Эпилог

***

— Не Савельев, ты, конечно, молодец. Своего добился, прокурор тебе срок следствия на целый месяц продлил. Но нужно ли тебе это? Чем тебе эта Гриневич так приглянулась? Всех уже судили из того лагеря, один ты всё тянешь и тянешь. — Вот не пойму, Петренко, ты дурной или притворяешься? Я тебе кто, Петренко? Бюрократ, который дальше своего кабинета жизни не видел, или военный разведчик, а? — на лице мужчины заходили желваки, вены на висках вздулись, казалось, ещё секунда — и он ударит в доказательство своей правоты ладонью по столу. Но, увы, пустой правый рукав был подвёрнут за пояс, а в здоровой левой руке тот, как и его собеседник, держал кружку пива, за которыми они отстояли довольно внушительную очередь в привокзальном буфете, куда совершенно неожиданно его привезли. — Ты, товарищ юстиции майор, не горячись. Я, может, и пониже тебя в звании буду, но так же, как и ты, в окопах кашу сёрбал и вшей кормил. И понять тебя, хоть убей, не могу. Доказательства налицо. Все предъявленные обвинения она признала. Что тебе ещё нужно-то? Чего-то ищешь? Оправданий? Для кого? Для лагерной капо, которая детей своими руками на смерть отводила? С немцами за лишний кусок хлеба спала? Перед мысленным взором Савельева встала Гриневич в своём куцем коричневом платье, которое, видимо, село после прожарки в тюремной вошебойке, и ей приходилось постоянно одёргивать ставшие короткими рукава и подол, который время от времени оголял колени. Она никогда не смотрела в лицо, никогда не начинала разговор первой. Почти не говорила. «Да, признаю, согласна, где подписать» — это всё, что Савельев слышал от неё за два месяца. — С моей стороны все следственные действия закончены, можете ознакомиться ещё раз со всеми протоколами, уточнить, если что-то неясно. После ознакомления я передаю дело в суд. — Нет, не нужно ознакомления. Там всё правильно. Я только хотела спросить, если вы знаете, если можно мне сказать. Дети, дети выжили? — Насколько я знаю, из двенадцати выжило только четверо. Вы сами знаете, в каком они состоянии были, лучше меня. Да, вот тут распишитесь. Хорошо. Я вызову конвой. — Подождите. А другие? Те десять, которые с Сергеем ушли? Они выжили? С ними всё хорошо? Именно тогда Савельев впервые узнал о побеге, в который поначалу не хотел верить. Тогда он ответил, что о таком инциденте ему ничего неизвестно. Она просто опустила голову и вцепилась в свой подол так, что побелели пальцы. Пришёл конвой, и он остался наедине со своими мыслями. По привычке чертил карандашом на бумаге схемы. А потом решился. В запасе у него было две недели. Казалось, что проблем доказать факт побега или его отсутствие не будет. Стоит лишь сверить даты с картами и понять, куда вероятнее всего могла выйти группа детей из лагеря. Сверить с журналами боевых действий и найти искомое, если оно, конечно, существовало. Но всё упёрлось в даты. Гриневич не знала дат. Недели через три после отъезда Энгеля, в ночь, когда уехал Кудль. Комендант лагеря Герман и врач ревира Бах были осуждены и повешены по приговору суда на следующий день. Оставались уцелевшие в лагере документы, каковых на деле оказалось не так уж и мало. Но искомой зацепки не находилось. День за днём он перелопачивал документы. Ничего. Искомый рапорт нашёлся в документах, изъятых из канцелярии. Пронумерованный штабистом, но не подшитый. Рапорт на имя начальника лагеря гауптштурмфюрера Мартина Германа от врача санитарной службы СС оберштурмфюрера Франца Кудля от 4 июля 1944 года: «О выявлении предполагаемого источника сыпного тифа в детском блоке и введении полного карантина». Вход и выход запрещены. Блок изолирован до особого распоряжения. Чутьём Савельев почувствовал: это оно. Тут же на месте он составил запрос. Начальнику оперативного управления штаба 1-го Белорусского фронта. Прошу сообщить, какие соединения и части в период 4–8 июля 1944 года действовали восточнее и юго-восточнее Барановичей на участке предполагаемого выхода группы гражданских лиц из немецкого лагеря: один подросток мужского пола 16–17 лет и десять несовершеннолетних детей. Две недели истекли. Начальник следственного отдела был в ярости, отказываясь понимать причины продления следствия. Сверху пришло указание, что всех пособников судить в кратчайшие сроки. Савельев не отступил. В прокуратуре его доводы приняли. Ведь он не искал оправданий, а искал факты. Если в деле есть смягчающие обстоятельства, его задача — их найти, а задача суда — дать им оценку. Вернувшись в реальность, Савельев заметил, что коллеги уже нет рядом. Что ж, не в первой. После ранения, которое закрыло ему дорогу на фронт, он одичал, замкнулся в себе и, кроме работы, ничего и никого не замечал.

