Будьте с собой честны

***

      Все следующие дни до олимпиады превратилось в один день сурка.       Ника вставала в шесть, завтракала — через силу, но честно, как обещала. В семь тридцать была на льду. В десять — завтрак второй, потом хореография. В час — обед. В два — снова лед. В пять — ОФП, растяжка. В семь — ужин. В девять — отбой.       День за днем, неделя за неделей.       Арсений был рядом всегда. На льду, у бортика, с секундомером и планшетом. В зале хореографии, где он сидел в углу и молча смотрел, как Сергей ставил новые связки. В столовой — он появлялся будто из ниоткуда, садился напротив, проверял, ест ли она. — Сегодня ты съела только половину, — сказал он однажды. — Я наелась. — Ты наелась на треть. Ешь дальше. — Арсений Сергеевич... — Ника. — Он посмотрел на нее тем взглядом, от которого у нее внутри все переворачивалось. — Пожалуйста.       Она доела.       Это «пожалуйста» действовало на нее сильнее любых приказов.       Антон стал тише. Он почти не шутил, не называл ее «Никуся» при Арсении — чувствовал, что тренеру это неприятно. Иногда они оставались вдвоем в раздевалке, и Антон говорил: — Ты в порядке? — Да, — отвечала Ника. — Ты все еще любишь его.       Она молчала. Не могла соврать лучшему другу. — Дура, — вздыхал Антон. — Он же твой тренер. — Я знаю, — шептала она. — И он старше. — Знаю. — И он холодный, как лед. — Знаю, Тошка. — Она поднимала голову, смотрела на друга. — Я все знаю. Но ничего не могу с собой поделать.       Антон обнимал ее — молча, крепко, по-братски. И тихо говорил: — Тогда после Олимпиады. Хорошо? Не сейчас. Вы оба с ума сойдете, если начнете сейчас. — После Олимпиады, — соглашалась она.       И возвращалась на лед.       За две недели до отъезда случилось то, что Ника не могла забыть.       Она осталась после тренировки — отрабатывала вращение, которое никак не давалось. Арсений ждал внизу, у бортика. Обычно он уходил сразу, но сегодня задержался.       Ника сделала вращение, сбилась, выругалась сквозь зубы. — Не торопись, — сказал он снизу. — Чувствуй центр.       Она попробовала еще раз. Лучше, но не идеально.       Спустилась, села на скамейку, стащила коньки. Нога гудела — не сильно, но привычно. Она начала перематывать лодыжку эластичным бинтом.       Арсений подошел, сел рядом. — Дай, — сказал он. — Что? — Бинт. Дай, я помогу.       Она протянула. Он взял ее ногу в руки — осторожно, как драгоценность. Начал бинтовать — профессионально, туго, но не больно. Каждое движение — точное, продуманное.       Ника смотрела на его руки. Длинные пальцы, мелкие родинки на запястьях — россыпь, которую она раньше не замечала. Он был так близко. Она чувствовала его дыхание, запах кофе и мяты. — Готово, — сказал он, закрепив бинт. — Не перетягивай слишком сильно. Кровообращение важно. — Спасибо, — выдохнула она.       Он поднял голову. Их разделяло несколько сантиметров. Она видела каждую ресницу, каждую родинку на его лице, голубую радужку, в которой отражалась она — маленькая, растерянная... влюбленная. — Ника, — сказал он тихо. — Арсений Сергеевич.       Он протянул руку — медленно, будто боясь спугнуть — и заправил выбившуюся прядь волос за ухо. Пальцы задержались на секунду, скользнули по щеке. — Волосы мешают, — сказал он, убирая руку. — Собери пучок туже.       Она кивнула, не в силах говорить.       Он встал, отошел. — Завтра рано вставать. — Спокойной ночи, Арсений Сергеевич. — Спокойной ночи, Ника.       Он ушел.       Она сидела на скамейке, прижимая ладонь к щеке — там, где он только что касался. Щека горела. Сердце колотилось.       «После Олимпиады», — повторила она про себя. — «После Олимпиады».

