До Европы еще пахать и пахать

***

      Он сидел в свеём кабинете и смотрел на пустой лед.       За окном «Академии» темнело, фонари зажигались один за другим, отбрасывая оранжевые блики на замерзшую поверхность катка. Скоро здесь снова будут тренировки — Антон отрабатывает четверной сальхов, Сергей ставит новую хореографию, а Ника... Ника пока в больнице. Или уже дома? Он потерял счет дням.       Четыре дня прошло с момента, как он держал ее за руку. Четыре дня он прокручивал в голове этот момент: ее ладонь в своей, ее взгляд, полный вопроса, на который он не знал ответа.       «Ты важна».       Сказал. Как идиот. Что она подумала? Наверное, что он заботится о ней как тренер. Что он просто хороший специалист, который не хочет потерять талантливую спортсменку.       А что, если она поняла правильно?       Он сжал переносицу, зажмурился.       В дверь постучали. — Войдите.       Это была мама. Она вошла тихо, села напротив, положила на стол пакет с пирожками. — Ты не ел сегодня, — сказала она. — Откуда ты знаешь? — Я твоя мать. Я все знаю.       Он не ответил. — Как она? — спросила Елена Викторовна. — Выписывают завтра. Домашний режим, потом реабилитация на легких нагрузках. К Чемпионату Европы должна восстановиться. — Я не о ноге, Арсений. Я о душе.       Он поднял на нее глаза. Мама смотрела мягко, но настойчиво — она умела задавать вопросы, на которые невозможно было ответить ложью. — Она в порядке, — сказал он. — Насколько это возможно. — А ты? Ты в порядке? — Я тренер. Я всегда в порядке. — Ты мой сын. Ты имеешь право не быть в порядке.       Он откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Потолок был белым, без трещин — ремонт делали год назад. Но сейчас он видел не его, а больничную палату, белую койку, тонкую руку с капельницей и лицо Ники — бледное, испуганное, но упрямое. — Я чуть не потерял ее, мам, — сказал он тихо. — Она каталась на разорванных связках. Я знал, что нога болит. Знал. Но не настоял на лечении. Думал, она справится. Думал, что это закаляет характер. — Ты не мог знать, что все настолько серьезно. — Мог. — Он ударил кулаком по столу — не сильно, но мама вздрогнула. — Я тренер. Я обязан знать. Я должен был снять ее с соревнований. Запретить прыгать. Посадить на скамейку. Но я не сделал этого, потому что... — он запнулся. — Потому что? — Потому что боялся, что она меня возненавидит. Боялся, что она уйдет к другому тренеру. Боялся, что... — он не договорил.       Что останется один. Без нее.       Мама молчала. Она всегда умела молчать так, что это было красноречивее любых слов. — Ты любишь ее, Арсений, — сказала она наконец. Не вопрос. Утверждение.       Он не ответил. — Это не запрещено, сынок. Она тебе не ученица в том смысле, который запрещен законом. Вы оба взрослые. Ты не пользуешься положением. Ты ее не принуждаешь. Если есть чувства — они есть. С этим ничего не поделать. — Я ее тренер, — глухо повторил он, будто это было заклинание. — И что? Ты первый тренер в истории, который влюбился в свою спортсменку? Или она первая спортсменка, которая влюбилась в тренера?       Он поднял голову. — С чего ты взяла, что она... — он не смог договорить. — С того, как она на тебя смотрит, Арсений. Даже из больничной койки. Даже через силу. — Мама встала, обошла стол и положила руки ему на плечи. — Ты заслуживаешь счастья. Она заслуживает быть любимой. Если вы сможете совместить это с работой — почему нет?       Он молчал. — Подумай, — сказала мама. — Не сейчас. После Европы. После Олимпиады. Не торопи события. Но и не беги от них.       Она поцеловала его в макушку и вышла.       Арсений остался сидеть, глядя на пустой лед.       За окном шел снег.

***

      Через две недели она впервые вышла на лед.       Хромала. Опиралась на высокий борт, как старуха на палку. Нога болела, но уже не так, как раньше — тупо, ноюще, привычно. Врач разрешил легкие пробежки и отработку шагов без прыжков.       Арсений стоял у бортика. Сегодня он был в серой толстовке — впервые не в черной. Ника заметила это сразу. И то, что он подстригся. И что выглядит отдохнувшим. И что смотрит на нее не как обычно — холодно и требовательно, а... иначе. — Медленно, — сказал он. — Никаких прыжков. Только скольжение и вращения. — Я знаю, — ответила она, делая первый круг.       Лед был холодным, твердым, непривычным после долгого перерыва. Нога слушалась плохо, но Ника поймала себя на том, что улыбается. Она скучала по этому чувству — полета, скорости, свободы.       Антон тренировался в другом конце катка, отрабатывая дорожку шагов с Сергеем. Увидел ее, поднял большой палец. — Никуся, ты звезда! — крикнул он. — Не упади только! — Сам не упади, громила! — крикнула в ответ.       Она сделала еще один круг, потом еще. Арсений молчал. Только следил взглядом — за каждым движением, за каждым наклоном. — Хватит, — сказал он через двадцать минут. — Снимай коньки. Завтра продолжим. — Я могу еще, — возразила Ника. — Я сказал — хватит.       Она вздохнула, но послушалась. Сняла коньки, надела кроссовки. Нога тут же заныла — без жесткой фиксации боль возвращалась быстрее.       Арсений подошел ближе. — Как нога? — спросил он. — Нормально. — Не ври. — Получше, чем была, — призналась она.       Он кивнул, помолчал. Потом сказал: — Ты хорошо восстановилась. Быстрее, чем я ожидал.       Она ждала. Может быть, сейчас? Может быть, он скажет «молодец»? — Но до Европы еще работать и работать, — добавил он, и все надежды рухнули. — Через месяц контрольные прокаты. К ним ты должна прыгать четверные. — Я буду готова, — сказала она. — Знаю, — ответил он.       И ушел, не оглядываясь.       Ника смотрела ему вслед. Внутри все кипело — от обиды, от непонятного разочарования. Чего она ждала? Он всегда таким был. «Неплохо» — максимум похвалы. «Молодец» — это из другой вселенной.       Антон подъехал на коньках, остановился рядом. — Что, опять молча ушел? — спросил он. — Как всегда. — Слушай, Никусь, — Антон замялся. — Я, может, лезу не в свое дело, но... ты на него так смотришь. Ну, когда он не видит.       Она замерла. — Как? — спросила тихо. — Как на что-то очень важное. — Антон пожал плечами. — Я просто предупреждаю. Он не простой мужик. И тренер твой. Будь осторожна. — Тошка, между нами ничего нет. — Я знаю, что нет, — он вздохнул. — Но будет. Я тебя знаю.       И укатил обратно к Сергею.       Ника осталась сидеть на скамейке, сжимая в руках коньки.       «Будет».       Она не знала, хочет ли этого. Или уже давно хочет, но боится признаться.       Она достала телефон. Бабушка прислала фото — пирог с яблоками, только что из духовки. Подпись: «Жду тебя, внученька. Скоро приедешь?»       «Скоро, ба», — написала она. — «Как только закончится сезон».       Она убрала телефон, встала.       Завтра — снова на лед. Завтра — снова его холодный взгляд. Завтра — снова «неплохо».       Но внутри, в самом глубоком месте, где она прятала все свои страхи и надежды, теплилась маленькая, глупая мысль:       «А что, если однажды он скажет что-то большее?»