Часть 4

***

Лишь когда Якоб убрал руки с затылка и шеи, Галка поняла, что все кончено. Абсолютно все, включая ее саму. Она так и осталась стоять, не зная, можно ли шевелиться, смотреть, разговаривать. Она слышала шорох поправляемой одежды, щелчок брючных подтяжек, шуршание подкладки кителя. Шаги. Энгель обошел кресло и, взяв ее за подбородок, заглянул в лицо. Галка подняла глаза. Впервые она видела его так близко. Расфокусированный взгляд, лицо, усеянное пятнами, словно гречишной шелухой, временами вспыхивающая, как блуждающие огоньки на болоте, ухмылка. Он долго, не отрываясь, смотрел на нее. Затем медленно поднял руку выше. Галка выпрямилась. Обе руки безвольными плетками повисли вдоль тела. Перехватив сначала правую, потом левую, Энгель просунул их в проймы платья, застегнул одну за другой все восемь пуговиц, завязал пояс. — Возвращайся в процедурную. Переоденься и немедленно приступай к мытью пробирок. Максимум через 10 минут они должны быть готовы к загрузке в автоклав. Шевелись. Галка вернулась в процедурную словно заводная кукла. Настенные часы громко тикали, словно подгоняя ее. Сняв платье, она аккуратно повесила его на плечики. Потом понюхала руки там, где их касался Энгель, одевая ее. Они пахли лишь тем самым душистым мылом и больше ничем. Как выяснилось, Галке нужно было перемыть какое-то невероятное количество пробирок и колб. Ей казалось, что Энгель нарочно собирал их по всему ревиру. Потом пришла очередь мытья и кипячения шприцов. В какой-то момент она сильно сжала очередной шприц, вытаскивая поршень, и раздавила его в руках. Вскрикнув больше от неожиданности, чем от боли, которую Галка даже не почувствовала. — Ты неуклюжа. Это стеклянный шприц, а не лопата. Вот пинцет, перекись и йод. Надеюсь, ты понимаешь, как обрабатывать порезы. Проверь, чтоб осколков не осталось в руке. При малейшем подозрении на нагноение — вернёшься в общий лагерь. И не забудь промыть раствором карболовой кислоты везде, где накапала кровью. Вернулась в барак она уже за полночь. Барак спал. Некоторые дети вскрикивали или стонали во сне, но были столь измучены, что не просыпались. Только Сергей чуть приподнял голову и, увидев Галку, кивнул и уронил голову обратно. Галка откинула тонюсенькое одеяло, осторожно легла, свернувшись клубочком, и только тогда поняла, что в кровати кто-то есть. Присмотревшись, она различила силуэт спящей девочки. Видимо, почувствовав, что на нее кто-то смотрит, ребенок открыл глаза. — Эй, ты кто и что тут делаешь? — Я, Све... восемнадцатая. Мне Сережка сказал сегодня с тобой спать.

