Пролог.

***

— Мить, ну куда я без тебя? Куда? Вдруг тетка твоя меня не примет? Чужачка же я ей. Даром что жена твоя. — Галка, вот ты ж дуреха. Какая ж ты чужачка? Ты ж жена моя. Тю, глупости говорить. Давай, собери чемодан по минимуму, надевай ботинки и вперед. У меня увольнительная до вечера. Я должен успеть тебя отправить. Мне на учениях спокойнее будет, что ты у тетки моей, а не одна в общаге. Вот вернусь с границы, похлопочу, чтоб нам уже семейное общежитие дали. А пока в Барановичах побудешь. Тётке в огороде подсобишь. Старенькая она уже, видит плохо. Вон пишет, что по слабости зрения вместе с сорняками и морковку повыдергала. — Но как только вернёшься... вот сразу-сразу извести. Я и минутки не проживу в разлуке, зная, что ты уже вернулся. Вместо ответа Митя притянул жену к себе и впился в ее губы долгим поцелуем. Из этой сладкой минуты ее вырвала лагерная сирена. Четыре часа утра или ещё ночи. Какая разница? Нужно подниматься на построение и, получив распределение в рабочую команду, идти расчищать дороги или махать тяпкой в огороде. В этот раз повезло, ее взяли в огородную команду. Работа на земле считалась более легкой. От однообразной работы ее мысли снова унеслись в прошлое. Война застала ее в Барановичах. Город заняли немецкие части, и стало ясно, что бежать не получится. Да и некуда. Минск, где они с Митькой планировали свое семейное будущее, был также оккупирован. Родни у нее, девочки из полтавского детдома, не было. Так и остались они вдвоем с почти ослепшей Алевтиной Борисовной, Митькиной теткой. В первую зиму с трудом, но обошлись тем, что уродилось на огороде, и теткиными вареньями, которые в изобилии стояли в погребе. На второй год Галка с трудом раздобыла картошку на посев. Правда, урожай вышел худой. То ли земля была неподходящая, то ли Галка не слишком понимала в огородной науке. Яблоки, правда, уродились на славу. Но сахара было не достать. Оттого даже на рынке их было ни на что не выменять и уж тем более не продать. Как пришла зима, пришлось нести на рынок вещи. Сначала не слишком нужные в войну напольные часы, два половика, коврик-гобелен с оленем. К середине зимы пришлось продать единственную драгоценность — Галкинo обручальное кольцо. За ним пошли теткины серьги с красным камушком, о существовании которых Галка и не знала. И по которым после она все сокрушалась и пилила Галку за то, что не хочет пойти в услужение немцам, да хотя бы белье стирать да чинить. Галка бы, может, и пошла. Но боялась. Слышала, что немцы дотошно документы проверяют. А она ж не местная, из Минска. Жена красного командира. Мало ли. К середине апреля стало совсем невыносимо. В доме не осталось ничего. Тогда Галка решила снести на рынок свое зимнее пальто. Зима уже позади. Обойдется пока шалью, а до следующей зимы еще дожить надо. Именно в тот день она попала в немецкую облаву, а потом и в лагерь.

***

Лагерь 14/В был создан на территории бывшего детдома, в паре километров от Барановичей. Создан в основном как пункт сбора крови для нужд фронта. Гауптштурмфюрер Якоб Энгель предпочел бы, чтоб этим детдомом все и ограничилось. Возможно, тогда его исследования шли бы быстрее, и он бы наверняка придумал ту самую «сухую плазму», которая бы спасла жизнь не одному немецкому солдату. Но умники из хозяйственного управления лагерей давно уже все просчитали. Решили, что лагерь в нынешних условиях должен быть на самообеспечении. А для этого ему нужна администрация в лице усталого коменданта гауптштурмфюрера Мартина Германа. Ничем не выдающегося фронтовика, которому на фронте оторвало левую кисть и которого то ли за ранение, то ли за выдающийся партийный стаж отправили сюда комендантом. К нему прилагалось полторы сотни диких славянских баб, согнанных из окрестных деревень в ходе облав и карательных акций. Охрана состояла из немцев, по виду таких же потрёпанных жизнью вояк, как Герман. Местные вспомогательные части в лагерь не допускались с тех пор, как сюда приехали оберштурмфюрер Франц Кудль, занимавшийся проблемами женской стерилизации на восточных территориях, и оберштурмбаннфюрер Алоиз Бах. Последний был выше всех по званию в лагере, но репутацию имел дурную. Занимался и весьма безуспешно полевой хирургией, а конкретно осколочными ранениями в брюшную полость. Ходили слухи, что его опыты были столь неудачны, а смертность среди заключенных, которых, собственно, никто не берег, настолько чудовищной даже в рамках крупного лагеря в Польше, что его предпочли перевести сюда, подальше от глаз крупного начальства. Таким был лагерь 14/В, в котором Якоб Энгель был вынужден работать и делать свою научную карьеру, которая, по его мнению, к его тридцати восьми весьма застопорилась.

