Глава 1. Укрой меня крыльями.

Январь 2023-го.

Кап. Кап. Кап. Кровь размеренно капает с запястья дальше по пальцам, расчерчивая красные дорожки по трясущейся руке. Капли остаются на некогда белом кафеле уродливыми кляксами. Серафим не помнил, когда убирался в последний раз. Не помнил, когда ел, когда спал, не пугая тех, кто пытался его пожалеть, криками. Он не помнил, когда… чувствовал себя живым вообще. Он привык выливать свою боль в музыке. «Мертвые цветы» вышли в прошлом месяце. Альбом, который так сильно отличался от всего творчества Мукки до этого. Кто-то принял, кто-то — нет. Его реально рвало каждый раз, когда он видел комменты, мол, «Серафим больше не в прайме». Серафим не знал, как ему жить. Как кукла-марионетка, у которой резко отрезали все ниточки и бросили, как слепой котенок, которого оторвали от мамки, он сейчас просто тыкался, куда получалось, и горько-горько… не плакал даже. Скулил. Его же реально… бросили. Говорят, что время лечит. Так страшно по-умному пиздел Федос, пока помогал перенаправить весь этот ужас внутри в музыку. Так говорил Андрюша, чтобы поддержать. Но так не говорил Давид. И… Лали. С Давидом Серафим был знаком давненько, но с Лали впервые увиделся не так давно. И он… испугался. Все было хорошо сначала, да, но потом он просто испугался этой безграничной нежности, трогательной заботы… И осознания. Осознания того, что она знает, почему ему так больно. Осознания того, что она… знает эту боль. Он сбежал, блять. Заперся в пустом доме. Выл. Орал. Сам себя грыз. Бил стены. Бухал. Опять выл. А потом взялся за лезвие опять. Дальше не помнил нихуя. Просто кромсал. Кромсал, кромсал, кромсал… По рукам. Как говорится, все или ничего, блять. Никаких полумер. А потом стало страшно. Когда мир поплыл перед глазами, когда в конечностях появилась ледяная слабость, он испугался. Потому что Серафим не хотел реально умирать. Он хотел… жить хотел! Любить. Быть нужным. А главное… быть любимым. А сейчас телефон из пальцев окровавленных едва не выскальзывает. Сраный айфон реагирует через раз, и за кровавыми разводами на экране не видно, куда Серафим тыкал. Но хотел… ожидаемого. Он думал, что набирает Давида. Знал, сука, как жалок, но все равно проскулил в трубку: — Бля, Давид… Давид, прости, пожалуйста… Можно… можно я приеду?.. Бля… пожалуйста… мне ебать плохо, блять… пожалуйста… В пылу накатывающей истерики он и не понял, что набрал… не того Деймура. И была чертова ночь. Давид сегодня тусовался с Колей Лидой, и Лали осталась дома одна. Спала уже от скуки без любимого мужа… когда на экране высветился контакт Серафима. Сегодня был трудный день. Много работы, работа над альбомами Давида и самой Лали, фотосессия… и больше всего ее изнурило общение с родителями. Виктор и Ксения Лапины… были сложными людьми. Отец Лали был кандидатом в мэры Москвы с уже заранее лидирующим количеством голосов, а мать — холодной светской львицей. Но Лали все равно ездила к ним за Патриаршие пруды, чтобы мочь повидаться с младшей сестрой — Розалией. Той сейчас было тринадцать, у нее начался пубертат, переходный возраст заставлял гормоны бурлить, она начинала бунтовать… и ей было с такими родителями нелегко. Лали поддерживала, как могла. Вот и уснула довольно легко. Но когда позвонил Серафим… почти в три часа ночи… Внутри вспыхнуло беспокойство такой силы, что она ответила тут же, даже не успев выпалить «алло». Лали знала, что сейчас Серафиму… мягко говоря, нелегко. Он пережил тяжелое расставание, вылез из токсичных отношений с Глебом Викторовым, но… ведь далеко не дружеская тревога всколыхнулась, когда Лали услышала его надломленный скулеж в трубке. Она мгновенно сбросила с себя остатки сна и приняла сидячее положение, буквально подорвавшись. Сердце задолбило где-то в голове, пульсация отдавалась в горло и уши, но Лали всё равно залепетала: — Сима?.. Сима, это не Давид, это… я. Ты где? Что случилось?.. Хотя она, конечно, уже… догадывалась. Девушка, у которой с подростковых лет остались маленькие кругленькие шрамики около бедренных косточек. Ожоги от сигарет. После появления в ее жизни Давида, когда Лали была в одиннадцатом классе, приступы селфхарма постепенно сошли на нет, но первые совместные годы жизни Деймур все равно периодами ловил ее за руку, когда она… пыталась зажигалкой себя прижечь в сильные истерики. После свадьбы все… окончательно прекратилось — Давид нашел ей отличного психиатра, психолога… Пограничное