Глава 2. Эта боль не закончится.

Утро вышло… жарким. В прямом смысле. Лали с двух сторон напекли два горячих мужских тела, и когда она проснулась первой… аж вовсю мощь ощутила то, что Давид вчера сказал про кондиционер. Ее же ещё и одеялом заботливо укрыли. И сначала она посмотрела на спящего мужа — картина, с которой она умилялась уже несколько лет хлеще, чем с фоток с котятами, а потом… несмело перевела взгляд на Серафима, и сердце снова зашлось в лихорадочной долбежке. Не пожалеет ли Кайнов сейчас обо всем? Не испугается ли? Не скажет ли, что они больные, что лично ей нахуй лечиться надо, блять?.. И все равно… она не может не протянуть онемевшую руку, чтобы аккуратно убрать с его лба кудряшки. Улыбается, умиляясь теперь и ему ничуть не меньше, и… не удерживается. Быстро-быстро легонько чмокает его в самый уголок губ… чем и будит. — Ой… — неловко шепчет Лали, тут же испугавшись. У Серафима глаза — как у образцово-показательного невдупленыша. Под веками — как будто с тонну песка насыпали, потому что нарыдался вчера, под кудряшками в черепушке — сонная каша, но первое, что он делает — опасливо касается щеки Лали. Самыми кончиками пальцев проводит, гладя… а потом, когда до мозга запоздало доходит, что она самая что ни на есть реальная, он аж дышать на мгновение перестает. Через ее плечо ему было видно взъерошенную макушку Давида. Очевидно, что вот великого и ужасного Муфасу смазало в итоге позже всех. Он сто процентов… очень много думал. Прямо вот так, что умные извилины в голове и закипели. А чего… думал?.. Уголок губ горел в том месте, где их только что коснулась Лали, и Серафим сам не понял, что прямо… улыбается. Это было совершенно искреннее движение, но почти забытое, потому что в последнее время в своих шедевроотношениях он… много рыдал. Много кричал. Много выл. Много умолял, много просил… А теперь вдруг улыбался, и это ощущалось, как заново учиться ходить. Заново учиться… жить. Он аж засмущался, блять, этого вполне обыденного жеста. Так и зафырчал в итоге, опять еще ближе подбираясь, чтобы Лали носом в шею уткнуться, оттуда глухо и чуть по-детски бурча: — Руки… пиздец чешутся… А у нее… аж писк невнятный вырывается от того, как сильно ее мурашит. Вот от того, как уткнулся ей в шею, да. Так близко, что она могла чувствовать его дыхание. — Я запрещаю чесаться, — по итогу кое-как мямлит Лали, обнимая Серафима в ответ обеими руками. — Чешется — значит заживает. Потом ещё сильнее будет. Она ведь… переживает. Чтобы корки не содрал, чтобы не занес инфекцию… а то ведь дурной, как мальчишка в песочнице. Они с Давидом оба такие и есть. Играют со своими машинками… и вот куколку себе завели. Одну на двоих. Лали жмется и сама близко-близко. Баюкает буквально его в своих руках, утыкаясь носом в его кудряшки. И… улыбается. Просто вот губы сами собой в улыбке и растягиваются. Лали… любит. Любит так сильно, насколько это возможно… и невозможно даже. Обоих. — Может, ты… голодный?.. — заботливо интересуется она, так к своей груди его и прижимая… чтобы слышал, как там, в грудной клетке за огромными сиськами-то сердце колотится маленьким молоточком. — Или налить тебе кофе? Или… Поцеловать. Она хотела его поцеловать. Это все ещё ощущалось странно. Просто… сама возможность вот так нежиться с Серафимом. Перебирать его кудряшки, целовать в макушку… и прижимать к себе, да. А при мысли о возможном поцелуе… сердечко очередной кульбит сделано — и Кайнов совершенно точно его щекой почувствовал. Но Лали… не могла, блять, иначе. Из нее перло. Свежие корки под пластырями неприятно натягиваются, когда Серафим чуть приподнимается, чтобы… Он сам сначала не понял, что там за «чтобы». Неясная мысль вспыхивает в мозгу той самой лампочкой из гирлянды, под которой они сидели тогда в «Мутаборе». Она быстро тухнет, потому что мозг Серафима сейчас просто не способен был рассуждать и строить какие-то логические цепочки, но