Мама залечи мои раны

***

      В тот вечер он остался в кабинете допоздна.       Разобрал видео с саратовских соревнований, сделал пометки по каждому прыжку. Антону — работать над выездом с четверного сальхова. Нике — укреплять голеностоп и перестать, черт возьми, голодать.       Он знал, что она не остановится. Упрямая, как бык.       Около одиннадцати вечера телефон завибрировал. Мама.       Он хотел сбросить — не потому, что не хотел говорить, а потому, что не знал, что сказать. Но палец нажал «ответить» сам. — Алло, мам, — голос прозвучал суше, чем он планировал. — Сынок, ты не спишь? — голос мамы — теплый, чуть с хрипотцой, такой знакомый до боли. — Я тебе не помешала? — Нет. Все нормально. Что случилось? — Ничего не случилось. Просто соскучилась. Ты не звонишь. Я уже начала забывать, как ты выглядишь.       Арсений поморщился. Знакомый разговор. Он не звонил не потому, что забывал. А потому что каждый раз, слыша ее голос, чувствовал себя виноватым. Перед отцом, который умер, и которому он не успел сказать «прости». Перед мамой, которая осталась одна, и которую он оставил одну. — Мам, я занят, — сказал он и тут же пожалел. — Я знаю, сынок. Знаю. — Пауза. — Я смотрела трансляцию из Саратова. Твои ребята — молодцы. — Второе и четвертое места. Ничего выдающегося. — Арсений, — голос мамы стал чуть строже. — Не начинай. Я знаю, ты хочешь только золото. Но они же только начали работать с тобой. Дай им время.       Он молчал. Водил пальцем по краю стола, собирая пыль. — Расскажи мне про них, — попросила мама. — Про девочку особенно. Она мне понравилась. Такая... живая. С огоньком.       Арсений хотел сказать «все нормально, обычные спортсмены». Но вместо этого выдохнул: — У нен травма. Хроническая. И она не ест. — Как не ест? — Пропускает приемы пищи. Боится набрать вес. Голодает. Я сегодня заставил ее поесть в столовой. Смотрел, как она давится гречкой, и чувствовал себя... — он запнулся. — Я не знаю. Мерзко.       В трубке повисла тишина. — Сынок, — мама заговорила мягко, очень мягко. — Ты же не просто тренер. Ты для них сейчас — взрослый, который рядом. Это большая ответственность. — Я знаю. — Ты знаешь, но не принимаешь. Ты всегда был таким — отстраненным. Даже с папой. Я помню, как ты перестал с ним разговаривать после того чемпионата. Он же просто хотел помочь, Арсений. Он любил тебя.       Арсений зажмурился. Не надо. Только не это. — Мам, не надо. — Надо, сынок. Потому что ты сейчас делаешь то же самое с этими детьми. Ты боишься к ним привязаться. Боишься, что они тебя подведут, или ты их. Но чтобы воспитать чемпиона, нужно иногда быть не только тренером. Нужно быть человеком.       Он не ответил. — Я приеду, — вдруг сказала мама. — На Чемпионат России. Посмотрю на них. На тебя. Ты не против?       Арсений хотел сказать «нет». Не потому что не хотел ее видеть — а потому что боялся, что ее присутствие сделает его мягче. А мягкость в его профессии — смерть.       Но мама ждала. И он не мог отказать. — Приезжай, — сказал он. — Я пришлю билет. — Спасибо, сынок. Я тебя люблю. — Я знаю.       Он положил трубку, откинулся на спинку стула.       В кабинете было темно и тихо. За окном — ночной Питер, мокрый снег и редкие фонари. Где-то в общежитии, двумя этажами выше, спала Вероника. Может быть, ей снились кошмары. Может быть, она снова не поужинала.       Он взял куртку, вышел в коридор. Хотел пойти в столовую, взять йогурт и оставить у ее двери. Но остановился.       «Не будь дураком», — сказал он себе. — «Она не ребенок. Сама разберется».       Он вернулся в кабинет, закрыл дверь и до двух ночи смотрел записи ее прыжков. Искал ту самую мелкую ошибку, которая отделяет второе место от первого.       Она была где-то рядом. Он чувствовал.       Как и страх, что он не успеет ее спасти — от нее самой.

