Часть 3.

***

Лето пролетело в серой предрешенности. Каждый день — новая десятка детей, попытки поддержать нуждающихся, научные изыскания Якоба в конце недели, когда в основном дети получали передышку от забора крови. В такие дни он забирал Серегу иногда на целые сутки. Возвращался он еще более замкнутый и какой-то посеревший. Однажды он рухнул, едва закрыв за собой дверь блока. Галка дотащила его до койки и лишь тогда поняла, насколько он худой и как ловко маскирует худобу лохмотьями, которые здесь называли одеждой. За ужином она выставила жестянку для него. Но тот отказался и велел разделить собранное между самыми маленькими. К октябрю стало понятно, что выращенный кое-как полуголодными женщинами огород почти ничего не уродил. Да и как, если часть была съедена еще в процессе посадки, а другая — по мере роста. Хоть в лагере и вешали тех, кто попадался на воровстве, женщины продолжали воровать с полей и зачастую удачно. Последующие желудочные муки меркли перед возможностью съесть хоть что-то, пусть даже сырое и грязное, прямо из земли. К ноябрю ситуация заметно ухудшилась. Селекции проводились почти еженедельно. В итоге Бах и Кудль воспротивились, оба написали раппорт о том, что столь частое участие в селекциях отвлекает их от основных занятий и ставит под вопрос чистоту проводимых экспериментов. Якоб изначально отказался от участия в селекции, более того, написал раппорт, копию которого отправил в управление лагерей, о нецелесообразном использовании ресурсов. В итоге его точка зрения была принята. В лагерь перестали заезжать душегубки, селекции стали проводиться раз в две недели. В конце капо блоков получали списки на еду, в которых просто отсутствовали те, которые селекции не прошли. После долгих препирательств между Энгелем и Германом и лишь после того, что комендант обязался доставить в лагерь двадцать новых детей вместо отбракованных с нужными Якобу группами крови, такой список получила и Галка. Увидев, что в списке всего лишь тридцать фамилий, она, полностью уверенная в том, что произошла ошибка, отправилась к Якобу. — Герр доктор, разрешите обратиться? Энгель поднял голову и скользнул по ней пустым взглядом. — Что-то произошло в блоке? Заболевшие? — Нет, просто тут... ошибка тут, в списках. Указано, что еда выдается на тридцать детей, а их же пятьдесят, — Галка подняла список повыше, будто это поможет быстрее найти ошибку. — Никакой ошибки здесь нет. Двадцать не прошли селекцию и с сегодняшнего дня перестанут получать питание, — спокойно объяснил Энгель. — Как надолго? Как они без еды до следующей селекции? Да они же умрут! — всполошилась Галка. — Несомненно, да. Обычно так и бывает с теми, кто не получает еду. С учетом того, что именно этих двадцать я заберу на последний забор сегодня, они вряд ли доживут до следующей селекции. В голове у Галки помутнело. Она вспомнила свой первый день в блоке, слова Сергея про то, как отобранные на процедуры не должны смотреть на тех, кто ест. А теперь... Теперь их вернут с процедуры в блок, и никакой добавки к обеду они не получат. И обеда не получат. — Это все? Можешь приступать к ежедневным обязанностям. Так как у тебя сегодня группа в два раза больше, можешь попросить Сергея прийти за ними после процедуры. — Герр доктор, ну а как с порядком в блоке? Когда эти двадцать вернутся? Они ж это будут... — Галка никак не могла выговорить это страшное слово — умирать, да еще по отношению к детям. — А другие... — Свободна. И не забудь про Сергея. Галка шла забирать детей с процедур, еле переставляя ноги. Пару раз она даже споткнулась о тележку, которую вез Сергей. Поймав его недоуменный взгляд, она лишь мотнула головой, не в силах признаться в том, что ждет детей дальше. Дети уже лежали в тележке вповалку, как сзади раздался голос Энгеля. — Капо Гриневич. Твое предложение не было лишено смысла. Поэтому этих в блок не возвращать. Отвезете тележку в первый блок ревира, к Баху. Самим в блок не заходить. Ждать на улице. После того, как тележку вернут, промыть ее карболовой кислотой, включая колеса. Выполняйте. Галка беспомощно оглянулась и испугалась. Наверное, если бы он улыбался, она бы меньше испугалась, но нет, его лицо не выражало абсолютно ничего. Ее руки, державшие ручки тележки, мелко задрожали. Внезапно она почувствовала, как Сергей резко ударил ее ногой в голень. Боль отвлекла ее. — Ты толкаешь не в ритм, шевелись, — зло прошептал он. Сдав детей, Галка не выдержала и завыла, закусив кулак, чтоб не привлекать внимания. — Молчи уже, чего сейчас убиваться, — зло бросил Сергей. — Я ж не думала, я хотела как лучше. Я же не знала, что он так, — Галка захлебывалась в собственных словах. — Дура. Ты до сих пор не поняла, где ты? Здесь не бывает лучше. И никого бы ты не спасла. Что о других подумала — молодец, но героиню из себя не строй. Здесь главное — выжить. Хоть одному выжить. Чтобы потом там рассказать, что с нами делали. Поняла? Выжить и рассказать.

