Часть 11

***

Брандт выслушал Сергея, не перебивая. — Кудль согласился открыть дверь, — закончил тот. — Только открыть? — Да. Брандт коротко кивнул. — Этого достаточно. Он помолчал, что-то прикидывая. — Теперь слушай внимательно. Сергей молча ждал. — Я не пойду с вами. — Я и не просил. — Хорошо. Брандт продолжил так же спокойно: — Если меня увидят возле ревира в это время, первый же начальник спросит, что я там делаю. Ответить мне будет нечего. Сергей кивнул. — Значит, меня там быть не должно. Он сделал короткую паузу. — Но я могу сделать так, чтобы там не было и других. — Как? — Смена идет по расписанию. Люди — нет. Брандт говорил сухо, без подробностей. — Один уйдет раньше. Другой задержится. Третьего пошлют искать второго. На несколько минут участок останется пустым. — Надолго? — Минут пять. — Хватит. — Если не начнете думать. Сергей вопросительно посмотрел на него. — Дверь открыта — идете. — А если... — Никаких «если», — Брандт перебил сразу. — Закрыта — уходите обратно. — Мы потеряем последний шанс. — Лучше потерять шанс, чем жизнь на месте. Если вернетесь, три дня еще будет, мало ли что. Несколько секунд оба молчали. — Еще что-нибудь? — спросил Сергей. — Да, — Брандт посмотрел ему прямо в глаза. — Берешь только тех, кто пройдет весь путь без посторонней помощи. Сергей сжал челюсти. — Понял. — Нет, не понял, — Брандт покачал головой. — Я уже раскусил твой характер. Захочешь сделать по-своему — погубишь всех. Если один остановится, остановятся остальные, а это верная смерть. — Я понял. Брандт поправил ремень. — И последнее. — Что? — После того как вы уйдете, я снова стану охранником. Сергей молчал. — Если вас увидят возле леса — я ничего не смогу сделать. — Понимаю. — Хорошо. Брандт развернулся. — Тогда до завтра. Не прощаясь, он пошел вдоль сарая, заметно припадая на раненую ногу. Сергей нашел Галку возле детей. Она сидела в кругу малышей и рассказывала им сказку. —Нужно поговорить. Она сразу поняла по его голосу, что дело не терпит отлагательств, и молча вышла за ним. Некоторое время они стояли, не глядя друг на друга. — Кудль согласился. Она подняла глаза. — Правда? — Да. На ее лице впервые за много дней мелькнула надежда. — Когда? — Завтра вечером. Она уже хотела что-то спросить, но Сергей опередил. — Не радуйся раньше времени. Молчание снова стало тяжелым. — Что еще? — Он откроет дверь. И за это... — он не мог найти слов, чтобы продолжить. Галка внимательно посмотрела на него. — Что случилось? Сергей сжал кулаки. — Мне нужно было согласиться на одну вещь. Она не перебивала. — И теперь мне стыдно даже говорить тебе об этом. В уголках ее рта вдруг залегли жесткие морщинки. Сергей опустил глаза. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто я решил за тебя. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Но другого выхода ты не видишь, и поэтому все уже решено. Сергей молча кивнул. Галка закрыла глаза всего на мгновение.Когда снова посмотрела на него, голос был спокойным. — Значит, будем исходить из того, что есть. Когда он хочет, чтобы я пришла? — Галка... если ты не можешь... Она остановила его. — Не оправдывайся, все ведь уже решено. И тобой, и им... и мной, просто скажи когда. Сергей отвернулся. — Завтра вечером, после отбоя. Прости. Она ничего не ответила. Только через некоторое время тихо спросила: — Детей ты уже выбрал? Он кивнул. — Только тех, кто сможет пройти весь путь. Она опустила голову. — Остальные... — Не успеют. Несколько минут они молча сидели друг против друга. Наконец Сергей, не выдержав, продолжил: — Если все получится, ты тоже уходи следом. Второго такого шанса не будет. Галка посмотрела на барак. Оттуда доносился детский кашель. Она долго молчала. Потом медленно покачала головой. — Нет. — Почему? — Потому что они останутся. — Ты им уже не поможешь. Она перевела взгляд на Сергея. — Пока я рядом — помогу. — Галка... — Когда они проснутся утром, кто-то должен быть возле них, — сказала просто, без надрыва. — Ты выведешь тех, кого еще можно спасти, — она посмотрела в сторону барака, — а я останусь с теми, кто уйти не сможет.