***

      До Чемпионата России оставалось три недели, и воздух в «Академии» сделался вязким, как смола.       Ника чувствовала это каждой клеткой. Тренировки стали длиннее, лед — жестче, требования Арсения — почти невыполнимыми. Он не повышал голос, но его молчание давило сильнее любых криков. За неделю он сказал ей «неплохо» дважды. Оба раза — после удачных каскадов, которые уже снятся ей в кошмарах. Ни разу — после того, как она оставалась после тренировки, чтобы отточить вращение, или просила Сергея поставить дополнительную хореографию.       «Похвала расслабляет», — повторяла она себе его слова. — «Я не должна расслабляться».       Ее тело не согласно.       Каждое утро она просыпалась с тупой болью в правой лодыжке — та расползалась по ноге, поднималась к колену, если Ника слишком долго стояла на месте. Она перематывала ногу эластичным бинтом так туго, что пальцы немели, и выходила на лед.       Ела она через силу. После того разговора в столовой Арсений не следил за ней открыто — но она чувствовала его взгляд каждый раз, когда подносила вилку ко рту. Ела, чтобы он отстал. Маленькими порциями, без удовольствия, комкая в себе чувство вины за каждый проглоченный кусок.       Антон молчал. Но она видела, как он кладет на ее тарелку лишнюю ложку каши, когда официантка отворачивается. Как ставит перед ней стакан сока, когда она пьет только воду. Он не говорил ни слова — только смотрел тем взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.       «Ты нам нужна, Никуся», — говорил этот взгляд. — «Не смей ломаться».       Она не ломалась. Она просто гнулась, как лед под коньками, — до предела, за которым трещина.       В пятницу, за неделю до отъезда на Чемпионат России в Казань, случилось неожиданное.              Ника сидела в раздевалке после тренировки, стаскивала коньки с онемевших ног. Антон уже ушел в душ — оттуда доносилось его фальшивое пение. Сергей разбирал с Арсением хореографию в другом конце коридора.       В раздевалку зашла женщина.       Ника подняла голову и замерла.       Женщине было под шестьдесят — крашеные в черный волосы уложены в аккуратный пучок, на плечах — мягкий кашемировый платок. Глаза — ярко-голубые, такого же холодного оттенка, как у Арсения. Но в них не было льда. Только тепло и что-то еще — тревога? любопытство? — Здравствуй, — сказала женщина мягко, почти шепотом. — Ты Вероника, да? — Да, — Ника инстинктивно выпрямила спину. — А вы... — Я мать Арсения. Елена Викторовна. — Женщина улыбнулась, и морщинки собрались у уголков глаз. — Мой сын мне о вас рассказывал. Очень много. Я вот решила познакомиться, пока он занят.       Ника растерялась. Арсений рассказывал маме о ней? О них? Ей казалось, что за пределами катка у Попова не существует жизни. Он появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда, оставляя после себя только расписание тренировок и холодный воздух. — Приятно познакомиться, Елена Викторовна, — она встала, забыв, что босиком, и тут же поморщилась — пол был ледяной. — Сиди, сиди, — женщина махнула рукой и присела на скамейку напротив. — Я не надолго. Просто хотела посмотреть на вас. Арсений говорит, что ты очень талантливая. — Он так сказал? — вырвалось у Ники прежде, чем она успела подумать.       Елена Викторовна тихо засмеялась. — Он так не говорит. Но я его знаю. Если он молчит о спортсменке — значит, та его разочаровала. Если он говорит «неплохо»... — она сделала паузу, — значит, он в восторге. Просто не умеет этого показывать.       Ника не нашлась, что ответить. Она сидела, сжимая в руках еще теплые после льда коньки, и чувствовала, как от этой женщины исходит что-то, чего ей так не хватало последние месяцы. Тепло. Забота. Простое, человеческое «как ты?» без скрытого подтекста и требований. — Вы давно не виделись с Арсением Сергеевичем? — спросила она, чтобы нарушить молчание. — Давно, — Елена Викторовна вздохнула. — Он редко приезжает. Говорит, что занят. Я не настаиваю. Он всегда таким был — закрытым. После смерти отца совсем в панцирь ушел. — Она посмотрела на Нику внимательно, изучающе. — Но я вижу, что вы для него важны. Оба. Он просто не знает, как это показать.       Ника опустила глаза. Ей вдруг стало неловко — будто она подсматривает за чужой жизнью, за которой не имеет права наблюдать. — Мы стараемся не подвести его, — тихо сказала она. — Я знаю, — Елена Викторовна положила руку ей на колено — легкое, едва ощутимое прикосновение. — Ты очень худая, Вероника. Я понимаю, что это спорт. Но пожалуйста, береги себя. Для него... для всех.       Ника кивнула, не поднимая глаз. В горле стоял ком. — Я приеду в Казань, — добавила Елена Викторовна, вставая. — Посмотрю, как вы катаетесь. Поддержу. — Она улыбнулась. — И, может быть, заодно увижу, как мой сын улыбнется. Хоть раз.       Она вышла так же тихо, как и вошла.       Ника осталась сидеть на скамейке, сжимая коньки, и чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная слеза.       Она вытерла ее тыльной стороной ладони.       В душной раздевалке пахло хлоркой и чужим теплом.