***

Спустя две недели лагерь пополнился новыми детьми. К ужасу Галки, новоприбывшие получили те же номера, что были у погибших детей, и даже группы крови совпали. К облегчению Сергея, он так и остался единственным null Rhesus negative. Хотя было заметно, насколько он ослаб, несмотря на дополнительные порции, выписываемые ему Энгелем. В начале декабря Энгель стал через день забирать на процедуры группы по двадцать человек, а в дни между заборами брал Сергея в паре с одним из новичков. Галка чувствовала, что что-то назревает. Сам Якоб стал более раздражительным, постоянно выговаривал за недостаточную чистоту детей, хотя содержать их в чистоте в условиях еле протапливаемого печкой-буржуйкой блока было почти невыполнимой задачей. Устраивать баню для заключенных хотя бы раз в месяц отказывался уже Герман, мотивируя это отсутствием достаточного количества дров. За стенами ревира, в большом лагере, начались эпидемии. Сергей лежал словно в тумане. Ему казалось, что его тело, ослабшее и при этом такое тяжелое, осталось внизу. А дух, а дух парит под потолком процедурной и видит, как Паук, отставив в стороны журналы наблюдений и пробирки, вновь и вновь пытается писать письмо домой, негромко разговаривая с самим собой. Парень прекрасно знал немецкий, был отличником в школе. Но знания своего не обнаруживал. В отличие от первой партии детей, составившей поначалу костяк детского блока лагеря 14/В, он не был детдомовцем. Его должны были угнать на принудительные работы в Германию. По запросу Энгеля и для его научных нужд всей партии был проведен анализ крови. По его результатам Сергей был направлен в лагерь 14/В в личное распоряжение гауптштурмфюрера Якоба Энгеля. «Дорогая Лина. Ты и представить не можешь, как меня огорчило твое нежелание приехать ко мне на Рождество. Густи уже три года, и ты вполне бы могла оставить его у моих или своих родителей на эти десять дней и приехать ко мне на Рождество. Ты должна понимать, что я не просто доктор, но еще и солдат и не волен выбирать место службы. Твой упрек по поводу моего отпуска также мне непонятен. Я на пороге открытия, которое спасет не одну жизнь немецкого солдата, и не могу поступиться интересами нации ради личного интереса, пусть речь и идет о моей собственной семье. Я думаю, нам предстоит серьезный разговор ко времени моего отпуска, который я надеюсь получить в начале лета. Пожалуйста, обдумай еще раз все, что я написал тебе здесь и в предыдущих письмах. Поцелуй за меня моего маленького сына. Твой Якоб» — Чертова кукла, — процедил сквозь зубы Энгель, — маленькая чертова кукла. Избалованная принцесса своего надутого индюка-папаши. Тысяча проклятий на вас обоих поровну. Выдвинув ящик стола, он достал кусок туалетного мыла, поднес его к носу и, глубоко вздохнув, откинулся назад.