***

Кудль оглядел стол и остался довольным увиденным. Хлеб и вареный картофель он принес из офицерской столовой. Масло и мясные консервы — из своих личных запасов, оттуда же была и бутылка вина. Тарелки, столовые приборы из нержавейки и две фаянсовые кружки за неимением бокалов. Не так уж и плохо для лагеря. Вот только Гриневич все никак не появлялась. «Даже в лагере женщина умудряется заставить себя ждать», — усмехнулся он про себя. Но спустя четверть часа он поймал себя на раздражении. А вдруг эти русские просто обвели его вокруг пальца и сбежали? Появляться сейчас рядом со входом в лаз было бы полным безрассудством, но из корпуса Якоба был виден хозяйственный двор, и этим можно воспользоваться. Взяв ключи, Франц вышел на улицу. Каково же было его удивление, когда он обнаружил женщину, стоявшую в растерянности около запертой процедурной. — Эй, красавица. Что за фокусы? Что ты тут делаешь? Галка испуганно взглянула на Кудля, и только сейчас он заметил перекинутое через руку платье и туфли в другой руке. — Я не верю своим глазам. Хочешь привести себя в порядок? Похвально. И знаешь, ты смогла меня удивить. Вот уж не думал, что и здесь женщины думают о своем внешнем виде. Пойдем, у меня тоже есть душ. Войдя в комнату, Галка огляделась. Ее удивило, что комната была одна. Довольно маленькая, если сравнивать с комнатами Якоба. На письменном столе, видимо, по случаю отодвинутом от окна, был сервирован ужин. Галка даже загляделась на такое изобилие. — Поторапливайся, иначе все остынет, и этот ужин будет не спасти, — с этими словами Кудль открыл перед ней дверь в маленькую душевую. Помывшись и переодевшись, она с опаской выглянула в комнату. Что кровать, что небольшой диван были пусты. — Гриневич, я тебя вижу, выходи. Только сейчас она заметила сидящего за столом Франца. Она осторожно подошла. В этот момент он встал ей навстречу и, отодвинув стул, предложил сесть. Галка с опаской села на самый краешек стула и замерла в нерешительности. Франц вопросительно поднял бровь, а потом, видимо, что-то поняв, потянулся за куском хлеба и, щедро намазав его маслом, положил ей на тарелку. — Ешь. Она осторожно поднесла хлеб ко рту, вдохнула и откусила маленький кусочек. Этого было достаточно. Оставшуюся часть она доела в три укуса и, только начав есть, поняла, какая же она голодная. А он уже протягивал ей второй кусочек. И ее уже не пришлось упрашивать. Франц тем временем налил обоим вина. — За хороший аппетит, — провозгласил он скорее для себя, чем для нее. Она тоже взяла чашку и пригубила. Вино, казалось, разлилось по всему ее телу легким, давно позабытым ощущением тепла. Кудль тем временем продолжал подкладывать ей еду. В какой-то момент она заметила, что сам он сидит, подперев рукой подбородок, и смотрит на нее. Она вмиг застыла. — Ешь, не стесняйся. Со времен, когда Анита была маленькой, я люблю смотреть, когда едят с аппетитом. Малышкой она была очень капризна и избирательна в еде. Ханалоре из кожи вон лезла, пытаясь накормить этого ребенка. Все изменилось, когда родилась Беттина. У девочки прорезался аппетит, — хмыкнул Франц. — Конкуренция, она такая. Франц широко улыбнулся и снова разлил вино. Галка совершенно не понимала, что происходит. Ни почти ничего из того, что он говорит, выхватывая лишь отдельные знакомые слова, ни то, к чему все это в целом. Какой эксперимент пытается поставить Кудль? Франц же органически не переносил тишины и поэтому всячески старался заполнять паузы разговором. Не важно о чем: о доме, о детях, о том, как он вернется домой и снова станет примерным семьянином, — все что угодно, только не молчание. В конце концов тревога уступила место некой сытой тяжести. Кудль отодвинул стул и, подойдя к шкафу, вынул оттуда небольшой портативный патефон. — Смотри, красавица, чем я разжился в комендатуре. Хоть какое-то разнообразие в этом вынужденном затворничестве. Надеюсь, я не заслушал пластинки до дыр. Под первые аккорды музыки, сопровождавшиеся нещадным шипением, он встал перед