Ты важна

***

      Три дня в больнице превратились в бесконечность.       Ника лежала на койке, смотрела в белый потолок и считала плитки. Пятнадцать в длину, десять в ширину. Сто пятьдесят белых квадратов, которые она могла расчертить взглядом с закрытыми глазами.       Нога была загипсована — не полностью, а какая-то современная ортезная конструкция, позволяющая снимать на ночь. Врач сказал: «Частичный разрыв связок, хроническое воспаление, сильный отек. Две недели покоя, потом реабилитация». Он сказал это Арсению, но смотрел на Нику с таким укором, будто она лично обидела всех его пациентов за последние десять лет.       Она не извинялась.       Она выиграла серебро Чемпионата России. Третье место в короткой, второе в произвольной — Сазонова все-таки взяла золото, но Ника обошла всех остальных. Путевка на Чемпионат Европы у нее в кармане. Травма? Подумаешь. Заживет.       Так она говорила себе днем.       Ночью, когда боль становилась невыносимой, она плакала в подушку, чтобы медсестры не слышали.       На третий день в палату ворвался Антон. — Никуся! — заорал он с порога, разбрасывая пакеты. — Ты живая! А то я думал, ты там того... — он провел ребром ладони по горлу. — Антон, ты идиот, — Ника не сдержала улыбки. — Сам знаю. — Он плюхнулся на стул, вывалил содержимое пакетов на тумбочку. — Тут бабушка твоя передала. Сушки, варенье, какие-то травы от давления... — он наморщил лоб. — И носки шерстяные. Для тебя, говорит, ноги должны быть в тепле.       Ника взяла пакет с сушками, прижала к груди. Запах дома, запах детства, запах бабушкиных рук. Глаза защипало. — Ты чего? — Антон напрягся. — Болит? — Нет, — она шмыгнула носом. — Радостно. — О, ну тогда ладно. — Он поерзал на стуле. — Слушай, а Попов какой-то странный стал. Он тут каждый день торчит. У твоей палаты. Сидит в коридоре, в телефон тыкает. Я спросил, чего он не заходит, а он сказал «не мешай, Шастун». И глазом так сверкнул — я аж описался.       Ника промолчала. Она знала, что Арсений приходит. Медсестры говорили — «ваш тренер приходил ночью, справлялся, как вы». Она делала вид, что не придает этому значения. Но внутри что-то екало каждый раз. — Ладно, — Антон встал, хлопнул ее по плечу. — Мне на тренировку. Попов сказал, что если я сегодня не сделаю четверной сальхов, он меня... ну, в общем, сделает мне больно. Выздоравливай, Вероничка.              Он ушел, и палата снова погрузилась в тишину.       Ника взяла телефон. Написала бабушке: «Сушки получила, ба. Спасибо. Скоро приеду».       Через минуту пришел ответ: «Поправляйся, внученька. Я за тебя молюсь. И тренеру твоему спасибо передай — звонил мне, спрашивал, как твое здоровье было до травмы. Хороший человек, хоть и суровый».       Ника замерла. Арсений звонил ее бабушке?       Она убрала телефон, отвернулась к стене. В груди разливалось что-то теплое и пугающее одновременно.       День седьмой       В палату вошла Елена Викторовна. — Можно? — спросила она, чуть приоткрыв дверь. — Да, конечно, — Ника попыталась сесть ровнее, но нога не давала нормально двигаться. — Здравствуйте. — Здравствуй, милая. — Елена Викторовна поставила на тумбочку пакет с фруктами, села на стул. — Я принесла тебе мандаринов. Арсений говорит, ты их любишь.       Ника удивилась. Она никогда не говорила Арсению о мандаринах. — Спасибо, — только и смогла выдохнуть она. — Как ты себя чувствуешь? — голос мамы Арсения был мягким, в нем не было ни капли той требовательности, к которой Ника привыкла. — Не болит? — Терпимо. — Арсений мне все рассказал, — Елена Викторовна вздохнула. — Про ногу. Про то, что ты скрывала. Про еду. — Она посмотрела на Нику долгим, изучающим взглядом. — Ты очень сильно себя не жалеешь, Вероника. Это хорошо для спорта. И очень плохо для жизни.       Ника опустила глаза. Ей было стыдно — не перед Арсением, не перед врачом, а перед этой пожилой женщиной с добрыми глазами, которая смотрела на нее так, как, наверное, смотрела бы ее собственная мама, если бы была жива. — Я просто хочу быть лучшей, — тихо сказала Ника. — Лучшей для кого? Для судей? Для зрителей? — Елена Викторовна покачала головой. — Или для него?       