***

— Галка, выйди, разговор есть, — заявил Сергей, едва вернувшись в блок. — Надолго? Мне еще домыть тут нужно, да и за ужином идти. Может, обождешь? После ужина поговорим. — После ужина поздно будет, пошли в подсобку. Галка, пожав плечами, согласилась. Зайдя в подсобку, они проверили, не увязался ли за ними кто и нет ли кого внутри, и, присев на перевёрнутые ведра, начали разговор. — Галка, я ходить вокруг да около не стану. Скажу как есть. Только прежде ты мне скажи. На носу зима, на тех харчах, что нам здесь дают, мы долго не протянем. А нужно протянуть. Если не всем, то хоть кому нужно. До весны протянуть нужно, а там... Там трава пойдет, легче станет. А может, — Серега понизил голос до еле слышного шепота, — а может, и наши к весне придут. Вот я тебя для этого позвал. Ты скажи, согласна помочь? — Конечно согласна. Только вот делать что? Я ж не такая ушлая, как та же Клава, Баховская помощница. Я еду воровать не умею, меня ж сразу поймают. А что еще делать? И ума не приложу. Сергей тихонько засмеялся. — Ну у тети Клавы опыт-то большой. Мне детдомовские рассказывали, что она при нем чем-то вроде кладовщицы была. Так что тебе с ней не тягаться. Да и для себя она ворует, не для других. — Тогда что? На что я еще сгожусь? — нетерпеливо пожала плечами Галка. — Ты огородами-то не ходи, заходи с красного крыльца. — Ну хорошо, с Пауком сможешь переспать? — в лоб спросил Сергей. Кровь отхлынула у Галины с лица, сам факт этого предложения был ей противен без связи с Якобом. А предоставить себя и его — это было просто невыносимо. — Серёж, да как ты... да как ты можешь-то такое предложить? Ты ж ведь наш, советский. Ну как... Ты бы сестре такое предложил? — Слабачка. Так и думал. Ладно, без тебя справлялись, может, и сейчас выкрутимся. Советский не советский, тьфу. Нашла место, где об этом рассуждать. Вон Пауку наплевать, что у нас кровь советская. Качает и не морщится. Ладно, иди давай. И про разговор этот забудь. Была уже середина декабря. Письмо от Лины так и не пришло. Якоб был уверен, что его милая женушка просто обиделась. Ну и хорошо. Раз так, не придется тратить время и выбирать ей подарок в этой глухомани. Пусть довольствуется теми деньгами, которые он ей высылает. От тяжелых мыслей его отвлек стук в дверь. Спустя секунду на пороге показался Кудль. Якоб раздражённо вскинулся. — Друг мой Якоб, не злись. Ты просто всегда столь занят, что я боюсь спрашивать разрешения войти, опасаясь неминуемого отказа. А сегодня я просто не способен услышать отказ, — шутовствовал Кудль. — Что тебе нужно, Франц? — Самая малость, которой ты не пользуешься и, надеюсь, в которой ты не откажешь коллеге, — продолжал паясничать Кудль. — Ну? Говори прямо и не трать мое время. — Два, а лучше три, ну а если не жалко, то пять презервативов, и я тебя оставлю наедине с собственными мыслями. Якоб привстал и выдвинул ящик стола. Отсчитав пять презервативов, он положил их рядом с Кудлем. — А я смотрю, у тебя большой запас. Как ты держишься? Еще и работаешь по выходным. Я бы с таким воздержанием не только бы не смог провести никакого исследования, да я бы просто забыл то, что знал. Ладно-ладно. Не смею отвлекать великого ученого своими приземлёнными желаниями. Хотя ты подумай над тем, что я сказал. Такое воздержание ни к чему хорошему не приведет. После ухода Франца Якоб попытался вернуться к работе. Систематизировать собранные данные, составить план работы на завтра. Но слова Кудля не выходили у него из головы. Чем больше он о них думал, тем яснее признавал их правоту. Он чувствовал, что был совсем близок к созданию сухой плазмы, что остался всего лишь один шаг. Но эксперимент срывался на самых последних этапах. Чего-то не хватало, и он не понимал чего. Ему нужны новые силы, новые идеи, ему нужна нормальная мужская разрядка. Франц прав. Теперь нужно успокоиться, а утром все решить.