расстройство личности, усугубленное нарциссической травмой от родителей, ага. Когда они ее с младенчества по конкурсам красоты таскали, в балет запихнули… Лали знала, что такое боль. Отлично знала. И сейчас… при одной мысли, что Серафиму там сейчас настолько плохо, больно и одиноко… у нее все внутренности скрутились в один болезненный ком. — Сим, я сейчас приеду, — твердо обещает Лали, поднимаясь на ноги. Рыщет в поисках кожаных штанов, свитера… на ходу продолжая: — Но ты говори со мной, пожалуйста. Пожалуйста. Давид забрал их «мерс», когда поехал к Коле, но она вызовет такси. Она приедет. Она… будет рядом. — Я… я… А у него горло сводит. Серафим совсем жалко скулит, когда зажимает рот ладонью, но тогда он чувствует только горький привкус собственной крови, мешающейся со слезами. Он старается. Старается выравнять голос, старается не скулить, старается-старается-старается… Он старался все время их отношений с Глебом. Он очень старался, блять. Буквально… все эмоции в себе давил, пока не накрывало совсем. Он старался быть хорошим, пиздатым парнем, старался быть опорой, пока Глеба корежило его нелеченной биполяркой. Психиатр, к которому Серафима под белы рученьки увели Давид и Федос, диагностировал пограничное расстройство личности. Серафим тоже был больным. Но он старался, старался, старался!.. А потом его просто растоптали. Уничтожили, порезали изнутри, убили… — Не надо, — вдруг почти что твердо выдыхает Серафим. — Не надо, Лаль… девочкам… не надо так кататься… Мне муж твой… мне муж твой башку оторвет и в жопу затолкает… Он поднимается на ноги. Его страшно заносит, и в момент, когда Серафим снова хватается за плитку на стенах, мокрые пальцы с противным скрежетом проезжаются по ней, однако он не упал. Он плетется к выходу из ванной, уже на ходу сипя: — Можно… можно я приеду?.. Я тебя не напугаю? Я просто… я ебать как боюсь один быть, Лаль… Она переживала об одном… и довольно очевидном моменте: — Сим, ты уверен, что сможешь вести машину? — с тревогой интересуется Лали. — Может… лучше тоже такси?.. Конечно, приезжай, я буду тебя очень ждать. Сим, я тебя одного не оставлю. Ни за что. Потому что… черт, Лали помнила их первую встречу. Да, с Давидом Серафим был знаком дольше, но обычно как-то банально не удавалось пересечься ни на мероприятиях каких, ни на тусовках домашних. А потом… Серафим тогда, кажется, угашенный был страшно. После Глеба приехал — тогда же Давид привел Лали на закрытую вечеринку. Она же всего два года как стала самостоятельной певицей, а не просто пела в треках мужа, ей тоже надо было налаживать связи и контакты… и несмотря на то, что все белки глаз у Серафима были красными из-за полопавшихся сосудов, она сразу заметила… насколько они ярко-голубые. И кудряшки эти смешные растрепанные были такими очаровательными, и его манера говорить матом через слово, но при этом писать проникновенные болезненные тексты песен… Лали было даже… больно, когда Серафим ее словно избегать начал. Она даже говорила об этом Давиду. Ее самый лучший и понимающий муж не ревновал, ничего такого… он только успокаивал ее, если плакать начинала. А она плакала. Боялась, что что-то не так сделала. Что… оттолкнула как-то. Лали никак не могла объяснить себе эту странную… потребность в Серафиме. И сейчас, уговорив его наконец взять именно такси, выдохнула с облегчением, даже забыв, что штаны и свитер так и не нашла. Так и осталась ждать в его, блять, в трусиках и тоненькой маечке. Серафим не помнил, как вообще вызвал такси. Не помнил, как ввалился на пассажирское сидение, сжимаясь в самом уголочке, какой-то весь такой маленький и тошнотворно беззащитный в этой своей блядской кожанке, совершенно не подходящей для января, и с запекающейся кровью на пальцах. К счастью, водилы ночами вопросов не задают, от греха подальше, и его просто тихо-мирно везут по указанному адресу, в новенький ЖК «Карамель», который Давид так старательно выбирал для любимой жены. Кажется, он перепачкал даже лифт. Деймуры жили, к ужасу боящегося высоты Давида, не на первом этаже, но оттуда был очень красивый вид, а он для Лали и звезды с неба бы достал. И в моменте Серафиму становится так… мерзко. С себя. Он такой грязный. Он тошнотворный, он неуместный, он… ненужный. Под рукавами кожанки запекалась кровь. Кажется, не до костей порезал, просто много и часто, в некоторых местах кожу снимая лоскутками, поэтому сейчас так жгло. Серафим