ней, слегка склонив голову в приглашении. Она замешкалась от неожиданности. — Ну-ну, красавица, только не говори, что не умеешь танцевать. Это не сложно. А я неплохой учитель. Она опасливо вложила свою руку в его раскрытую ладонь. И совершенно не знала, что делать со второй. Поняв это, Кудль наклонился и услужливо подставил плечо. Его же рука легла между ее лопаток, совсем слегка касаясь ткани. Медленно, даже не в ритм, он осторожно вел ее по комнате. — Осторожно, стол. — Так, внимание на повороте, обходим чемодан и сразу же уходим в сторону от дивана. — Черт, что же за олух местный архитектор. Любая комната должна быть достаточного для танцев размера. Она не сразу заметила, как пластинка закончилась, и различила шипение лишь тогда, когда он остановился. В этот момент он осторожно коснулся губами ее губ. Совсем легко. Поцелуй-вопрос, которым целуют понравившуюся женщину. Галка застыла. На мгновение перед глазами вспыхнула другая жизнь, та, которую она старалась не вспоминать: Митька, уходящий утром в часть. Она смотрела на Франца широко раскрытыми глазами и не понимала, что она здесь делает и почему он рядом с ней. Франц тихо рассмеялся. — Вот уж не думал, что способен кого-то так смутить. Он снова наклонился.На этот раз поцелуй оказался чуть дольше и настойчивее. Наконец-то все стало на свои места. Теперь Галка понимала, что от нее требуется. Она медленно отступила. Подошла к кровати.Дрожащими пальцами начала торопливо расстегивать платье.Франц сначала даже улыбнулся. — Не так быстро... Он сделал еще шаг.И вдруг остановился. Его будто окатили ушатом ледяной воды. Эти дрожащие пальцы, с побелевшими от напряжения костяшками, с трудом расстегивающие платье. Этот бегающий взгляд...Его улыбка окончательно исчезла, уступив место сосредоточенности. Он осторожно отвел ее руки, отметив про себя, как она дрогнула всем телом. Потом застегнул поочередно все пуговицы. — Нет. Я не хочу так. Понимаешь, не хочу. Не через силу. Выражение страха на ее лице сменилось ужасом. Галка не поняла его причин, но поняла слово «нет». Значит, она что-то сделала неправильно. А если так, значит, сделка отменяется. Она уже видела внутренним взглядом, как под дулом автоматов одного за другим выводят из лаза детей. Отчаяние захлестнуло ее. Из глаз брызнули слезы. — Герр доктор, пожалуйста, я вас умоляю, пожалуйста. Я сделаю все, что нужно, все, как вы захотите. Пожалуйста. Он в недоумении смотрел на нее. Слов он не понимал, равно как и не понимал, чего она хочет на этот раз. Ведь и слепому понятно, что добровольным это свидание не было. И тут до него дошло. Дети. Она платит за детей. Франц не был наивным простаком и понимал, что у тех дамочек, которых он встречал в Барановичах и в Минске, были свои корыстные интересы. И, возможно, где-то они и притворялись, изображая повышенный интерес. Но чего точно не было — животного страха, даже больше — ужаса, который он увидел в глазах Гриневич.И именно это лишило его всякого желания продолжать этот вечер так, как он себе представлял. Он тяжело опустился на край кровати, уткнувшись лицом в ладони. Потом встал, вытряхнул подушку из наволочки и переложил туда все съедобное, что еще оставалось на столе. Потом, призадумавшись, открыл дорожный саквояж и добавил еще пару консервов и завернутый в вощеную бумагу хлеб. — Заберешь потом, — коротко сказал он. Плеснув вина обоим, он всунул чашку ей в руки. — За испорченный вечер. Ты только не дрожи. Я не злюсь. Несколько секунд просто сидел, рассматривая пол.