***

      Олимпийская деревня встретила их суетой и холодом.       Главная арена блестела новизной — лед еще не обкатали, но воздух уже пах соревнованиями. Арсений ненавидел этот запах. Он означал, что расслабляться нельзя. Ошибки не простят.       Они заселились, распаковали вещи. Ника и Антон получили соседние номера — Арсений настоял, чтобы они были рядом. Сам он был этажом выше, но спускался каждый час — проверить, все ли в порядке. — Вы меня душите, — сказала Ника на второй день. — Это моя работа, — ответил он. — Ваша работа — тренировать, а не следить, как я дышу. — Сейчас — да, — он шагнул ближе. — А если ты перестанешь дышать, кто пойдет на Олимпиаду?       Она закатила глаза, но улыбнулась.       За три дня до старта приехала мама. Елена Викторовна поселилась в гостинице рядом с деревней и каждый день приходила на тренировки. — Ты хорошо выглядишь, — сказала она Нике. — Спокойная. Собранная. — Я не спокойная, — призналась Ника. — Я просто научилась это скрывать. — Как и мой сын, — улыбнулась Елена Викторовна. — Вы два сапога пара.       Ника покраснела. Арсений сделал вид, что не слышал.       Вечер перед короткой программой. Все в номерах — Антон спит, Сергей готовит музыку, мама ушла в гостиницу. Арсений сидел у себя, смотрел на планшет, но не видел ни одной цифры. Мысли были внизу, в номере 217.       Она там. Одна. Наверное, не спит. Наверное, боится.       Он встал, вышел в коридор. Спустился на один этаж. Подошел к ее двери. Остановился.       «Не делай этого», — сказал внутренний голос. — «Ты тренер. Сохрани дистанцию».       Он поднял руку.       Постучал.       Тишина. Потом шарканье шагов, щелчок замка.       Дверь открылась. Ника стояла на пороге — в пижаме, босиком, волосы распущены, зеленые глаза огромные, испуганные. — Арсений Сергеевич? Что случилось? — Ничего не случилось, — сказал он. — Можно войти?       Она отступила на шаг, пропуская.       Номер был маленьким — кровать, стол, окно. На столе — открытый ноутбук с видео ее прокатов, на кровати — телефон рядом с подушкой. Она готовилась. Конечно, готовилась. Она всегда готовилась. — Выпила успокоительное? — спросил он. — Нет. Доктор сказал, что нельзя — снижает реакцию. — Правильно.       Он стоял посреди комнаты и не знал, что делать дальше. Зачем он пришел? Что хотел сказать? Все слова, которые он готовил неделями, вдруг рассыпались, как карточный домик. — Арсений Сергеевич, — тихо сказала Ника. — Вы дрожите.       Он посмотрел на свои руки. Действительно — мелкая дрожь. Не от холода. — Я не должен был приходить, — сказал он, делая шаг к двери. — Останьтесь, — она сказала это так, что он замер.       Она подошла — сама. Сделала два шага, оказалась вплотную. Подняла голову, глядя ему в глаза. — Я боюсь, — прошептала она. — Завтра. Я боюсь, что упаду. Что подведу вас. Что...       Он не дал ей договорить.       Он обнял ее.       Резко, будто бросаясь в холодную воду. Но мягко — так мягко, как только мог. Прижал к себе, уткнулся носом в ее макушку, вдохнул запах ее волос — яблоки и лед.       Она замерла на секунду. Потом ее руки поднялись, робко обвили его талию, прижались. Она вся дрожала — мелкой, нервной дрожью. — Все будет хорошо, — сказал он в ее волосы. — Ты готова. Я тебя подготовил. — А если нет? — спросила она в его грудь. — Если нет — значит, нет. Это не конец света. — Для меня конец. — Для тебя — нет, — он отстранился чуть-чуть, взял ее лицо в ладони. Смотрел в глаза, которые блестели от слез. — Ты не железная, Ника. Ты можешь ошибаться. Можешь падать. Главное — вставать. Ты всегда встаешь. Я видел.       Она кивнула, сглатывая слезы.       Он снова прижал ее к себе. Долго. Очень долго. Не отпускал, пока не почувствовал, как ее дыхание выравнивается, а пальцы перестанут вцепляться в его толстовку с такой отчаянной силой. — Арсений Сергеевич, — прошептала она. — М? — Побудьте со мной. Еще немного. — Буду, — ответил он. — Я всегда буду.       Они стояли в маленьком номере олимпийской деревни, обнявшись, под светом тусклой лампы. Без правил. Без границ. Без страха.       Потом он отстранился, взял ее за плечи. — Послушай меня, — сказал он. — Завтра ты выйдешь на лед. Ты сделаешь все, что можешь. А можешь ты все. Я знаю. Ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна. Я буду там. У бортика. Всегда.       Она смотрела на него — доверчиво, открыто, как смотрят только на самого близкого человека. — Что бы ни случилось, — продолжил он. — Твоя ценность не в медалях. Ты уже победила. Просто тем, что дошла до этого льда. Тем, что не сдалась. Тем, что осталась собой, даже когда было больно. Запомни это. — Запомню, — прошептала она. — А теперь спи, — он отпустил ее. — Завтра трудный день.       Она кивнула, вернулась к кровати, забралась под одеяло. Он подошел, поправил одеяло — как когда-то, наверное, делал отец. Или как делают любящие люди. — Арсений Сергеевич, — позвала она, когда он уже взялся за дверь. — М? — Вы же... вы будете с собой честны? После?       Он помолчал, опустив голову. — Постараюсь, — ответил он. — Спокойной ночи, Ника. — Спокойной ночи, Арсений.       Он вышел в коридор. Прислонился лбом к холодной стене.       Сердце колотилось. Горели ладони — там, где он касался ее лица. Он закрыл глаза и позволил себе одну минуту слабости.       Завтра — Олимпиада.       Послезавтра — честность.       А сегодня — он просто мужчина, который боится потерять ту, кого любит.