этой болью наслаждался, упивался почти, потому что она напоминала, что он еще жив… И вместе с тем ему было так страшно, блять. Страшно умереть. Страшно… остаться одному. Страшно от того, как сильно больно ему сейчас было. Страшнострашнострашно… Кажись, опять ревел? Он даже не успел постучать в дверь квартиры. Кажется, Лали пасла его в глазок, потому что открыла, как только он появился на этаже. Опухшие от слез глаза ничерта не увидели сначала, но когда Кайнов подошел ближе… он, зареванный, изрезанный, продрогший и просто разбитый, вдруг замер, смотря на почти голую Лали с таким благоговейным восхищением, от которого у любой бы засосало под ложечкой. — Ты… — И столько в этом сорванном голосе было восторга. Не пошлого восхищения большими сиськами, тоненькой талией и аппетитной задницей, как было у многих, а именно… Так его папаша-священник иконами восторгался. — Ты такая… красивая, Лаль… Она всего на мгновение вспоминает, что… весьма неодета — ведь как проснулась, так и тряслась над телефоном, так и пасла его, действительно, в прихожей… и на это же мгновение в ней вспыхивает что-то болезненно-голодное, что-то, что ощущалось так приятно и… правильно, когда он назвал ее красивой. Да, Лали замужем, и у нее прекрасный муж, которого она очень сильно любит, но… она ничего не могла поделать с тем, что, познакомившись с Серафимом, просто… пропала. А потом ее обеспокоенный взгляд цепляется за кровь на его пальцах. — Сим… — почти хрипит Лали. — Сим, давай, проходи… Она запирает дверь на замок чисто интуитивно, никак не акцентируя на этом собственного внимания — через секунду после уже забыла, закрыла или нет. Потому что… ее трясло. Она боялась за него. Нет, если смог доехать и не отсечь кровью, то это уже говорит о том, что порезал неглубоко, скорее всего, просто действительно остервенело себя кромсал, возможно, даже не разобранной бритвой, и это… хорошо. Насколько может быть в такой ситуации, блять. — Давай-давай, садись, — все еще испуганно лепечет Лали, буквально давя ему на плечи, чтобы на пуфик в прихожей плюхнулся. — Сейчас, сейчас… И сама же сгибается, дрожащими пальцами ботинки расшнуровывая, помогая ему их снять, а потом… аккуратно-аккуратно за куртку принимается. Там, где кровь уже запеклась, она к рукавам присохла, и это… могло быть очень неприятно. Но Лали предельно осторожна. И когда и Серафим теперь остается в майке… Лали видит. Видит порезы за обеих руках. Кровь действительно уже почти остановилась, и вдруг… Лали, едва ли не всхлипнув, Серафима просто к себе прижимает. Едва ли не лицом в свою грудь впечатывает, позволяя обнять себя за талию, пачкая розовый шел тонкой маечки кровью, а сама пальцами в кудряшки зарывается и… держит его, держит… — Ты не один, — лихорадочно шепчет она. — Ты не один, Сим, я… никогда не оставлю тебя одного, слышишь? Ты не будешь один, я не позволю… я… Серафим задыхается. Казалось, что до этого он даже не дышал. Словно легкие буквально слиплись, трахею перекрыло, и вот в груди были два насквозь прогнивших мешочка, которые только распространяли по всему организму гниль. Он ощущал себя… мертвым. Почему-то, таким… утопленником. В смысле, влажным, разбухшим, тошнотворно пахнущим, но ни на что больше не способным. А сейчас… сейчас… Вся его суть заполнилась сладким запахом ее духов. Серафим знал — Давид мог покупать Лали самые дорогие духи любых стран, ссаный долларовый мультимиллионер… или миллиардер уже… А она все равно иногда пользовалась самыми дешевыми с запахом печеньки. Печеньки. Тубероза какая-нибудь?.. Серафим в душе не ебал, что это такое, но он знал: это — запах Лали. Все, с чем была связана Лали, было исключительно прекрасным, и сама она была… красотой. Вот если бы сама категория красоты спустилась с небес и решила бы стать человеком, у нее бы было лицо Лали. Она бы была… самой Лали. Он ластится ближе. Сам подставляется под ее руки, сам буквально выпрашивает новой порции ласки. Серафим совершенно… он так изголодался по теплу. Не по ебле, не по каким-то спонтанным связям. Он соскучился… по прикосновениям. По нежностям. По пальцам, перебирающим кудряшки. По дурным поцелуям в запястья изрезанные. Серафиму казалось, что нет ничего интимнее, чем касаться чужих шрамов. У него ведь этого… даже в отношениях не было. Не в последний год точно. Только когда Глеб этого хотел. А Серафим — тактильная тварь ведь, ему надо ластиться, надо касаться, надо целовать, надо… любить… Любить. У