на латыни, некоторые на древнегреческом, один — на языке, которого она никогда не видела, но который почему-то понимала. Тео смотрел на неё со стороны и чувствовал, как в его груди разрастается удивление. Он скрывал его, как умел, но печать передавала эмоции — Кэтрин уловила его мысль. «Не зря на Слизерине её считали лучшей ученицей». Когда она обошла несколько огромных полок, в её руках уже лежала стопка — не меньше десяти свитков, старых, пыльных, с восковыми печатями и потёртыми краями. — Начнём с этих, — сказала она, опуская их на длинный дубовый стол в центре зала. Тео сел напротив, подвинул к себе один из свитков, осторожно развернул. Пожелтевший пергамент, витиеватые буквы, схемы и знаки, которые он не сразу разобрал. — Ты уверена? — Нет, — честно ответила Кэтрин. — Но другого пути у нас нет. Она развернула свой свиток — и погрузилась в чтение. Тишина библиотеки обняла их, как древняя, мудрая нянька. Только шорох пергамента и редкое дыхание нарушали покой. Казалось, что прошло не меньше пяти часов. Глаза слипались, спина затекла, а в голове перемешались латынь, древнегреческий и непонятные магические символы, которые Кэтрин пыталась расшифровать. Она откинулась на спинку стула, потянулась так, что хрустнули позвонки, и снова потянулась рукой к следующему свитку. Тео, наблюдавшей за ней с противоположной стороны стола, вдруг сказал: — Давай выйдем. Прогуляемся по городу. Иначе твои глаза окончательно вытекут из орбит. Кэтрин подняла на него усталый взгляд и неожиданно улыбнулась — той редкой, почти озорной улыбкой, которую он помнил ещё по Хогвартсу. — Ты даже в школе не любил сидеть на месте и учиться, — сказала она. — Вечно тебя тащили в библиотеку за уши. Тео хмыкнул, но спорить не стал. Они вышли на улицу, и Рим ударил в лицо жарой, запахами эспрессо, выхлопных газов и цветов. Кэтрин купила у уличного торговца два рожка холодного мороженого — фисташковое себе, лимонное Тео — и они двинулись вниз по узкой улочке, мощенной брусчаткой. Колизей встретил их величавой громадой — изъеденный временем, но всё ещё царственный. Тысячи туристов толпились у его стен, щёлкали фотоаппараты, кричали гиды на всех языках мира. Кэтрин остановилась, запрокинула голову и принялась рассказывать — быстро, увлечённо, как учительница, которая любит свой предмет. — Знаешь, его строили восемь лет. Начали при Веспасиане, закончили при Тите. Вмещал он до пятидесяти тысяч зрителей. А под ареной — сложная система подземных ходов, где держали зверей и гладиаторов. Маглы думают, что это просто руины, а на самом деле здесь когда-то магия смешивалась с кровью. Говорят, первые волшебники Рима использовали амфитеатр для тайных ритуалов, когда никто не видел. Тео молча жевал мороженое, не перебивая. Пантеон — с его огромным отверстием в куполе, через которое лился столб света, казавшийся божественным. Кэтрин снова завелась: — Это чудо инженерной мысли. Купол до сих пор самый большой в мире из неармированного бетона. А отверстие — окулюс — символизирует связь с небесами. Говорят, если встать под ним в полдень, можно услышать голоса богов. — Она покосилась на Тео. — Или древнюю магию. Дядя Бернар не зря упоминал, что христианские маги часто собирались в таких местах. Фонтан Треви. Бросок монеты через плечо — гарантия возвращения в Рим. Кэтрин достала из кармана мелкую маггловскую монетку, зажмурилась, бросила и прошептала что-то одними губами. Тео не спросил, что именно — ему показалось, что он и так знает. Тео молчал всю дорогу. Он шёл рядом, слушал её рассказы про римских императоров, про войны, про искусство и архитектуру, и удивлялся тому, как много знает эта девушка. До одиннадцати лет она училась в магловской школе и там она выучила историю Египта, Италии, Франции. Она могла отличить барокко от ренессанса, назвать три отличия греческой колонны от римской и объяснить, почему акведуки до сих пор стоят, даже когда магия не питает их. — С тобой даже гид не нужен, — наконец сказал Тео, когда она закончила лекцию о Форуме. Кэтрин удивлённо посмотрела на него — и вдруг рассмеялась. — Ты только сейчас понял, что я отличница? — Я понял это ещё в Хогвартсе, — сухо ответил Тео. — Меня всегда удивляло, как ты умудряешься совмещать слизеринскую хитрость с когтевранской тягой к