Ответ пришёл дней через десять. В указанном районе действовали части 65-й армии, а если сузить поиски до квадрата, в который, по предположению Савельева, могла выйти группа истощённых детей, то до 75-й гвардейской стрелковой дивизии. Время работало против следователя. К нехватке времени добавлялась нехватка рабочей силы, машин, топлива. В его распоряжении не было не то что оперативной группы, но и свободного оперативника, которого он мог послать для изучения журнала боевых действий и сопутствующих документов части. Вздохнув, он потянулся к стопке бумаг и, вытянув листок, заправил его в печатную машинку. Хорошо хоть с одной рукой за два года научился сносно управляться. Начальнику штаба 75-й гвардейской стрелковой дивизии. Запрос Прошу проверить журналы боевых действий, донесения комендантской службы, санитарной части и отдела контрразведки за 4–7 июля 1944 года на предмет приёма группы несовершеннолетних граждан, вышедших из расположения противника без документов. Следователь военной прокуратуры, майор юстиции Савельев А. В. Ответ пришёл через 12 дней. Из отдела СМЕРШ 65-й армии, 1-го Белорусского фронта. На ваш запрос нами установлено, что 5 июля 1944 года доставлены из 2-го батальона одиннадцать гражданских лиц: подросток семнадцати лет, назвавшийся Макаровым Сергеем Александровичем, и десять детей в возрасте приблизительно от шести до четырнадцати лет. Документов не имеют. Со слов — бежали из немецкого детского лагеря в районе Барановичей. У детей выявлено истощение, на руках имеются множественные следы медицинских вмешательств. После оказания помощи переданы представителю армейского тыла.