него блядски перехватывает дыхание, когда он к Лали жмется, ощущая… такой щенячий восторг к ней. К нежности. К теплу. — Прости… прости, пожалуйста… — глупо шепчет Кайнов, а сам аж щекой об нее трется. — Я не хотел… Не хотел пугать… просто стало… очень больно… И тип… одиноко… Я очень… очень боюсь… один… Себя боюсь, понимаешь?.. — Я… понимаю, — вдруг выдыхает Лали, и по тону ее становится так очевидно… она не лжет. — Я понимаю, мой хороший. И ближе его к себе прижимает, вдруг… нагибаясь и в макушку целуя. Зарывается носом в кудряшки, вдыхает запах крепкого «Винстона» и крови… и чувствует себя гораздо спокойнее… даже несмотря на то, что собиралась сейчас сделать. Серафим был… ее доверием. Давид был истинной опорой, но с Серафимом у них существовала такая незримая связь, по которой Лали тосковала каждый чертов раз, когда его не было рядом, когда он сбегал, отталкивал, как ей казалось… а теперь он был в ее руках, такой напуганный, нуждающийся, что она просто… просто… Лали уже давно поняла и приняла, что не чувствует себя по-настоящему цельной, полноценной какой-то, если они не втроем. Она, Давид… и Серафим. Ее Сима, к которому она питала бесконечно нежные чувства, к которому привязалась так быстро, как щеночек, которого даже если с поводка отпустить… он все равно рядом лежать будет и буквально скулить, чтобы его снова пристегнули. И сейчас… Лали слегка Кайнова от себя отстраняет. Но не для того, чтобы оставить без своего тепла, а чтобы… показать самое интимное. То, что видел только Давид. — Посмотри, — шепчет она, повторяя: — Я понимаю. И приспускает резинку трусиков… обнажая собственные шрамы у бедренных косточек. Беленькие, кругленькие, маленькие… но их было так много… Серафим смотрит. Смотрит на эти кругляшки — некоторые почти идеально ровные, некоторые немного кривые… Какие-то более старые, почти незримые, какие-то — продолжают напоминать о себе… даже сейчас. Даже сейчас, после многих лет счастливой семейной жизни с Давидом, который ее на руках носил и каждый ее след на земле целовал. — Я так… звезды раньше… рисовал… — вдруг признается Серафим оглушенно. Весь взъерошенный, нахохлившийся, как птенец. Давид вот был львом. Серафим сейчас — нахохлившийся вороненок, отчаянно жаждущий тепла. — Просто желтые кругляшки, знаешь? И если… Он не договаривает. Слова кажутся такими лишними сейчас, когда он может… самыми кончиками изрезанных, огрубевших пальцев, перепачканных собственной кровью, коснуться ее шрамов. Он мягко, так трепетно обводит эти кругляши, чтобы потом… от одного проложить дорожку ко второму. А потом еще к следующему, и к следующему, и… Наконец все становится понятно. — Созвездия, — завороженно выдыхает Кайнов. — Ты… ты как звездное небо, знаешь?.. А я… я блядская заплесневелая… слойка с вишней… И так вдруг смешно с этого сравнения становится, что даже истерика отступает на второй план. Потому что Серафим дышит. Дышит рядом с ней… дышит ей. Он даже улыбается, блять, когда снова жмется щекой к ее животу, обнимая… слишком, блять, крепко… — А Давид? — вдруг глупенько интересуется Серафим. — Давид тогда кто?.. — Давид — лев, — вполне ожидаемо говорит Лали нежно-нежно. — Причем не Симба даже… а прям Муфаса. А ты… никакая ты не плесневелая слойка с вишней. Ты — ворон. Со своей мудростью, как бы ты это ни отрицал периодами… и невероятно… красивый… Да, она тоже это сказала. Даже… с дрожью выдохнула скорее. И вдруг… сама вниз опустилась. На ее бедренных косточках остались кровавые росчерки, она так и не поправила трусики, но встала на колени, чтобы его руки в свои взять. Руки рассмотреть. Видела же, как Серафим неосознанно пожмурился, когда она его предплечья аккуратно развернула… и потому заботливо на порезы подула. К счастью, кровь уже остановилась — запеклась вся. И Лали бережно осматривает, чтобы оценить, нужно ли зашивать. Она… знает, что такие случаи уже бывали. Давид лично возил его накладывать швы, а Лали потом так горько плакала, навзрыд буквально, узнавая о случившемся лишь постфактум… но сейчас это были поверхностные окровавленные черточки — кожу верхнюю срезал сильно, и оттого могло быть очень больно, жечь же должно… — Сим, давай я обработаю… — просит Лали жалобно-жалобно. — Я… очень аккуратненько. Больно тебе никогда не сделаю. Я… Признание застывает на языке. Катается на кончике, как маленький кубик льда… «я люблю тебя». Любит же. Любит так, что дышать одновременно