Глава 5 За неделю до

18 декабря Министерство магии Лондон в декабре был серым и промозглым. Небо висело низко, тяжёлое, как свинцовая крыша. Снег падал редкими, нерешительными хлопьями — они кружились в воздухе, касались тротуаров и тут же таяли, оставляя после себя лишь мокрые пятна на асфальте. Ни сугробов, ни белого покрывала — только слякоть, холод и бесконечная серость. Рождественские гирлянды на маггловских улицах горели жёлтым ламповым светом, мигая в такт невидимой музыке. Они создавали иллюзию тепла, но их свет умирал, не доходя до стеклянных дверей телефонной будки, за которой начиналось Министерство магии. Там, под землёй, не было ни снега, ни праздника — только холодный мрамор и запах политики. Внутри Атриум украсили к Рождеству. Огромная ёлка из зачарованного серебра мерцала в центре зала — там, где когда-то стоял фонтан с Магическими Братьями, а потом пустовал мраморный постамент. Высотою она была почти до потолка, и каждая её ветвь была покрыта тысячами крошечных серебряных огней. Из динамиков под потолком доносилась инструментальная версия рождественского гимна — слишком сладкая, слишком официальная, с идеально выверенными нотами. Казалось, кто-то вытравил из мелодии всё живое, оставив только бездушный, стерильный звук. Сотрудники Министерства спешили по делам в приподнятом настроении. До праздника оставалась неделя. Кто-то нёс свёртки с подарками, перевязанные пёстрыми лентами. Кто-то обсуждал рождественский корпоратив — где будет, сколько выпивки, позовут ли министра. Кто-то просто улыбался, глядя на серебряную ёлку, и на секунду забывал о войне, о потерях, о будущем. Но не все разделяли это веселье. В дальнем конце Атриума, у закрытых лифтов, стояли двое авроров в тёмно-синей форме. Лица у них были хмурыми, руки сжимали палочки. Они косились на ёлку и шушукались о чём-то, что явно не было связано с праздником. Кабинет Министра магии Кабинет министра находился на девятом этаже, в самом конце коридора, где заканчивался шум и начиналась тишина, приправленная страхом. Стены здесь были толще, ковры — мягче, а воздух — тяжелее. Казалось, само Министерство задерживает дыхание, когда кто-то приближается к этой двери. Министр магии, Кингсли Брутвуд, сидел за тяжёлым дубовым столом, заваленным свитками. Он был высоким, чернокожим волшебником с бритой головой, которая блестела в свете камина. Его глаза — тёмные, глубокие, с морщинками в уголках, которые появляются у тех, кто слишком много видел и слишком многих потерял, — цепко следили за каждым движением собеседника. Он носил простую чёрную мантию без украшений — в отличие от своего предшественника, он не любил показную роскошь. Перед ним стоял Арнольд Тэтчер — тот же следователь, который допрашивал Гермиону несколько недель назад. Сегодня он выглядел старше. Под глазами залегли тени, мантия была помята, будто он не спал уже сутки. В руках он держал стопку пергаментов с сургучными печатями — чёрными, красными, зелёными. — Садитесь, Тэтчер, — Кингсли указал на стул. — И докладывайте. Тэтчер сел, положил папки на край стола и откашлялся. Голос звучал хрипло — то ли от простуды, то ли от напряжения. — По вашему поручению, министр, мы завершили опрос всех свидетелей по делу о последних днях Тёмного Лорда. — он подвинул верхнюю папку, перевязанную зелёной лентой. — Показания Гарри Поттера, Рональда Уизли, Гермионы Грейнджер и других ключевых фигур. Все они совпадают в главных деталях. — В этом я не сомневался, — Кингсли кивнул, не беря папку. — Что можете сказать о Малфоях? Тэтчер поморщился. — Нарцисса Малфой молчит. Говорит только о том, что касается непосредственно её сына. О муже — ни слова. О его планах — ни слова. О его союзниках — тем более. — Ожидаемо, — Кингсли взял один из пергаментов, повертел в руках. — А Люциус? Следователь сделал паузу. Долгую, напряжённую паузу. Потом он подался вперёд и понизил голос: — Тут есть нюанс, министр. — Говорите прямо. — Мы ввели Люциусу Малфою большую дозу сыворотки правды. Он сопротивлялся несколько недель. Заклинания, уговоры, даже пытки — ничего не работало. Но вчера... — он положил перед Кингсли тонкую папку, перевязанную чёрной лентой. — Вчера он начал говорить. Кингсли не