Любишь?

***

      Он знал, что мама приедет. Сказал ей «да», когда она спросила, не зная, как отказать. Но не думал, что она появится без предупреждения, прямо посреди тренировочной недели.       Арсений шел по коридору «Академии», уткнувшись в планшет — разбирал дорожку шагов Ники, в которой она сбивалась на третьей секунде. И налетел на маму, которая выходила из женской раздевалки. — Мам? — он остановился, нахмурился. — Ты чего здесь? — Приехала, — спокойно ответила она, поправляя платок на плечах. — Хотела посмотреть, как вы тренируетесь. Познакомиться с твоими спортсменами. — Я же сказал, что пришлю билет на Чемпионат. Не надо было... — Арсений, — перебила она, и в ее голосе появилась та мягкая, но несгибаемая твердость, против которой он никогда не мог спорить. — Я твоя мать. Я имею право знать, чем ты живёшь. Не спорь.       Он вздохнул, провел рукой по волосам. Вьющиеся пряди выбились из привычного порядка — он не спал третьи сутки, разбирая программы соперников перед ЧР. — Ладно. Пойдем. У них сейчас хореография с Сергеем. Можешь посидеть на трибуне.       Они пошли вместе. Мама шла чуть сзади, но он чувствовал ее взгляд — изучающий, тревожный. Она всегда так смотрела, когда хотела что-то сказать, но ждала подходящего момента. — Красивая девочка, — сказала она наконец, когда они уселись на пустые трибуны, глядя, как Ника и Антон разучивают новую поддержку (не для соревнований — просто для разминки, Сергей любил экспериментировать). — Вероника. Очень красивая. — Это не главное, — отрезал Арсений. — Знаю. Но это приятное дополнение, — мама повернулась к нему. — Ты ее любишь?       Он поперхнулся воздухом. — Что? — Не как спортсменку. Как человека. — Мам, прекрати. — Я тебя знаю, сынок. Ты никогда не рассказывал мне о своих учениках так, как об этой девочке. Ты сказал, что она не ест. Что она талантливая. Что она... — мама сделала паузу, — что она похожа на тебя в молодости.       Арсений замолчал. Он не помнил, чтобы говорил это. Но мама не врала. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — тихо сказала она. — Не только как тренер. Как человек. — Я счастлив. — Ты врешь. Так же, как она врет, когда говорит, что поела.       Они смотрели на лед, где Ника как раз закончила вращение и, запыхавшись, прижала руку к груди. Даже отсюда, с трибуны, Арсений видел, как бледна ее кожа, как трясутся руки. Он сжал челюсть. — Я не знаю, как с ней быть, — признался он тихо. — С ней... с ними обоими. Если я буду мягким — они расслабятся. Если жестким — сломаются. — Может, нужно что-то среднее? — Я не умею «среднее».       Мама вздохнула, положила руку ему на плечо — тепло, по-матерински, так, как только она умела. — Научишься, — сказала она. — Ради них. Ради себя.       Они сидели на трибуне, пока тренировка не закончилась. Арсений чувствовал себя неуютно — слишком открыто, слишком уязвимо. Но не уходил. Потому что мама была рядом. Потому что после смерти отца она осталась единственным человеком, который видел его не «железным Арсом», а просто Арсением. Уставшим. Одиноким. Испуганным.       Когда Ника вышла со льда, она заметила их на трибуне и на секунду замерла. Потом отвела взгляд и направилась к раздевалке, чуть прихрамывая на правую ногу. — Она хромает, — заметила мама. — Знаю. — Ты что-нибудь делаешь с этим? — Все, что могу. — Не все, — мама встала, отряхнула пальто. — Я пойду. Не хочу мешать. Но я приеду в Казань. И буду сидеть на трибуне рядом с тобой. — Мам... — Без споров.       Она поцеловала его в щеку — сухими, теплыми губами — и ушла.       Арсений остался сидеть один на пустой трибуне, глядя на синий лед, на котором минуту назад танцевала Ника.       «Любишь ее?»       Он не знал. Не умел распознавать эти чувства. Он знал только, что ее боль отзывается где-то в груди тупым, ноющим эхом. И что когда она пропускает еду, ему хочется трясти ее за плечи и кричать: «Пожалуйста, не умирай».       Но он не кричал. Он молчал. Потому что слова были его слабостью, а он не мог позволить себе слабость.       Внизу, на выходе со льда, показался Антон. Он подошел к Нике, что-то сказал — та покачала головой, отвернулась. Тогда Антон обнял ее — просто, по-дружески, прижал к себе, уткнулся носом в ее макушку.       Арсений отвернулся.       Почему-то смотреть на это было больнее, чем на ее хромоту.