***

В субботнее утро, как и в любое другое, детский блок был поднят на построение. В бывшем спортивном зале было холодно, а буржуйка в центре больше дымила, чем протапливала помещение. От дыма у некоторых детей были воспаленные, покрасневшие глаза, и Галка боялась, как бы Паук не выбраковал их, предположив глазную болезнь. Подходило время завтрака, но Энгель так и не появился. Вместо него пришел кто-то из внешней охраны передать приказ блоку заняться мытьем барака и личной гигиеной. Капо блока было приказано явиться к гауптштурмфюреру Энгелю сегодня, в восемнадцать часов, для получения дальнейших распоряжений. Оттарабанив приказ по-немецки, он ткнул Галку корявым пальцем в грудь. — Ты понимать? Сегодня, вечер, во столько, — он задрал вверх пять пальцев на левой руке и большой палец на правой, — ты идти к гауптштурмфюреру Энгелю, понимать? Галка испуганно кивнула и встретилась с тяжелым, вопросительным взглядом Сергея. — Мне очень нравится твоя пунктуальность. Это хорошо, что ты не опаздываешь и приходишь за пять минут до назначенного времени. — Какие будут распоряжения, герр доктор? — Я хочу, чтоб ты приняла душ в процедурной, переоделась в платье, которое я повесил там на плечики, и пришла ко мне в комнату. Последняя дверь прямо по коридору. Свои вещи можешь оставить здесь. Галка почувствовала, как ледяной холод охватил ее с ног до головы. — Я неясно выразился? Выполнять. Галка продолжала стоять как вкопанная. В голове проносились голоса и обрывки разговоров: нужно спасать детей, переспи с Пауком, немецкая овчарка, таких как ты в базарный день на рупь стакан дают, тетя Клава не для других ворует, для себя... — Ну?! Я не намерен повторять дважды. Войдя в маленькую душевую, Галка растерянно оглянулась. На двери, рядом с серым полотенцем, на плечиках висело простенькое ситцевое платье-халат. Красное, в белый горошек. Отложной круглый воротничок, пояс и простые роговые пуговицы. Внезапно ее отвлек какой-то тонкий, еле уловимый аромат. Сирень, ландыш? Она повернулась. В душевой, в мыльнице, лежал большой кусок настоящего душистого мыла. Для Галки, любившей чистоту, это было волшебством. Взбив в руках крепкую пену, она шагнула под чуть теплые струи воды. Выйдя из процедурной, она на негнущихся ногах, босиком направилась в комнату. Что будет, если она не сможет? Он отправит ее в общий лагерь? Заморит голодом здесь? А дети? Будет ли другая помогать Сергею спасать детей так, как она? Сергей говорил, что за такое можно получить аж четверть, а то и половину буханки. Если разделить между самыми слабыми. — Не топчись на пороге и закрой дверь. Галка прикрыла дверь и оглянулась. Небольшая комната. Старая изразцовая печь. Никакой мебели, не считая плюшевого кресла посередине, в котором, закинув ногу на ногу и подперев рукой подбородок, сидел Энгель.

***

— Подойди на три шага вперед. Вот так. Стой. Доктор Кудль сказал, что у тебя были мужчины, поэтому я полагаю, ты понимаешь, для чего я тебя позвал. Понимаешь? — Да, понимаю, герр доктор. — Хорошо, но мне важно знать, сколько мужчин у тебя было. Вы, славянки, весьма необузданны в половой сфере. Галка почувствовала, как в горле встал комок, а в глазах защипало. — Мой муж, герр доктор. — И где сейчас твой муж? Воюет с нами или уже отвоевался? — Мой муж не просто солдат, он красный комиссар. Понимаете? Я жена красного комиссара, — Галка вдруг подумала, что после этих слов он побрезгует ею и прогонит ее в барак, а там будь что будет, главное — не стоять перед ним в этом дурацком красном платье. Что-то похожее на ухмылку промелькнуло на тонких губах Энгеля. — Жена красного комиссара. Тем хуже для него. И при этом очень символично. Я всегда любил русскую литературу, Толстого. Для меня, студента в разрушенной Великой войной Германии, его теория непротивления злу насилием была не просто словами. Я видел это зло на улицах Берлина каждый день, каждый час. И это зло породили вы, коммунисты. Вы спалили собственную страну и пытались поджечь мою. А потом появился фюрер. И теперь вы считаете нас злом, но мы не зло. Мы возмездие. И если вы хотите исправить все то зло, которое причинили себе и миру, убив собственного царя и пытаясь везде раздуть пожар революции, вы должны перестать сопротивляться, подчиниться нашей силе и принять заслуженное смиренно. И тебя это тоже касается. Подойди еще ближе. Галка подошла почти вплотную. Она почти ничего не слышала, в ушах стучало. Якоб стянул с нее платочек. Кое-как отросшие мокрые русые волосы топорщились в разные стороны. Его холодная ладонь легла на ее затылок, его длинные пальцы расползлись по голове, зарываясь в волосы и чуть оттягивая назад голову. Галка, подумав, что он хочет ее поцеловать, привстала на цыпочки и чуть подалась ему навстречу. В ответ он внезапно отпустил ее голову, и она покачнулась, почти потеряв равновесие. — Запомни очень хорошо. Я запрещаю тебе трогать меня и уж тем более целовать. В твоем случае это даже пошло. И звуки. Никаких звуков. Просто делай, что я говорю. Тишина и смирение. Запомнила?! В глазах Галки плескался страх. Одну за другой Энгель развязал пояс, расстегнул все восемь пуговиц, снял платье и подтолкнул ее к спинке кресла. — Прогнись, руки можешь положить на подлокотники. Вот так. Тишина и смирение. Шуршание разрываемого бумажного пакетика, его рука, медленно ползущая вверх по позвоночнику. Дойдя до головы, он вцепился ей в волосы, другая рука в тот же момент легла на горло. — Завтра же распоряжусь, чтоб тебя перестали стричь. А теперь — ни звука...