***

Дети снова орали и жались по углам. Будь проклята эта дура, которая решилась повеситься после того, как пара солдат решила с ней позабавиться после вечернего аппеля. Теперь он вынужден сам приводить детей, пока не найдет кого-то толкового вместо этой. И почему эти маленькие дикари его так боятся? Он никогда не орал на них, не поднимал руку. Всегда в чистом халате. Что, черт побери, их так пугало? Даже заборы крови брал по нижней границе разрешенной нормы, и большинство уходило после процедуры на своих ногах, а после ужина еще получали двойную порцию хлеба. Но нет, несмотря на все это, при его появлении дети начинали выть и забивались под кровати. Хватит, сегодня же он найдет новую санитарку. И поселит ее тут, в детском блоке на территории ревира, во избежание разного рода ситуаций, после которых они кончают с собой. С этой мыслью Энгель поднялся с кровати и спустя двадцать минут, чисто выбритый, в накинутом на плечи белоснежном халате появился на аппеле. Десять рядов, по пятнадцать женщин в каждом. Он обошел восемь. Кое-как одетые, грязные женщины смотрели исподлобья. Якоб поймал себя на закипающем раздражении. Все они слишком грязны, чтоб быть допущенными работать в больнице. Что же делать? Этот тупица Герман никогда не согласится на то, чтоб Энгель нашел вольнонаемную в городе. Он поморщился, представив, что снова будет выволакивать брыкающихся детей из-под кроватей. Но и поступиться собственными принципами гигиены он не мог. Девятый ряд. Молодая женщина. Голова повязана светло-голубым платком. То, что женщины были одеты кто во что, а не в стандартную униформу, неимоверно раздражало. Но этот платок. Уж слишком чистый. — Как давно ты в лагере? — обратился к «голубому платку» Энгель. Галка вздрогнула, она не ожидала, что этот немец с серебряным черепом на фуражке и белоснежным халатом на плечах говорит по-русски. — Второй месяц к концу подходит, — тихо ответила она. Он дотронулся до платка — влажный. Неужели стирает? — Покажи свои руки! Галка вытянула их вперед. Красные, обветренные, в незаживших мозолях. Но Энгеля поразили ногти, коротко подстриженные. Без траурной каемки. Маленькие ножнички из швейного набора, найденные ей под старым соломенным матрасом. Наверняка остались от той, кто был тут до нее. Их никто не искал и не просил. И Галка решила, что теперь они ее. Каждую пятницу, вместо того чтоб с тяжким стоном, как ее товарки, упасть на нары и забыться сном на несколько коротких часов, она тихонько пробиралась на кухню, выгребала немного золы из остывшей печи и устраивала стирку, а потом подстригала размягшие в воде ногти теми самыми ножницами. Сушить все приходилось на себе. Благо в июне это было нетрудно. Из кармана халата Энгель вынул небольшую записную книжку и карандаш. — Имя и фамилия? — Гриневич, Галина Гриневич. — Вы назначаетесь ответственной в детский блок. Отнесите эту записку в администрацию, а затем незамедлительно являйтесь в мой кабинет. Без промедления. У меня слишком много работы.