знаниям. — Ах, ты про мои отметки? — Кэтрин гордо вскинула подбородок. — Северус Снейп всегда меня хвалил. Сказал, что я сдам ЖАБА на «превосходно» без всякой подготовки. Жаль, что эти экзамены теперь не в моей жизни. Тео фыркнул. — Снейп хвалил? Не верю. — Между прочим, правда. Он сказал, что у меня талант к зельям и что я понимаю ингредиенты лучше, чем некоторые его бывшие ученики. — Может, ты и правда талантлива, — нехотя признал Тео. — Но хвалить он не умеет. Тебе приснилась. Они сели в маленьком ресторанчике, забившемся между двумя древними зданиями, заказали настоящую итальянскую пиццу — тонкое хрустящее тесто, томаты, моцарелла, базилик. Кэтрин ела с таким аппетитом, какого Тео не видел у неё со дня их приезда. Он сам взял кусок, откусил и замер. — Что это? — спросил он, жуя. — Пицца, — Кэтрин чуть не поперхнулась от смеха. — Ты что, никогда её не пробовал? Кэтрин смотрела, как Тео осторожно, но с явным удовольствием расправляется со своим куском, и смеялась — искренне, впервые за долгое время. Он заметил её смех и нахмурился, но глаза его смеялись вместе с ней. — Что? — Ничего. Просто ты — чистокровный волшебник, наследник древнего рода, а открываешь для себя пиццу в восемнадцать лет. Это забавно. — Заткнись, — сказал Тео беззлобно и потянулся за вторым куском. Они вернулись в номер под вечер, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая стены Рима в медово-золотистые тона. Кэтрин сразу же вывалила на стол свои записи, сделанные в библиотеке — несколько листов, исписанных мелким, торопливым почерком. — Смотри, — сказала она, тыча пальцем в схему. — Древняя магия не требует палочки, но требует концентрации и… веры. Примерно как у магловских святых, которые творили чудеса. Если я смогу заново открыть в себе этот источник, даже без той силы, которую забрал Волдеморт, я смогу… ну, не знаю. Хотя бы защитить себя. — Это не точно, — возразил Тео, разглядывая её заметки. — Здесь написано, что сила должна идти изнутри. А внутри тебя пусто. — Пустота — это тоже пространство, — ответила Кэтрин. — Можно заполнить его чем-то новым. Когда стемнело, Кэтрин, как и обещала, перебралась на диван. Тео хотел возразить, но она была непреклонна: — Мы договаривались по очереди. Сегодня моя очередь спать на твёрдом и коротком. Она улеглась, поджав колени к груди, укрылась пледом и через пять минут уже дышала ровно. Тео стоял над ней, глядя, как она поместилась — вся, с ногами, на узком диванчике, который казался сделанным для гнома, не для взрослой девушки. — И как ты только умещаешься? — прошептал он. Кэтрин, уже полусонная, пробормотала что-то неразборчивое и перевернулась на другой бок. Тео покачал головой, лёг на кровать, уставился в потолок и долго смотрел, как тени от уличных фонарей пляшут на штукатурке. Печать на плече была тёплой — Кэтрин снилось что-то, если не хорошее, то хотя бы спокойное. Ещё недели полторы они ходили в библиотеку каждый день. Охранник уже перестал удивляться. Он лишь качал головой, бурчал что-то по-итальянски и с неизменным недоверием открывал для них тайную дверь, будто каждый раз надеялся, что эти двое наконец-то потеряют интерес к древним свиткам. Но Кэтрин не теряла. Она уже наизусть знала, в каком зале лежат пергаменты о природе древней магии, на какой полке — ритуалы активации, а где — трактаты о связи веры и волшебства. Она стала своей в этом лабиринте книг, и библиотека, казалось, отвечала ей взаимностью: свитки сами находились, страницы открывались на нужных местах, а воздух переставал пылить, когда она входила. В очередной раз, перелистывая потрёпанный фолиант на латыни, Кэтрин наткнулась на описание простейшего упражнения — свернуть лист бумаги силой мысли, без палочки, без заклинаний, только с помощью внутреннего сосредоточения. Кэтрин отложила книгу, оторвала уголок от черновика, положила листок на стол. Закрыла глаза. Представила, как бумага медленно складывается пополам, как края встречаются, как она становится плотнее, меньше. Без палочки. Без слов. Просто — желание. Листок дрогнул. Кэтрин открыла глаза и увидела, как он медленно, неуклюже, но послушно сворачивается в трубочку, а потом — по её мысленной команде — расправляется обратно, ровный, как прежде. Она выдохнула — и посмотрела на Тео. Тот сидел