и трудно, и в то же время хочется жадно вдыхать воздух полной грудью, глотать его, как живительную влагу… Любит так, что хочется… целовать. Касаться. Нежить. Ластиться. Лали видит в Серафиме не друга, блять, а мужчину, от которого… даже могла бы представить малыша. Такого же голубоглазого, кудрявого и гиперэмоционального в обоих родителей… Она вообще о многом мечтала и думала, когда оставалась наедине со своими мыслями. И сейчас… Лали, захлебнувшись словами, не договорив… смотрит на Серафима снизу вверх, и в оленьих глазках читается… так много. И теперь она просто… опускается ещё ниже, касаясь губами его запястья. Не свежих порезов, а старых, которые сейчас все равно заново обвела стекшая кровь. И теперь… она останься на губах Лали. Как алая помада, как розовый бутон… И Серафим… не понимает. Не понимает, что сам потянулся в ней, чтобы большим пальцем… то ли стереть, то ли еще больше собственную кровь размазать. У Серафима губы искусанные, а у Лали очень мягкие. Он даже как-то… стебался, что, мол, пусть его тоже накрасит, хотя бы губы намазюкать, вишенкой будет пахнуть, ага… Он задерживает руку на ее губах, а потом вдруг… сам же ее и отдергивает. Пугается, блять, своих реакций. Пугается ее нежности. Пугает того, что его кровь запекается на его губах, словно оставляя на Лали какую-то… особенную, темную метку. Но ведь… ему нельзя!.. Ему нельзя… Сейчас, когда он своей кровью рисовал карту созвездий на ее бедрах, он не мог отделаться от навязчивой мысли, что… пачкает ее. Собой. Нельзя. Лали должна быть счастливой. Лали должна быть счастливой. Лали должна быть… счастливой! Счастливойсчастливойсчастливой! А в мозгу все долбит… Что она хотела сказать? И почему он… знает, что Лали не смогла произнести? Это так странно. Не говорить, а… чувствовать человека на каком-то подкожном уровне. Словно мысли Лали текли по его оголенному мясу, проникая к сердцу… Нельзя. Разве Серафима… разве Серафима вообще можно любить?.. Разве он может… разрушить единственное безопасное место на всем белом свете? Место, где его… почему-то, ждут. И если сначала он сам не понял, что едва ли не в стенку вжался, оглушенный интимностью момента, то сейчас опять вперед подался. Сам не понял, чего хотел, в итоге едва на Лали не завалился… но все равно обеими руками ее обнял. Уткнулся носом ей в плечо, задыхаясь ее запахом, и просто… — Я… не специально от тебя… убегал… — шепчет Серафим, чувствуя себя таким страшно слабеньким, блять. Из головы намертво вылетело то, что она просила дать ей его обработать, но это он тоже не специально, он просто… сука, он так устал… — Я просто… я испугался, блять… того, что ты… что мы… Связаны, да? Мысли разбегаются, как собственная кровь сквозь пальцы, а Серафим головой мотает так отчаянно, просто… не веря, блять, что заслуживает счастья. Но Лали, кажется, верила за двоих. Потому что она обнимает его в ответ. Не до конца запекшаяся кровь отпечатывается на ее шелковой маечке, оставаясь бордовыми полосами на розовом. А Лали цепляется за Серафима отчаянно, задыхаясь почти и сжимает… так крепко-крепко. Не дает дышать ни ему, ни себе. — Чего ты испугался?.. — шепчет она ему на ухо. — Что мы… что?.. Она ведь тоже это чувствовала. И от этого голова кружилась. От этого колени подгибались. От этого хотелось смеяться и плакать. И от этого прямо сейчас ее сердце долбит с такой силой… что Серафим в таких крепких объятиях точно это чувствует. Но ответ она ему не дает. Потому что… — Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжает шептать Лали, невольно касаясь губами его уха. — Что ты мне… не подходишь. Что я не могла бы быть счастливой рядом с таким, как ты. Что ты не заслуживаешь. Но Сим… Я никогда не была счастливее, чем в тот вечер, когда мы осенью в «Мутаборе» тусили, помнишь? Ты, я и Давид сидели под светяшками на широкое качеле, просто болтали, смеялись… ты успел дать мне куртку раньше Давида, чтобы я не мерзла, и он смешно ворчал… у меня в глазах лампочки эти в какой-то момент все просто поплыли, потому что я поняла, что… я плачу. От смеха и… счастья. Серафим Кайнов, ты… нужен мне. И вот… оно вырывается наружу. — Когда мы с тобой говорили про «Дом Дракона». Когда мы с тобой договаривались когда-нибудь побывать в Японии в цветение сакуры. Даже когда ты был объебанный, и я это видела, я просто… я хотела забрать эту боль себе. Ты нужен мне. Ты. Вместе со всем, что в тебе есть. И когда ты от меня бегать