Два месяца

***

      Они вернулись в Питер на следующий день после церемонии.       В самолете Ника спала, уронив голову ему на плечо. Он не шевелился два с половиной часа, боясь разбудить. Антон сидел через проход, играл в телефон, иногда бросал на них странные взгляды, но молчал. Что он мог сказать? Тренер и ученица сидят слишком близко? Да. Но никто не нарушал правил. Пока.       В Пулково их встречал Сергей. Он обнял Нику, хлопнул Антона по спине и многозначительно посмотрел на Арсения. — Поздравляю с серебром, — сказал хореограф. — Но это только начало. — Я знаю, — ответил Арсений.       Машина ждала у выхода. Они погрузили вещи, расселись — Сергей за руль, Антон на переднее сиденье, Ника и Арсений на заднее. Она снова уснула почти сразу, свернувшись клубочком у окна. Арсений смотрел на ее профиль — острые скулы, длинные ресницы, родинка на шее, которую она всегда прятала под волосами.       «Ты красивая», — подумал он. Вслух не сказал.       В «Академии» их ждал сюрприз. На дверях катка висел плакат: «Поздравляем с серебром Европы!» — криво нарисованный, с сердечками и блестками. Работа тети Зины и младших фигуристов.       Ника увидела и расплакалась. — Никуся, ты чего? — испугался Антон. — От счастья, — всхлипнула она. — Просто от счастья.       Арсений стоял в стороне и смотрел, как ее обнимают, хлопают по плечу, тащат в столовую пить чай с тортом. Он не пошел с ними. Он пошел в кабинет, сел за стол и открыл чистый лист в планшете.       «Подготовка к Олимпиаде. Два месяца. План.»       Он писал пункты: прыжки, хореография, ОФП, режим, питание, контроль веса. Все как обычно. Все по делу.       Но в конце списка он добавил строчку, которую потом стер:       «Скажи ей, что ты ее любишь. После того, как она победит».       Черт. Он зачеркнул ее, стер начисто.       Но мысль осталась.       Следующие шесть недель тренировки были жесткие. Даже нет, жестокие.       Две ледовые в день, хореография, ОФП, растяжка, бег. Ника выкладывалась на сто десять процентов, и Арсению приходилось ее сдерживать — она готова была тренироваться до потери пульса, до того, как нога снова откажет. — Хватит, — сказал он однажды, когда она в пятый раз прыгнула четверной тулуп после того, как отбила колено. — Ты себя не жалеешь. — А зачем? — ответила она, тяжело дыша. — Олимпиада не жалеет никого.       Он промолчал. Потому что был согласен.       Но после тренировки он поймал ее в коридоре. — Ника, — сказал он, и это имя снова сорвалось с языка само собой. — Я не хочу, чтобы ты приезжала на Олимпиаду с травмой. Ты поняла? — Поняла, — она посмотрела на него устало, но с вызовом. — Но и без медали я оттуда не уеду. — И не уедешь, — он шагнул ближе, почти касаясь ее плеча рукой. — Потому что я с тобой.       Она замерла. Он — тоже. — Что это значит, Арсений Сергеевич? — спросила она шепотом. — То, что ты думаешь, — ответил он. — Иди отдыхай.       Она ушла. А он остался стоять в пустом коридоре, сжимая кулаки, и проклинал себя за то, что не может быть просто тренером.       За месяц до Олимпиады случилось то, чего он боялся.       Ника упала на тренировке. Неудачно — вылетела с тройного акселя, приземлилась на копчик, отбила копчик, ударилась затылком. Больно, но не смертельно. Но пока она лежала на льду, он чувствовал, как сердце уходит в пятки. — Ника! — он выбежал на лед, присел рядом. — Где болит? Голова? Шея? — Все нормально, — она села, потрогала затылок. — Нормально, Арсений Сергеевич. Не кричите. — Я не кричу, — сказал он, хотя только что кричал.       Он помог ей встать, не отпуская за талию. Она была легкой — слишком легкой, даже для фигуристки. Он чувствовал ребра под тонкой тканью кофты. — Ты похудела, — сказал он. — Я в норме, — ответила она, отстраняясь. — Взвешивание в среду, вы сами все увидите.       Он увидел. 50,3. Ниже нормы. Снова. — Ника, — сказал он после взвешивания, когда Антон ушел в душ. — Ты не ешь. — Ем, — ответила она, не глядя ему в глаза. — Врешь.       Она подняла голову, и в ее зеленых глазах стояли слезы. — Арсений Сергеевич, я не могу. Я не могу есть, когда внутри все сжимается от страха. Я не могу спать, потому что мне снится, что я падаю. Я не могу думать ни о чем, кроме Олимпиады. И если я начну есть нормально, я наберу вес, потеряю прыжки и... — она замолчала, сжимая губы.       Он подошел, взял ее за плечи. Посмотрел в глаза. — Если ты не будешь есть, ты сойдешь с дистанции. Не на Олимпиаде — раньше. Твое тело не железное. Даже твое. — Я знаю, — прошептала она. — Тогда пообещай мне. — Он сжал ее плечи чуть сильнее. — Пообещай, что будешь есть. Хотя бы три раза в день. Для меня.       Она смотрела на него долго. Так долго, что он почти забыл, как дышать. — Обещаю, — сказала она наконец. — Для вас.       Он отпустил ее, отошел на шаг. — Иди. Завтра рано вставать.       Она ушла.       А он остался стоять в пустом зале, чувствуя, как дрожат руки.