***

Галка сидела на скамье подсудимых и осторожно рассматривала людей в зале суда. Всё происходящее она воспринимала как последнее испытание перед столь желанным забвением. Скорее бы уже. Она пропустила мимо ушей состав суда. Что ей скажут имена и должности совершенно незнакомых ей людей? Если только следователь, как же его, Савельев был ей знаком: сидел по правую руку от прокурора и, кажется, помогал ему находить нужные папки и бумаги. Началось чтение обвинительного заключения. Ей запомнилось только невыносимо тянущееся время. И желание тишины. Не той тишины, приходящей ночью в её одиночную камеру. Той тягучей, липкой тишины, напоминающей ей об Энгеле и заставляющей её до рассвета разговаривать с Ваней, потому что там, где был Ваня, никогда не появлялся Энгель. А ту тишину-забытьё, в которую она впадала на час-другой на рассвете, ту тишину-избавление, которую могла принести ей только смерть. Она жалела только о том, что у неё не осталось сил ни на жизнь, ни на смерть, иначе она сама поставила бы точку в этой истории. ...На основании изложенного следствие приходит к выводу, что Гриневич Галина Анатольевна, находясь в период немецкой оккупации в лагере 14/В близ города Барановичи, выполняла распоряжения администрации лагеря, пользовалась предоставленными ей преимуществами и тем самым оказывала активное содействие немецко-фашистским оккупантам в осуществлении установленного ими режима содержания заключённых. Действия Гриневич Галины Анатольевны следствие квалифицирует как активное пособничество немецко-фашистским оккупантам. Руководствуясь уголовным законодательством Белорусской ССР, следствие считает собранные доказательства достаточными для предания Гриневич Галины Анатольевны суду Военного трибунала. Обвинительное заключение утверждено военным прокурором и направлено в Военный трибунал для рассмотрения по существу. — Подсудимая Гриневич, вам понятно предъявленное обвинение? — Да. — Признаёте себя виновной? — Да. — Желаете дать показания по существу предъявленного обвинения? — Нет. — Суд должен понимать вас правильно. Вы отказываетесь от дачи показаний? — Всё, что мне известно по делу, изложено мною во время предварительного следствия. Показания подтверждаю полностью. Дополнить мне нечего. Председатель кивнул. — Суд принимает отказ подсудимой от дачи показаний. Он сделал пометку в лежавшем перед ним деле и произнёс: — Приступаем к исследованию доказательств. Пригласить первого свидетеля. Галка ожидала увидеть кого угодно, но только не Алевтину Борисовну. Её обрадовало, что старая женщина хоть и выглядела измождённой, но смогла сама дойти до небольшой кафедры, за которой выступали свидетели. — Назовите вашу фамилию, имя, отчество. — Алевтина Борисовна Гриневич. — Год рождения? — Тысяча девятьсот первый. — Место жительства? — Барановичи. Председатель сделал пометку. — Кем приходитесь подсудимой? — Тёткой её мужа. Я его с одиннадцати лет сама растила. — Вам разъяснена обязанность сообщить суду всё известное по делу и ответственность за дачу ложных показаний? — Да. — Государственный обвинитель, ваши вопросы. — Когда вы в последний раз видели подсудимую? — В апреле 1943 года. Она из дому ушла, якобы пальто продавать. Мне потом сказали, что на рынке облава была и она в неё попала. — Что вы можете сообщить суду о личности подсудимой? — Затрудняюсь с ответом, товарищ прокурор. Я её совсем и не знала, только по письмам Митиным. Он курсантом был, на последнем курсе, когда на учениях с ней познакомился. Она детдомовка, лет с десяти в детдоме. Пожениться поженились, а жить негде было. Он в Минске служил, перед самой войной их отправили в Брест на учения, а она на то время ко мне переехала. Митюша попросил. Заботился он о ней, не хотел её одну оставлять. А оно, оказывается, вот как вышло. Змею на груди пригрели. Хорошо хоть он не дожил до такого позора. А мне каково? Гриневичи всегда честные люди были, труженики. По мне, так и не достойна она нашу фамилию носить. — Что вам известно о судьбе вашего племянника? — После освобождения города, месяца через два, я похоронку получила. Погиб Митя под Брестом, ещё летом 1941 года. Похоронка, погиб... Сил хватило лишь на короткий вскрик. — Подсудимая, прошу соблюдать порядок в судебном заседании. Этого хватило, она виновато опустила голову и затихла. В качестве свидетелей выступали какие-то незнакомые ей женщины, которые замечали и лишние порции хлеба, и постиранные вещи, чистоту рук, отсутствие на аппеле. Только вот трактовку они давали свою. А сил возражать у неё не было. Да и что возражать? Рассказывать тут о пережитом с Энгелем? Да и пережитом ли? Поэтому она сидела, понурившись на своей скамье, и молчала. Не отреагировала даже на свидетельства тёти Клавы, которая, как и прежде, прошлась по тем женщинам-свидетельницам, которых она увидела, идя к свидетельскому месту, и припоминая грешки каждой из выступавших. За это она получила два замечания от председателя и удаление из зала суда. Галка вынырнула из своей апатии лишь однажды. Когда свидетельствовал Мельник, с его слов помогавший едой партизанам и поэтому подворовывавший в лагере. Даже на показания какие-то ссылался. А она, мол, никогда не предлагала ему помощи и даже грозилась пожаловаться немцам. Даже припомнил, что после отъезда Энгеля ставший ответственным за ревир Кудль вдруг обратил особое внимание на это и пообещал проверить количество хлеба, получаемого детьми. Точно эта нажаловалась, и, кстати, в тот день её вообще не было в детском блоке. Мол, вот ещё доказательство того, что Гриневич была на короткой ноге с администрацией. Галка сначала вскинулась. Председатель суда заметил это движение и уточнил, желает ли она что-то возразить. Но она лишь отрицательно покачала головой и, махнув рукой, села обратно.