начал… Я была в шаге от того, чтобы… Снова начать прижигать себя. Словила сильную истерику, втайне от Давида купила пачку сигарет… именно «Винстона», как Серафим курил, и так хотелось… сделать себе больно. Потому что его рядом не было. Потому что он пропал по непонятной ей причине. Остановило только то, что не хотела волновать и пугать мужа. — Сим… — всхлипывает Лали куда-то ему в кудряшки. — Не уходи… не уходи, пожалуйста… Вообще. Никогда. Меньше часа назад он сам скулил, что очень боится оставаться один. А теперь вдруг она плакала, прося его не уходить, и это… это… Серафиму кажется, что внутри его бедовой головы что-то крошится. Ему слышится звук битого стекла, он физически ощущает, как эти осколки режут его внутри, как там, по горлу, по легким, по всем внутренностям течет его черная кровь… А потом она меняет цвет. Оказывается, что кровь у Серафима вполне себе красная… Потому что вся тьма из него в этот момент вытекла. Потому что нарыв вскрыли, и пускай это больно, пускай гной хлещет, за ним наступает… освобождение. Серафим не понимает, что заливает маечку Лали теперь еще и слезами, но кажется, что они впервые за долгое время… прозрачные. Он плакал беззвучно, но ебанным фонтаном, и чувствовал, что становится… легче. — Ты че… ты че, Лаль, бусинка, бусь… — бессвязно лепечет он, гладя Лали по спине, хотя у самого руки опять тряслись от переизбытка чувств. — Ты че… мы… мы в Японию съездим!.. Насмотримся на сакуру, закошмарим азиатов… мы… я все сделаю, Лаль… Просто… просто ты меня… Люби. Его прошибает, как от разряда тока. Он еще крепче прижимается к Лали, буквально вжимается в нее, мелко трясясь. Мир вокруг полыхает розовым шелком, печеньками и теплом ее рук, а Серафиму, попершемуся в январе в одной майке и расстегнутой кожанке, наконец-то по-настоящему тепло. — Меня… меня по-моему… — чуть заплетающимся языком продолжает Серафим. — Смажет ща… Тепло… с тобой… Нет, нет, нет!.. А если… а если все приснилось?.. А если… — Сейчас я тебя уложу, — смеется сквозь свои жемчужные слезки Лали. — И там же и обработаю. И не спорь!.. Так они и поднимаются на ноги — не расцепившись, далеко не с первой попытки, постоянно заваливаясь… но доходят до кровати. Не дивана в гостиной, блять, а до… спальни. Супружеской. Лали помогает Серафиму улечься и снова целует окровавленные костяшки пальцев, когда приподнимается, чтобы уйти в ванную, а он все равно беспомощно хватает ее за руку. — Я сейчас, вороненочек, — ласково улыбается она. — Буквально одно мгновение. Возьму перекись там, диски ватные, бинты… Возвращается действительно быстро, потому что буквально летит. На маленьких таких оперенных розовых крылышках, как у ангелочков с милых картинок. И долго-долго говорит, пока руки его обрабатывает. Возмущается тем, как несправедливо обошелся Отто со своей дочерью Алисентой в их сериале, и говорит, что они бы Таргариенами, которые бы всех объединили. Ведь они только что… своих драконов укротили. Лалина Среброкрылая ластилась к Серафимову Вермитору. Лали говорила о Японии, что «Тетрадь Смерти» из-за него посмотрела. Говорила, как восхищается его вокалом, буквально считая его своим любимым певцом в его жанре. Говорит, говорит, говорит… а на пол падают окровавленные, насквозь пропитанные ватные диски. Один за другим. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Пока его руки не остаются чистыми — просто слегка воспаленными. Тогда Лали наносит мазь и бережно заклеивает порезы большими послеоперационными пластырями — у самое постоянно ножки стирались, и только космопоры ее и спасали. И когда Серафим засыпает… она ладошку на его щеке держит. И ведь он руку поверх положил, в ответ крепко-крепко держал… И тогда Лали свободной рукой, не высвобождая ту ни в коем случае, взялась за телефон. Дело шло к раннему утру, Давид и так должен приехать около девяти, но сейчас было почти пять… и она ему набирает. Гудки не идут долго. — Давид, — тихо шепчет она. — Можешь приехать? У нас Серафим. Уже все хорошо, но… Серафим сам тем временем был расслаблен донельзя — просто вот… лужица любви и чистого обожания. Но, несмотря на это, его сон оставался болезненно-чутким. Он что-то то ли пищит, то ли скулит сквозь полудрему, придвигаясь ближе к Лали, проталкивая ногу между ее, чтобы максимально близко оказаться. Чтобы… не отпустить. Мог бы — на голову бы залез, да девочка же, нельзя так… — Блять, — выдыхает Давид в трубку. — Родная, я уже