***

Якоб вернулся к себе. Он точно знал, что сегодня он не заснет. Конечно, можно было поискать в аптечном пункте снотворное. Но к чему? Воспоминание вернётся к нему сном, а лекарство не даст проснуться. А все из-за этой девчонки. Этого взгляда, каким она смотрела после. Он уже видел такой, видел и не смог понять, что же он выражал. Взгляд Тоби. Мысленно Энгель уже перенёсся в Магдебург своего детства. В 1917 год. Он двенадцатилетний. Сколько было Тоби? Якоб помнил старого сенбернара столько, сколько помнил себя, и никогда не помнил того щенком. В тот год Тоби был уже дряхлой собакой, с кудлатой, свисавшей с тощих боков шерстью и огромной головой. Отец, потерявший на фронте ногу, теперь передвигался на пристегивающимся ремнями протезе. Хотя, правды ради, с возвращения он почти перестал выходить из дому. Мол, хватит, на войне и находился, и наползался. Мать, напротив, дома почти не бывала. Она бегала по всему городу, пытаясь найти хоть какую-то приработку к нищенской пенсии отца. Якоб же неистово учился, его мечтой было уехать подальше и не видеть их обоих. — Послезавтра Ганс заберёт Тоби. От этой собаки уже давно нет никакого толка. А так за ее шкуру и кости мне обещали две марки. Тем более пока этот мешок с костями сам передвигается и не нужно его самому тащить к старьевщику. Два дня после школы Якоб бегал по дворам и квартирам. Таскал воду, чистил угольные подвалы, носил чемоданы на вокзале. Правда, за последнее был бит вокзальными мальчишками. Но собаку у отца он выкупил за две марки и двадцать пфеннигов, чтоб уж наверняка. Теперь отец заявил, что Тоби принадлежит Якобу и пусть теперь Якоб и кормит эту прорву. Два месяца Якоб был мальчиком на побегушках у всего квартала... А потом... потом старый почти оглохший пес вылез на мостовую погреться на солнышке, где его придавила лошадь. Еле живой Тоби дополз до родного порога, где его и нашел вернувшийся из школы Якоб. Увидев хозяина, пес пытался подняться, но задние лапы парализовало, видимо, пострадал позвоночник. Вдруг Якоб услышал стук отцовского протеза. — Возьми ружье и пристрели собаку. Отец стоял в дверях, тяжело опираясь на косяк и протягивая ему охотничью двустволку. — Я... я не смогу, он живой, он еще выздоровеет, я позабочусь о нем. — Самая лучшая забота о нем — это дать ему умереть, а не мучить его. Ты совсем ослеп? Не видишь, что у него перебит позвоночник? В его случае пуля — это благодеяние, от которого бы и я не отказался. Давай. — Я не буду убивать, он мой друг. — Ты его хозяин. Если бы это был мой пес, поверь, я бы не заставил его страдать, как ты. Одна маленькая пулька — и всем мукам, слышишь, всем абсолютно мукам придет конец. Так что подотри сопли и будь мужиком. И не забудь все убрать до прихода матери. Якоб взял ружье, провел рукой по полированному прикладу. Отец развернулся и, стуча протезом, вернулся в дом. Тобиас уже не пытался ползти, он просто лежал, тяжело дыша. При каждом вздохе его бока раздувались, обтягивая кожей похожие на обручи бочонка ребра. Якоб присел перед псом на корточки и за подбородок приподнял ему голову, заглянул в собачьи глаза. Он так и не понял, что увидел в них тогда: мольбу, страх, принятие собственной судьбы? Возможно, дай он себе тогда время вглядеться, он бы разгадал эту тайну собачьего взгляда. Но вместо этого он выстрелил. А потом пошел за старым Гансом, раз уж так все вышло. Правда, ушлый старьевщик согласился заплатить за дохлого пса всего лишь восемьдесят пфеннигов. Якоб попробовал поспорить, но Ганс твёрдо стоял на своем. Пришлось согласиться. А эта капо, как там ее, Гриневич. Она смотрела ровно так же, как смотрел тогда старый Тоби, и, как и тогда, он так и не разгадал этого взгляда.