Ника подняла глаза, но ничего не сказала. — Я не слепая, милая, — улыбнулась Елена Викторовна. — Я вижу, как он на тебя смотрит. И как ты — на него. Только вы оба такие упрямые, что скорее умрете, чем признаете. — Между нами ничего нет, — быстро сказала Ника. — Он мой тренер. — Тренер не сидит ночами в коридоре больницы, Вероника. — Елена Викторовна взяла ее за руку — тепло, сухой ладонью, пахнущей пирогами и старыми духами. — Тренер не звонит маме своей спортсменки, чтобы спросить, какие у нее любимые сушки. Тренер не смотрит на свою ученицу так, будто она — единственное, что у него есть в этом мире.       Ника сглотнула ком в горле. — Я не знаю, что вы имеете в виду, — прошептала она. — Конечно, не знаешь. — Елена Викторовна погладила ее по руке. — Ты слишком молода, чтобы понимать такие вещи. Но я тебе скажу. Он боится. Боится признаться себе, что чувствует. И боится, что если признается — это тебе навредит. Потому что он тренер, а ты спортсменка, и у вас есть цели, правила, границы. — Но... — Ника запнулась. — А если я тоже?       Она не договорила. Слишком страшно. Слишком лично.       Елена Викторовна улыбнулась. — Если ты тоже — тогда тем более не торопитесь. Всему свое время. — Она встала, поправила платок на плечах. — Я завтра приду еще. Можно? — Да, — выдохнула Ника. — Конечно.       У двери Елена Викторовна обернулась: — Он будет здесь с минуты на минуту. Ты уж не будь с ним слишком строгой. Он не умеет говорить красиво. Но он умеет чувствовать. Глубже, чем многие.       Она вышла.       Ника осталась одна, сжимая в руке мандарин.       Арсений вошел через десять минут.       В черной толстовке, с кругами под глазами, неухоженный — она никогда не видела его таким. Волосы торчат в разные стороны, будто он спал в одежде. — Выглядишь лучше, — сказал он вместо приветствия. — Врач сказал, что заживление идет нормально. Через неделю начнешь ходить. — Арсений Сергеевич, — Ника отложила мандарин. — Сядьте, пожалуйста.       Он сел на стул — не на край, как обычно, готовый сорваться в любую секунду, а нормально, всем телом. Откинулся на спинку, провел рукой по лицу. — Вы звонили моей бабушке, — сказала Ника.       Он замер. Потом медленно кивнул. — Хотел узнать твою историю. Как ты росла. Было ли что-то... кроме травмы. — И что она вам сказала? — Что ты самый упрямый ребенок на свете. Что в шесть лет ты упала с коньков, разбила нос в кровь и потребовала продолжать тренировку, потому что «я должна научиться». — Губы Арсения дрогнули — кажется, в подобии улыбки. — Что твои родители погибли, когда тебе было двенадцать, и ты не плакала на похоронах. Сказала бабушке: «Я теперь за старшую. Не плачь, ба, я справлюсь».       Ника отвернулась к стене. Она не хотела вспоминать это. День, когда черная машина остановилась у дома. Чужой дядя в форме, который мял в руках фуражку и не знал, как сказать двенадцатилетней девочке, что мамы и папы больше нет. — Я справилась, — сказала она глухо. — Ты справилась не потому, что ты сильная. Ты справилась, потому что у тебя не было выбора.       Она повернулась к нему. В его глазах — не лед. Серая вода, в которой тонут все его защиты. — Почему вы это сделали? Позвонили ей? — спросила она. — Потому что я хочу тебя понять, — ответил он, глядя прямо. — Я не умею быть мягким, Прохорова. Я не умею говорить теплые слова. Я могу только требовать и добиваться. Но я хочу, чтобы ты была в порядке. Не как спортсменка. Как человек. — Почему? — тихо спросила она, хотя уже знала ответ. Или догадывалась. — Потому что... — он замолчал, сжал челюсти. — Потому что ты важна.       Он не сказал «ты мне важна». Но Ника услышала. — Арсений Сергеевич, — она протянула руку — ту, что не была прикована к капельнице. Ладонью вверх, приглашая.       Он смотрел на ее руку секунду. Две. Потом медленно, будто преодолевая себя, взял ее. Ладонь у него была горячей, сухой, с мозолями от коньков. — Не делай так больше, — сказал он. — Пожалуйста. — Не буду, — соврала она.       Он знал, что врет. Она знала, что он знает. Но руку не убрал.       Так они и сидели — тренер и ученица, мужчина и девушка, два человека, разделенных правилами и возрастом, но соединенных чем-то большим, чем лед и прыжки.       В палату заглянула медсестра, кашлянула: — Простите, посещения закончены.       Арсений резко отпустил ее руку, встал. — Завтра приду, — бросил он. — Восстанавливайся.       И вышел, не оборачиваясь.       Ника смотрела на дверь, которая закрылась за ним. Потом перевела взгляд на свою руку. Она прижала руку к груди, туда, где колотилось сердце. — Глупая, — прошептала она себе. — Ты влюбляешься в ледяного человека.       Но лед, кажется, начинал таять.