напротив, облокотившись на спинку стула, и смотрел на неё с выражением, которое можно было принять за скуку. — Ты даже не удивился, — сказала Кэтрин. — Я уже видел, как ты поджигаешь людей одним взглядом, — ответил Тео. — Свернуть бумажку — это не подвиг. — Зато теперь я знаю, что внутри что-то осталось. — Она сжала пальцы, чувствуя, как в груди разливается странная, давно забытая лёгкость. — Не та сила, которую он забрал. Другая. Моя собственная. Тео ничего не сказал, но печать потеплела. Её рвение к знаниям, её упрямая вера в то, что магию можно вернуть — негромко, но верно — поднимали ему настроение. Если так пойдёт и дальше, они смогут восстановить то, что было потеряно. И тогда выполнить обещание, данное друг другу. В один из дней, вернувшись из библиотеки, Тео надолго задержался у окна, а потом повернулся к Кэтрин. — Придётся остаться ещё, — сказал он без предисловий. — Война затронула Италию. Кэтрин замерла с чашкой травяного чая в руках. — Что значит «затронула»? — Пожиратели Смерти пытаются расширить влияние. Министерство Италии закрыло границы для британских волшебников, но это не помогает. В Милане уже были стычки. — Тео провёл рукой по волосам. — Дядя Бернар сказал, что нам нужно как можно скорее решить вопрос с твоей магией, но при этом не попадаться никому на глаза. Любой британский акцент, любое странное поведение — и нас могут задержать. — Нас могут принять за шпионов, — поняла Кэтрин. — Или за беженцев. Что почти так же плохо. У Италии нет ресурсов, чтобы помогать чужакам. Кэтрин кивнула, чувствуя, как напряжение снова сжимает грудь. Они и так были на грани. Теперь грань становилась ещё тоньше. Вечером Тео ушёл на прогулку — ему нужно было проветрить голову, сказал он. Кэтрин осталась одна, села за маленький письменный стол у окна, достала дневник, с которым не расставалась. Она хотела записать новые открытия о древней магии — как правильно дышать при концентрации, как визуализировать поток, как не бояться пустоты внутри. Но рука дрогнула. Перо коснулось бумаги — и вместо заметок о ритуалах потекли совсем другие строки. «Драко, — написала она. — Я знаю, что ты меня не услышишь. Но если есть хоть какой-то мир после смерти — может быть, эти слова долетят до тебя. Я здесь. Я жива. Я каждый день думаю о том, как не успела сказать тебе главного. Ты был моим светом в самой тёмной подземной тьме. И я тебя не бросила. Я не хотела, чтобы ты думал, что я умерла. Прости меня. Прости, что не смогла тебя уберечь». Она писала долго — страницу за страницей, не замечая слёз, которые капали на бумагу и расплывались бледными пятнами. Писала о Хогвартсе, о своих страхах, о том, как скучает по его язвительному смеху. Писала о Риме, о библиотеке, о том, что смогла свернуть листок без палочки — и как ей хотелось бы показать это ему. Закончила на полуслове, потому что пальцы онемели, а в груди не осталось воздуха. Сложила листок вчетверо и спрятала его между страницами дневника — туда, где никогда не найдёт чужой взгляд. Она вытерла щёки и включила радио. Волшебное радио — не то, что для маглов, а то, что транслировало новости магической Британии на волне «Волдеморт не пройдёт». Кэтрин слушала его каждый вечер, боясь и надеясь одновременно. Диктор — хриплый, усталый мужчина — перечислял поимки, смерти, разрушенные дома, имена погибших. «Сегодня при защите Лондона пали…» Кэтрин затаила дыхание, вцепившись пальцами в край стола. Не Гарри. Не Гарри, не Рон, не Гермиона. Она выключила радио с чувством, похожим на облегчение, и откинулась на спинку стула. Ночные кошмары, мучившие её в первые недели, почти прекратились — вместо них приходила пустота, серая и тихая, как пасмурное небо. За окном горел Рим — вечный, равнодушный, прекрасный. Где-то в его недрах ждали свитки с ответами. Где-то далеко, за морем, её брат сражался за жизнь. А она сидела при свете лампы, перечитывала своё послание мёртвому и училась верить, что даже из пустоты можно выжать свет. Тео вернулся через час, тихо, как тень. Заглянул в комнату, увидел, что Кэтрин сидит с дневником, и не стал мешать. Только положил на край стола маленькую ветку жасмина — которую сорвал где-то по дороге — и ушёл в свою половину номера. Она положила жасмин между страницами дневника — рядом с письмом Драко.