***

— Трибунал вызывает для дачи показаний свидетеля Макарова Сергея Александровича. Галка не поверила собственным ушам. Она сидела, зажмурившись, стиснув ладонями голову, и, лишь услышав его голос, решилась открыть глаза. Это действительно был Сергей. В солдатской гимнастёрке, из которой смешно торчала тонкая, почти гусиная шея. Она медленно поднялась. — Серёжа... Он поднял голову и замер. — Дети... — одними губами выговорила она. — Скажи... дети... Председатель резко прервал её: — Подсудимая! Соблюдайте порядок в судебном заседании. Сергей не сводил с неё глаз. — Живы, товарищ председатель. Все живы. Она всхлипнула так громко, что вздрогнул весь зал. Закрыв лицо руками, она уже не пыталась сдержать рыдания. Председатель подождал несколько секунд и лишь потом постановил вывести подсудимую из зала судебного заседания и вернуть после окончания допроса свидетеля. Сергей рассказал всё прямо и без утайки. Как Галка появилась в блоке в качестве капо, как увидела, что все откладывают от своих порций, чтобы помочь слабым, и решила участвовать, хотя он её об этом и не просил. Попросил, когда понял: после селекций детям не выжить. А они должны выжить, чтобы рассказать о том, что было. Тогда он ей прямо предложил переспать с Пауком, а она с возмущением отказалась. А потом... потом Паук взял, что хотел, не спросив. А всё то, что ей удавалось за это получить, она приносила детям. И всё время пыталась хоть как-то помочь им: словом, взглядом, сказкой на ночь. А Ваня... он тогда не понимал, отчего она так привязалась к этому мальчику. Любая сильная привязанность в лагере — это слабость, а любая слабость — это смерть. Но сделанного не вернёшь. Она хотела спасти ослабевшего малыша и дать ему шанс пройти селекцию, а в итоге погубила. А Энгель, законченный садист, заставил её методично вести счёт ударам. А потом он рассказал про планируемый побег, про требование Кудля, про то, что он согласился раньше, чем рассказал ей. — Товарищ председатель, после побега меня проверяли органы. И сейчас у меня есть предписание, через месяц я иду добровольцем на фронт. Но если вы говорите, что Гриневич виновата в пособничестве, то и я должен сидеть на скамье подсудимых рядом с ней. И вот ещё что: у Гриневич была возможность сбежать. А она ею не воспользовалась. — Вы имеете в виду эпизод вашего побега с группой детей? — уточнил председатель. — Нет. Я предлагал ей присоединиться к нам позже. Но тогда она уже всё решила. Она не могла оставить самых маленьких и слабых. — Тогда о какой возможности речь? — Вот, возьмите этот документ. Я подклеил его как мог. Это рабочая карта. Для восточных рабочих. Товарищи, она могла уехать. Если бы она была пособницей, то она так бы и сделала. А она... она порвала эту карту и предпочла остаться. До конца, понимаете? До любого конца, но вместе с детьми. После возобновления судебных прений Гриневич вновь ввели в зал. Прокурор своей позиции не изменил, сочтя её вину полностью доказанной, и просил назначить наказание в виде двадцати пяти лет лишения свободы. Защитник просил суд учесть смягчающие обстоятельства. От последнего слова Гриневич отказалась. Когда члены суда вышли из совещательной комнаты, за окном уже было темно. Все, кроме Галки, ждали приговора. Для неё, ждущей отчего-то высшей меры и почему-то так и не понявшей, что прокурор её даже не просил, он стал ударом: Руководствуясь действующим законодательством Союза ССР и Белорусской ССР, Военный трибунал ПРИГОВОРИЛ: Гриневич Галину Анатольевну признать виновной в пособничестве немецко-фашистским оккупантам и назначить наказание в виде десяти лет лишения свободы с отбыванием срока в исправительно-трудовом лагере. Срок наказания исчислять со дня заключения под стражу. Меру пресечения оставить без изменения. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