***

— Эй, Гриневич? До сих пор святошу будешь строить? Или снова в изоляторе сидела, бедняжка, и за это получила полбуханки хлеба, а? Надя на раздаче с размаху шмякнула хлебом по крышке бака с баландой, который Галка уже приподняла, чтоб переставить на тележку. От неожиданности он покачнулся, но Галка почувствовала, что кто-то поддержал его сзади. Осторожно уместив бак, она повернулась, чтоб поблагодарить. Это была Лида. Они жили в одном бараке в общем лагере. — Спасибо, — пробормотала Галка. Неожиданно Лида сорвала с ее головы платок и, жадно принюхавшись, закричала: — Ах ты ж тварь. Зря тебя придержала, лучше бы обварилась, подстилка немецкая. Вот, бабоньки, понюхайте, душисто как пахнет. Что, и сейчас отрицать будешь? Потаскуха. С этими словами она с размаху толкнула Галку в грудь. Та не удержалась, упала, и в этот момент ей показалось, что тысячи рук тянутся к ней, чтоб разорвать на клочки. — А ну-ка отошли, — раздался зычный голос тёти Клавы. — Взбесились? На опыты захотели? Так это мы быстро устроим. Прямо сейчас со мной к Баху отправитесь, хотите? — Теть Клав, на, понюхай, чуешь, как пахнет? Давно ли мы тут хоть серое мыло видели, а эта... Клава вырвала платок из Лидиных рук. — Пономарева, а тебе что, завидно? Или думаешь, для кого-то здесь секрет, как ты по канавам с фрицами валялась, чтоб только блоковой стать? А остальные тут тоже святоши? А ну пошли вон, быстро-быстро. — А ты, тетёха, вставай. Дети у тебя там голодные. Держи свой платок и в следующий раз не рассусоливайся. А хлеба я у тебя половину все-таки возьму, не обессудь. Плата за науку. Вернувшись в блок, Галка, потупив глаза, положила хлеб перед Сергеем. — Смотрю, налог с тебя уже вычли. Дай угадаю, Клава? Галка молча кивнула. Не в силах открыть рот, чтоб не разрыдаться. Сергей, заметив ее состояние, быстро убрал хлеб, сказав, что из него нужно будет насушить сухарей, и вместо Галки собрал десятерых по списку для Энгеля. — Отвести сможешь? Я пока начну температуру мерить. И давай без глупостей. Не задерживайся, разговор есть. Энгель уже ждал ее с детьми в процедурной. Галка начала обтирать детей. Едкий запах карболки мешал ей думать о произошедшем вчера и сегодня. Изредка она косилась на дверь душевой, где наверняка осталось висеть красное в белый горошек платье и в мыльнице лежало то проклятое мыло. — Заберешь детей в назначенное время, без задержек. Галка вернулась в блок. Едва закончив с раздачей еды, она присела на край койки. Рядом почти сразу сел Сергей. Галка про себя отметила, что панцирная сетка почти не колыхнулась под его весом. — Значит, вчера все было? Ты как сейчас? — Тебе какая разница? Ты ж тут герой, всех спасаешь. Я вот, видишь, тоже участвую. Хлеб принесла. Ты же этого хотел. — Думаешь, я ради себя, что ли, стараюсь? Знаешь, что я от этого хлеба и кусочка не возьму. Я упрямый: если сказал — выживу, значит, и на их баланде продержусь. Наши придут, всех фашистов судить будут. Не отвертятся. И тогда все, кто выживет, расскажут все, что пережили. И один слабый голос сольется с другим, и с третьим, и превратится в рев, и мир содрогнется, узнав. Мы должны рассказать. Кто-то из нас. Чтоб люди узнали, чтобы помнили. Чтоб не повторилось. Понимаешь? — А мне как жить потом? После всего этого, как? — Ты же ничего плохого не делаешь, ты ж тоже не ради себя. Знаешь, если ты потом, ну, не сможешь с мужиками... мы можем вдвоем, как брат с сестрой, детей выживших себе усыновим и вырастим. Это я по паспорту тебя моложе, но после пережитого три года — не разница. Галка ошарашенно смотрела на Сергея. Ей казалось, что он сошел с ума. — Ты чего такое удумал? Я своего Митю мертвым не видела, и пока жива, я его ждать буду. И ему все расскажу, без утайки. — Если тебе так легче — пусть так и будет. А за хлеб спасибо. За все спасибо.