***

      За неделю до Чемпионата России Арсений объявил, что они будут тренироваться по шесть часов в день. — Две ледовые, хореография, ОФП, растяжка. Выходной — только воскресенье. — Он говорил ровно, без эмоций, как диктор в аэропорту. — Ваша задача — войти в пик формы к Казани. Никаких травм. Никаких срывов. Все, что нужно — делаете. Все, что мешает — отбрасываете.       Ника кивнула. Она была готова.       Первые три дня прошли как в тумане. Она вставала в шесть, ложилась в одиннадцать. Ела по расписанию — механически, без аппетита. На льду выкладывалась до дрожи в коленях.       Арсений был жестче, чем обычно. Он не говорил «неплохо» вообще. Только замечания: «Недокрут», «Плечо ушло», «Выезд короче на метр».       Антон начал срываться на четвертый день. — Я не могу больше! — заорал он прямо на льду, после того как в десятый раз упал с четверного сальхова. — Вы меня загоняете! Я человек, а не лошадь! — Лошадь хотя бы слушается, — холодно ответил Арсений.       Антон развернулся и уехал в раздевалку, громко хлопнув дверью.       Ника осталась на льду одна. Она смотрела на Арсения, который стоял у бортика с каменным лицом. — Он устал, — тихо сказала она. — Все устали, — ответил он. — Может, дать ему отдохнуть? — Может, ты не лезешь не в свое дело, Прохорова?       Она сжала челюсть, развернулась и поехала отрабатывать вращение.       Но внутри все кипело. Не только усталость. Обида. Он не видел в них людей. Только инструменты для достижения результата.       После тренировки она зашла в раздевалку. Антон сидел на скамейке, обхватив голову руками. — Тош, — позвала она. — Отстань, — глухо ответил он. — Не отстану. — Она села рядом, положила руку ему на плечо. — Он кремень. Но он прав. Мы можем больше. — Я не могу, Никуся. Я выжат как лимон. — Ты можешь. Я знаю.       Он поднял голову. Глаза красные, опухшие. — Как ты терпишь его? — Потому что он делает нас сильнее, — ответила она. — Ты не видел его лицо, когда мы берем медали. Он радуется. Просто не показывает. — Откуда ты знаешь? — Чувствую.       Антон вздохнул, вытер глаза тыльной стороной ладони. — Ты влюблена в него, да?       Ника промолчала. — Ладно, — Антон встал. — Пойду, долбить этот чертов сальхов. Ради тебя. Ради нас. Чтобы он наконец сказал «неплохо» и отстал.       Он вышел.       Ника осталась сидеть, сжимая в руках коньки.       «Влюблена».       Да. Влюблена в холодного, молчаливого, требовательного мужчину, который смотрит на нее так, будто она — единственное, что имеет значение. Даже когда молчит. Даже когда говорит «неплохо». Даже когда уходит, не прощаясь.       Она встала, затянула шнурки потуже и вышла на лед.       Арсений стоял у бортика, как всегда. Посмотрел на нее, кивнул. — Давай еще раз каскад. Твой коронный.       Она кивнула, оттолкнулась и полетела.       Заход, толчок, вращение — чисто. Второй прыжок — чисто. Третий — идеально.       Она выехала, подняла руки, посмотрела на него. — Неплохо, — сказал он.       Одно слово. Но сегодня оно прозвучало иначе. Теплее. Будто он вложил в него все, что не мог сказать.       «Спасибо», — подумала Ника. Вслух не сказала.       Она просто улыбнулась — ему, себе, льду, который сегодня казался не холодным, а живым.       Завтра они ехали в Казань. Завтра начинался Чемпионат России.       Она была готова. Ведь так?