еду. Он не спрашивает, как это произошло, какого черта, почему вообще Серафим оказался у них дома, а главное — почему его вообще спасала Лали. Он просто, не попрощавшись ни с кем, только куртку набросив, выскакивает на улицу, гремя ключами от машины. Может, он… дурной совсем? Любой бы ревновал. Давид не ревновал. Он видел смыслом своей жизни то, чтобы Лали была счастлива, а она никогда не была счастливее, чем когда они были втроем. Он любил и Серафима, реально одно время собираясь отпиздить ебучего Глеба по истинно тагиловским традициям. Для Давида, как для льва, главы прайда, да и просто мужика с большой буквы, было чертовски важным быть защитником… А кто может быть более нуждающимся в защите, чем два таких хрупких пограничника? — Заехать в аптеку? — на ходу интересуется Давид, уже садясь в машину и ставя телефон на подставку с громкой связью. — Я тут. Говори со мной, ладно, принцесса? Ты как? Не напугалась? Разумеется, он, блять, переживал за свою женщину. Он до сих пор помнил, как Серафим позвонил ему… тогда. Помнил стеклянный взгляд, помнил откровенный коматоз, помнил прорезанные до костей руки, помнил, как… нитки кожу в единое целое соединяли. Помнил и шрамы бугристые, которые Серафим долго прятал от Лали, помнил потухший голос… и ту мысль, словно Кайнов умер. Внутри. Давид сам испугался. А что, блять, говорить о Лали? Ну… так он думал… — Ты моя умница, Лаль, — все шепчет он, срываясь с места. — Спит? Не… не буянит? И снова — безопасность Лали превыше всего. Если буянит, он, блять, лично какую-нибудь психиатрическую скорую организует, но частную. Но, кажется, на фоне тихо?.. — Спит, — продолжает шептать Лали… и сама ещё ближе придвигается. Они — сплетение рук и ног, но она умудряется изъебнуться так, чтобы аккуратно Серафиму на грудь лечь. Но вот чуть сбоку, чтобы размеренному дыханию не мешать. А у самой, кажется… оно только что окончательно остановилось. Сердечко делает «бум-бум», блять, потому что… они сейчас так близко, так интимно, так уютно… — Я все обработала, — снова шепчет Лали в динамик. — Все в порядке, мой хороший. Но, кажется, я… И осекается. Сердце снова долбит, но… как ей сказать мужу о происходящем?.. тем более — пока он ведет машину после несколькочасового стрима у Коли. Это элементарно опасно, и теперь Лали переживает ещё и за Давида. Но как будто… надо попытаться все объяснить до того, как он приедет и просто увидит комок из своей жены и лучшего друга?.. — Я тебя очень сильно люблю, мой львенок, ты же знаешь? — тихо начинает она. — Ты — моя первая любовь. И последняя. Но… Не единственная?.. — Но, кажется, я только что едва не сказала Симе, что… — любит и его. — Все хорошо, я его успокоила и… показала свои шрамы. Но… Давид, малыш, мой котенок, я… я… Он должен знать, что для нее значит… эти шрамы вообще показать. Это… так очевидно. Но страшно. С губ Давида срывается шальной вдох. Он знал, конечно. Долгое время Лали не показывала их даже ему. Стеснялась, боялась, переживала, считая, что это делает ее… порченой куколкой. Таких ведь обычно никто не любит, но Давид доказал обратное. Он зацеловал каждый, доказывая свою безграничную любовь и словами, и делом, не останавливаясь на чем-то одном, и продолжал доказывать это до сих пор. Но он ведь… он все понимал. Когда Лали выла, не понимая, почему Серафим ушел. Когда постоянно перед всеми совместными мероприятиями спрашивала, будет ли там Кайнов. Но, кажется, окончательный момент осознания наступил тогда, когда он нашел у Лали пачку «Винстона». Он не стал ничего говорить. Он просто не выпускал ее из своих рук, целовал еще сильнее и головокружительнее, повторял, что любит, буквально через каждое слово. Потому что это был момент осознания… И принятия. Давид всей своей душой, во всех вселенных безгранично любил Лали, как женщину. Он любил Серафима, как самого лучшего друга, почти брата и… того, кто дополнял его, давая Лали то, чего не способен был дать сам Деймур. Абсолютно счастливой они могли ее сделать вдвоем. А еще Давид просто совершенно искренне не хотел, чтобы Серафим умер. А он умрет. Без Лали. Без самого Давида. Звезды сошлись, да? — Я сильнее, Лаль, — почему-то и сам шепчет Давид. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я тебя люблю. До луны и обратно, во всех вселенных, больше, чем вообще всю эту жизнь. И я… На самом деле, ему немного неловко. С непривычки. Он еще пытается, блять, прикинуть, вместятся ли они втроем на их кровать. Очевидно, что надо будет еще сильнее расширять жилплощадь? — И он тебя тоже любит, — мягко продолжает Давид. — Просто пока не может сказать. Его уебок… слишком переломал. Но я… — А вот тут с губ даже срывается смешок. — Черт, а вы мне место на кровати оставили? Если нет, то я буду его отвоевывать. Ему неловко пока что, да. Но сейчас Давид всеми способами пытался вселить в Лали понимание того, что он… принимает. Да он бы никогда в жизни не смог не принять счастье смысла всей своей жизни! — Тут… тут полно места… — глупенько щебечет Лали, просто пытаясь… осознать, что ей только что сказал муж. — Боже, Давид, я… я так тебя люблю… и ещё собираюсь поспорить с тобой, кто сильнее… И наконец на выдохе прикрывает глаза. Вслушивается в сердцебиение Серафима, пульсирующее аккурат под ее ухом, и… умирает внутри, тут же воскресая заново. Возрождаясь из пепла буквально, блять. Потому что…. Потому что… Они же у нее самые лучшие. Оба. Что бы о себе ни думал Серафим, например. Они оба… оба — те ее частички, которых ей недоставало годами. Те, кто могут сделать ее цельной, кто может… сделать ее такой бесконечно счастливой… Давид вскоре приезжает. Отпирает все замки ключами — явно по пути заметил кровавые отметины в лифте, капельки на полу в прихожей… но больше крови не было. И не будет. Она осталась на маечке Лали и останется в прошлом. Потому что отныне она будет так любить Серафима, что ему в голову не взбредет что-то снова с собой делать. Давид заходит в спальню. Лали не соврала — места с кровати было ещё полно, потому что она так и лежала на самом Серафиме сверху, сжавшись в комочек, как котенок. И взгляд, который она подняла на мужа в этот момент… Как же много он говорил. Благодарность. Бесконечная любовь. Бескрайняя вот просто. — Ты… устал? — тихо интересуется Лали с мягкой улыбкой. — Давай, ложись, львеночек. Я сейчас лягу между вами. Чтобы оба чувствовали ее присутствие и… ее любовь. Любовь, которой было так много, что… хватило сразу на два сердца. Сначала Давид просто садится на кровать. Весь взъерошенный, явно задолбанный гиперактивным Колей и вообще длинным стримом, но такой… домашний, он даже сам не осознавал, насколько нежный и теплый взгляд у него был, когда он смотрел на развернувшуюся перед ним картину. Так смотрят… на свое. Так смотрят на тех, кого готовы защищать даже ценой собственной жизни. Так смотрят на… семью. — Стой, подожди, — мягко тормозит Давид жену. — Он тебя сейчас не отпустит. И правда. Стоило Лали только немного пошевелиться, как Серафим еще крепче ее руку сжал. Он чему-то нахмурился сквозь сон, кажется, что даже всхлипывает… А Давид так умилительно утробно ворчит: — Спи, бедося. Никто ее у тебя не крадет. Это ведь даже… ну, не про делиться было. Не про условное «сегодня она с тобой, а завтра со мной». У Давида пока не сложилась картинка, но он в жизни не ощущал чего-то более правильного, чем момент, когда аккуратно расцеплял пальцы Серафима, чтобы Лали могла удобно лечь между ними. И пока она устраивается… у него вот сил хватает только футболку с себя снять и завалиться рядом, обнимая жену за талию. Сверху лежала рука Серафима. Под пластырями Давид не видел весь масштаб катастрофы, но невольно прикидывает, что в аптеку бы… заглянуть надо. И доставку заказать. Лали — клубнику в шоколаде и какой-нибудь огромный букет пионов, Серафиму — ящик ссанины типа оригинального редбулла. Чтобы не втыкал. И… пиздюлей лечебных. Нашел, блять, по кому убиваться. — Кинг-сайз нужен, не меньше… — смешливо шепчет Давид, мягко целуя Лали в нос. — И кондиционер… Мне уже жарко… У него все еще… не сложилась картина. Типа… организации быта. Паранойя Деймура диктовала ему, что все должно быть продумано на сто шагов вперед… а лев в груди уютно урчал, что срать на это. Главное — чувства. — Испугается еще, когда проснется, — продолжает Давид, снова ее целуя, и при этом делая все так аккуратно, чтобы и Кайнова не разбудить. Но просто… перла из него, блять, эта кошачья нежность… — Я бы решил, что все приснилось лично. — Я тоже, — тихо хихикает Лали. — Я точно… не сразу все осознаю утром. И устраивается так вот… на спину ложится, чтобы точно оба могли обнять с двух сторон крепко-крепко… и самой мурчать хочется, осознавая, что… ее мальчики рядом. Оба. И Серафим, и Давид… Давид, который уже начал планировать… — Будет у нас king-size, — шепчет Лали, блаженно прикрыв глаза. — Все будет.