спеша развязал ленту, открыл папку. Читал молча — страницу за страницей, двигаясь по строчкам снизу вверх, как он всегда делал, когда информация была слишком опасной. Тэтчер ждал. В кабинете было слышно только потрескивание дров в камине и редкие шаги в коридоре. — Это правда? — спросил Кингсли наконец, не поднимая глаз. — Мы проверили трижды, — ответил Тэтчер. — Сыворотка исключает ложь. Люциус назвал имена. Места. Даты. Всё, что мы хотели узнать, и даже чуть больше. Кингсли оторвал взгляд от папки. — Последователи в других странах? — Не только в Британии, — следователь понизил голос почти до шёпота. — Во Франции, в Германии, в Италии, даже в Скандинавии. Бывшие пожиратели смерти не исчезли, министр. Они затаились и по всей видимости ждут. — Ждут чего? — Этого Люциус не знает, — Тэтчер развёл руками. — Его держали в информационном вакууме последние годы войны. Даже ему не доверяли до конца. Но он уверен: кто-то на свободе поддерживает связь с ячейками. Кто-то, кому Темный Лорд доверял больше, чем кому либо. — Кто-то, кто не в Азкабане, — медленно сказал Кингсли. — По всей видимости, — кивнул Тэтчер. — Кто-то из тех, кого мы не поймали или сбежал. Кто-то, кто умеет ждать. Кингсли откинулся на спинку кресла. Постучал пальцем по подлокотнику — раз, два, три. Потом сложил руки на животе. — И вы думаете... — Я думаю, министр, — перебил Тэтчер, — что восстание, которого мы опасались, может быть реальностью. Не завтра. Не через месяц. Но оно готовится. И если мы не ударим первыми... Он не договорил. Кингсли встал. Подошёл к окну — магическому окну, которое показывало не реальный Лондон, а идеализированную картинку: ночное небо, полную луну, тихий снегопад. — Свяжитесь с отделами магического правопорядка в других странах, — сказал он наконец. — Тихая проверка. Без шума. Без официальных запросов. Личные контакты. Никому не говорить, кроме меня. — Понял, министр. — И, Тэтчер... Следователь замер у двери, уже взявшись за ручку. — Усильте наблюдение за Малфой-мэнором. За Нарциссой и Драко. — Кингсли повернулся, и в его глазах блеснула сталь. Тэтчер кивнул и вышел. Кингсли остался один и смотрел как искры огня поднимаются в воздух и тут же гаснут. Малфой-мэнор, библиотека Библиотека Малфой-мэнора была огромной. Тысячи томов — от древних свитков до современных книг в кожаных переплётах — терялись в полумраке под высокими сводчатыми потолками. Воздух пах пылью, ладаном и чем-то сладковатым. Мебель была старой, дубовой, с резными спинками и потускневшей позолотой. Тяжёлые портьеры на окнах были задернуты. Драко Малфой сидел в кресле у камина. Он был один. Перед ним — камин: дрова трещали, угли светились красным и оранжевым. В руках — книга, старая, в потёртом кожаном переплёте. Но он не читал. В левой руке он сжимал запечатанный конверт без обратного адреса. Пришёл сегодня утром — сова стучала в окно библиотеки, будто за ней гнались дементоры. Конверт — из простой серой бумаги, без единого опознавательного знака. Драко знал: отец начал говорить. Слухи расползались по Министерству, как крысы с тонущего корабля. Кто-то шептался, что Люциус Малфой выдал всех. Кто-то говорил, что его пытали. Кто-то — что он сошёл с ума. Но письмо было не об этом. Он разорвал конверт ногтем, вытащил сложенный втрое пергамент и прочитал в четвёртый раз. Коротко. Сухо. Без подписи. «Ваша мать в безопасности. Но вы — нет. Будьте осторожны, мистер Малфой.» Почерк был незнакомым — угловатым, торопливым, будто писали левой рукой. Драко перечитал ещё раз. Потом сжал конверт в кулаке — бумага хрустнула — и бросил в огонь. Пламя лизнуло бумагу. Она вспыхнула, на секунду осветив его лицо, а потом рассыпалась в чёрный пепел. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. И вдруг — совершенно некстати — перед глазами всплыло лицо. Каштановые волосы. Карие глаза с золотыми искрами. Гнев. Вызов. «Ты жалок, Малфой». Драко открыл глаза, встал, подошёл к окну. Раздвинул портьеры, и в комнату хлынул бледный свет. За окном падал снег — медленно, лениво, покрывая поместье белым покрывалом. Скоро, — сказал он себе. — Скоро всё изменится. Он не знал, во что именно — в восстание, в войну, в смерть. Знал только: он должен быть готов.