***

Тягучие серые будни лагеря снова потекли своей чередой. К ставшим привычными обязанностям в блоке и процедурной прибавились вечерние вызовы Энгеля, которые участились по времени и теперь происходили чуть ли не каждый вечер. Все всегда происходило по ранее установленному сценарию: душ, платье, встреча. Так же без слов и касаний. Возвращение в процедурную. Там он засаживался за свои журналы, а она возвращалась назад в блок. Эта некая обрядовость, как ни странно, позволила ей сохранить душевное равновесие. А дополнительный хлеб, который они потом сушили на буржуйке в бараке, и даже пачка армейских галет, выданных Энгелем с внезапной щедростью, позволяли почувствовать, что все это не зря, что это поможет пережить зиму с минимальными потерями. Рождество Энгель решил провести с Кудлем в Барановичах, в некоем подобии ресторана, открытом специально для офицеров. — Ладно, Энгель, я сто лет тебя знаю. Давай выпьем по бокалу шампанского, и ты наконец-то скажешь мне, что хочешь. Я прекрасно понимаю, что ты бы ни за что не пошёл сюда просто так. Якоб принял фужер из рук Франца, пригубил совсем чуть-чуть и поставил на стол. Подцепив на вилку кусочек жаркого, он отправил его в рот и лишь после того, как тщательно пожевав проглотил, приступил к разговору. — Мне нужно провести стерилизацию Гриневич, капо детского блока. — Неожиданно. Мне казалось, что ты как раз не будешь на этом настаивать. Могу узнать причину? — Нет. — Якоб, давай не будем ходить вокруг да около. То, что ты спишь с ней, меня не касается. Более того, я сам призывал тебя нарушить твое монашеское воздержание. Я, правда, думал, что ты будешь осмотрительнее и найдешь кого-то за пределами лагеря. Но не думаю, что Герман посчитает это слишком серьезным нарушением, учитывая твои исследования в лагере. Но я хочу знать только одно: оставишь ли ты ее для себя после процедуры или нет? Ты прекрасно знаешь, почему я спрашиваю. Заметив молчание Якоба, Франц достал портсигар и протянул Якобу. Тот остановил его жестом и, дождавшись, пока тот прикурит, начал разговор: — И как давно знаешь? — С того дня на озере. Тогда я заметил, но не был до конца уверен. А потом ты стал избегать Ханнелоре и дал мне зеленый свет. — Она знает? — Если честно, мы никогда не говорили об этом. Но мне кажется, она догадывается. Это ведь все из-за шрама? Прежде чем ответить, Якоб вытянул сигарету из оставленного Кудлем портсигара, закурил, выпустив перед собой колечки сизого дыма. И, зажав сигарету между большим и указательным пальцами, начал рассказ. — Ты правильно заметил. Все началось еще раньше. В больнице. Этот шрам от аппендицита. Огромный, считай, через весь живот. Она показала мне его. И я понял, что физически не смогу быть с ней. Хотя ты знал, как я ее любил. Весь месяц я убеждал себя, что ничего страшного, пройдет время, он не будет столь заметен. Прошло четыре месяца, как раз разгар лета. Как всегда, мы поехали на Ванзее. Кажется, у тебя тогда тоже была какая-то девушка, не помню. Когда все разделись и я увидел ее в наряде Евы, этот неровный, змеящийся шов... Я понял — это конец. Правда, не знал, как сказать об этом. Я просто стал избегать встреч с ней. А потом... Внезапно Якоб поморщился от боли — прогоревшая сигарета обожгла кончики пальцев. — А потом я женился на Ханналоре. Я не скрывал, что люблю ее, но она выбрала тебя. А когда ты исчез из ее жизни, я мешкать не стал. И знаешь, ты реально псих, Якоб. Не из-за этой истории со шрамом. Нееет. Я просто не ожидал, что у вас ничего не было в физическом плане. Не знаю, как ты смог сдержаться с такой девушкой. Ну да что об этом говорить. В итоге все у всех получилось. Я женился на Ханнелоре, и у меня прекрасные дочурки, Аннита и Беттина, у тебя есть Лина, Густи и, что кривить душой, денежки ее отца и лаборатория в Берлине. И при этом мы вдвоем сидим в этой русской глуши и оба изменяем нашим прекрасным женам. Звучит как тост, так что давай выпьем. — А теперь к насущному. Итак, в условиях этой дыры у нас есть два варианта стерилизации. Хирургическая и химическая. — Если эта капо ещё нужна тебе, то первый вариант отпадает. Остаётся второй. Самые большие практические исследования по этой области — это у Клауберга. Но есть большая вероятность смерти от инфекции и лихорадки, не говоря уже о сопутствующем кровотечении и возможных хронических болях. — В чем сущность метода? — Введение химического раствора в полость матки через шейку. Впоследствии зарастают трубы, и сама полость матки покрывается рубцами. Я как раз работаю над улучшениями составов, которые использует Клауберг. — Есть еще какой-то способ? — Рентгеновские лучи. Но, увы, обыкновенный больничный аппарат тут не поможет. Этим как раз Шуман занимается. По возможности съезжу в Аушвиц, хочу самолично посмотреть, как работает такая установка. А с чего ты вообще решился на такое? Старые добрые презервативы тебя не устраивают? — Ты видел последнюю партию, которую мы получили? — Да уж, нехватка латекса наблюдается во всем, — хмыкнул Франц. — Именно. И меньше всего мне хочется получить беременную заключённую из-за экономии латекса в Рейхе. — Тогда через три дня, на выходных. Мне еще нужно раздобыть некоторые реагенты. Постараюсь сделать для тебя в лучшем виде. — Договорились. Только у меня условие. — ?! — На процедуре будем только ты и я. Если понадобится ассистировать — я готов.