Потом неожиданно усмехнулся. — Знаешь... я ведь собирался потом много лет вспоминать этот вечер. Домой возвращаться хорошо, но иметь красивое воспоминание тоже приятно. Он развел руками. — Но не повезло. Галка машинально выпила, но продолжала стоять. Кудль поднялся, снял китель, повесив его на спинку стула. Спокойно проверил, заперта ли дверь, и на всякий случай задернул получше занавеску на окне. Затем, вынув из стола какие-то бумаги, он разложил их на столе. — А теперь спать. Ни тебе, ни мне не нужно знать, что происходит сейчас в твоем блоке. Если будет тревога, всегда можно отговориться передачей дел. Ну не стой же ты столбом. Ложись. Франц похлопал по кровати. Галка невольно отступила назад. Тогда он скатал из одеяла подобие валика и положил посередине. — Ты там, я тут. Просто спим, — изобразил он, сложив ладони под щекой, изображая спящего. До нее дошло не сразу. Она недоверчиво посмотрела на него. Он закатил глаза. — Господи... Стащил сапоги. Не раздеваясь больше, заложил руки за голову и демонстративно закрыл глаза. Через несколько секунд один глаз все же приоткрылся. — И даже не проси, на диване спать не буду. Один раз имел несчастье на нем заснуть. Чувствовал себя примерно так же, как в десять лет, когда маменька отходила меня домашней туфлей за то, что я срезал перламутровые пуговицы с ее пальто для игры в пристенок, — на этих словах он снова улыбнулся и, повернувшись на бок, сделал вид, что заснул. Галка осторожно присела на краешек кровати. Посидела пару минут. Ничего не происходило. Напряжение и страх, вкупе с сытостью, вдруг навалились на нее непреодолимой, свинцовой тяжестью. Голова сама склонилась к подушке, и спустя считанные минуты ее накрыло глубоким, тягучим сном. Около трех часов Франц проснулся сам. Несколько секунд не мог понять, где находится. Потом взглянул на часы. — Черт... Он сел.До машины, которая должна была отвезти его на станцию, оставалось совсем немного времени. Он молча поднялся. Надел китель. В этот момент он почувствовал на себе ее взгляд. Он коротко кивнул ей, всунул в руки наволочку с продуктами. — Сейчас смотри на меня. Это важно. Пять дней, понимаешь? Пять дней, — повторил он нарочито медленно, растопырив перед ней пятерню. Галка утвердительно кивнула. — Ты и остальные, — он указал на нее пальцем и очертил полукруг вокруг нее, — сидят в блоке тихо. Что бы ни случилось, вы не выходите. Запрещено выходить, поняла? Ты и они — внутри. Тихо, тихо. Потом он открыл дверь. Оглядел пустой коридор и жестом позвал ее за собой. Они быстро пересекли двор ревира, никого не встретив. После того как Галка зашла в блок, Кудль замкнул дверь снаружи на тяжелую перекладину.На дверь детского барака он собственноручно повесил табличку: «Typhus. Zutritt verboten.» Несколько секунд посмотрел на нее и, махнув рукой, быстрым шагом пошел прочь. Теперь оставалось только одно дело. Зайти в канцелярию и оставить на столе начальника лагеря рапорт о подозрении на вспышку тифа в детском бараке. Ну и, конечно, самое главное — успеть на поезд в Берлин. Галке и детям не пришлось ждать так долго. Утром, на вторые сутки, начались обстрелы. Она слышала лагерь. Рев моторов, бег, отрывистые крики. Пару раз подходили к дверям блока, и тогда оставшиеся двенадцать малышей замирали на своих койках. Но двери так никто и не открыл. Затем начался обстрел. Кажется, один снаряд со свистом шлепнулся во дворе ревира. Стены вздрогнули, следом раздались шлепки — это о стены били мелкие камушки и комья земли. Галка из последних сил сдвинула несколько кроватей вместе и устроила вокруг себя дрожащих детей. О тех, что ушли, она даже не вспоминала. Просто, вернувшись в блок, отметила, что нет ни их, ни Сергея. А потом было все как во сне. Двери блока распахнулись, испуганные дети плотнее сбились вокруг нее. В дверях стояли двое солдат с красными звездами на пилотках. Какой-то человек бросился к детям. Потом набежали еще люди. Она не слышала звуков, видела только искаженные криком лица женщин из основного лагеря, тянущиеся к ней руки. Ее вывели во двор основного лагеря. У комендатуры на корточках сидели разоруженные охранники, Герман и совершенно пьяный Бах, который отчего-то, как ей показалось, смеялся. А потом женщины начали теснить солдат. Она знала, что они хотят ее крови, и была готова заплатить. И тут тишину прорезала автоматная очередь. После которой тишина стала настоящей. — Всем назад. Здесь теперь советская власть, и никакого самосуда не будет. Суд разберется, суд и накажет.