***

Июнь 1953 г. Сергей готовился к долгому, изнурительному разговору, даже медаль «За отвагу» надел. Чтоб не с порога отказали. Ведь за эти восемь лет единственное, что ему, фронтовику, удалось добиться, — это права писать ей раз в полгода письмо. Написав первое, он не был уверен в ответе, но ошибся. Галина ответила. И пусть в письме она больше отговаривала его от дальнейшего общения, призывала его к благоразумию, к тому, чтобы он наконец забыл и её, и Барановичи, и строил свою жизнь, для него это было не главное. Главное, что она не молчала. В каждом письме он умудрялся рассказать ей обо всём, что произошло за эти полгода у него: об учёбе, переезде в Горький, о набережной и Волге, о закатах и рассветах, об успехах детей, с которыми он поддерживал связь. Когда ему дали комнату в коммуналке, он восторженно рассказал ей, какой сделает ремонт к её возвращению и какой красивый светло-зелёный плюшевый плафон он уже купил в комиссионном и как прекрасно они будут вместе пить чай за круглым столом под таким мировым плафоном. Поначалу её письма были сухими, больше похожими на записки. Перевели с общих работ на швейное производство. Разрешили пользоваться библиотекой, можно брать две книги в месяц. А потом она втянулась в эту мечту. В уютную комнату с большим плафоном, в приёмных детей, которых они обязательно воспитают настоящими людьми. А осенью от неё не пришло письмо. Он огорчился, но не испугался. Мало ли, дисциплинарное взыскание. Но когда в мае не пришло второе, он решил поехать, не откладывая. Правда, на деле получилось выехать лишь в начале июня. И вот сейчас он сидит в Явасе, в спецчасти Дубровлага. — Мне нужна справка о заключённой. — Фамилия? — Гриневич. Галина Анатольевна. Ничем не примечательный с виду сотрудник листает толстую картотеку. С каждым листом сердце Сергея бьётся всё сильнее. Наконец нужная карточка найдена. — Умерла от туберкулёза ещё в июле 1952 года. — Вещи? — Не сохранились. Уничтожены по акту. — Где похоронена? — Лагерное кладбище. Общая могила. Могу назвать номер участка. Сергей отказался. Он не верил в загробный мир. А сейчас, наверное, не верил и в мир существующий. Из лагеря Сергей уезжал с огромной пустотой внутри. Дороги он почти не помнил: ни станций, ни попутчиков, ни долгих остановок. Только на Казанском вокзале взгляд вдруг зацепился за знакомый цвет старых шинелей и тесную группу людей под охраной. Немецкие шинели. Те самые. Пленные возвращались домой. Он поднял глаза и почти сразу увидел Франца.Тот сильно изменился. Осунувшееся лицо было покрыто мелкими шрамами, один глаз затянуло бельмом, руки с узловатыми пальцами тяжело лежали на коленях. Но Сергей узнал его сразу. Франц тоже узнал. Медленно достал папиросу, закурил, не отводя взгляда, а потом прикрыл здоровый глаз, словно подавая знак: вижу, помню. И лишь после этого отвернулся к своим. Над платформой ожил громкоговоритель: — Пассажиры, отправляющиеся поездом Москва — Горький! Поезд отправляется с третьего пути через пять минут. Просьба занять свои места.