этот маленький взрыв оставляет после себя волну странного тепла, которое он тоже… забыл, блять. Ему ведь в последнее время всегда было холодно, а сейчас тепло, даже жарко… Его взгляд останавливается на пухлых губах Лали, и отводить его Серафим не спешит. У него часто были такие… импульсивные мысли. Бывало, что он делал что-то, а осознавал потом только когда все уже произошло. Бывало… вообще не осознавал. Так он впервые попробовал наркоту. Так впервые взялся за бритву. Так и ебался впервые. Серафим до сих пор так и не вспомнил, с кем — ему потом было просто грязно и мерзко. В душ полез. Чуть кожу с себя не содрал, ага. Типичный пограничник, короче. Поебаться без чувств. Нанюхаться. Покромсать себя, чтобы отвлечься от боли внутри, перенаправить ее. Но всегда эти порывы были направлены исключительно на саморазрушение. А сейчас… Наверное, это даже не было полноценным поцелуем. Просто прикосновение губ, почти что целомудренное, но это снова ощущалось гораздо интимнее, чем любой секс. И в моменте хочется… продолжить. Хочется углубить поцелуй, хочется… почувствовать… — А я вам не мешаю?.. У Давида спросонья голос — это буквально низкочастотное урчание льва. Голос сел, охрип, звучал чуть резковато, и это… действует на Серафима, как ледяной душ. Он-то, блять, еще даже не догадывался о том, что они тут порешали. Он даже… подумать не мог!.. И теперь Кайнов, чувствуя, как сердце пытается вырваться сквозь ребра, а сквозь трахею не проходит воздух, подрывается, опасно заваливается, едва не навернувшись мордой в пол… если бы его Давид не поймал. — Все, блять, все, ты куда полетел, — пытается… мягко, насколько это возможно, прошептать Давид. А бедосю этого… аж клинит в моменте, блять: — Прости!.. Прости, прости… простите… я… я не должен был… Простите, блять… пр… простите… — Сим, Сим, Сим!.. — панически пищит Лали и… Не придумывает ничего лучше, чем просто навалиться на него всем телом и прижать обратно к подушкам. Раненые запястья трогать сейчас явно нельзя, и это Лали соображает мгновенно, потому просто переплетает с Серафимом пальцы, впечатав его руки по обеим сторонам от него головы. Теперь она буквально на нем сидела, смотрела сверху вниз, тяжело дыша, и… — Спокойно, — мягко, ласково просит она. — Мы с Давидом вчера все решили. Я ему все рассказала. Ты можешь… оставаться с нами столько, сколько сам захочешь. Со мной. И если честно… я бы хотела, чтобы навсегда. Ты же помнишь, что я обещала?.. Ты больше не будешь один. Я не позволю. Я… Лали — тоже импульс чистой воды. Такая же пограничница, такая же местами пугливая, плаксивая, эмоциональная, чувствительная… и чувственная. И сейчас она резко нагибается к Серафиму, чтобы как-то отрезвить его… или, наоборот, опьянить, чтобы он мог осмыслить то, что Лали только что сказала. Она в его губы буквально впивается. Размыкает их языком, проникая внутрь… и горячо выдыхает. Можно сказать, искусственное дыхание сделала, блять. Это так не задумывалось, но… Лали просто изо всех сил сдерживала стон. Стон облегчения, стон… долгожданности. Потому что она не раз представляла, какими бы на вкус были его губы. Потому что она не раз представляла… каким бы он был на вкус сам. Потому что она… любит его, мать его. И сейчас, углубив поцелуй максимально, она делает его спокойнее и медленнее. Позволяет языкам мягко сплестись, ласкать друг друга… у самой внутри пожарище настоящий, языки пламени облизывают легкие и сердце, обугливают ребра, пока эпицентр пламени концентрируется в низу живота… Но Лали не давит. Отстраняется медленно-медленно, давая Серафиму отдышаться, и все равно снова уже куда невиннее касается его губ своими напоследок. Его руки она так и не отпустила, держала ладони вжатыми в подушки, так и сидела на его бедрах… — Тебя никуда не гонят, — снова говорит она. — И никогда не прогонят. Давид, скажи же?.. А Давиду все еще до пизды неловко. Нет, это не вызвало в нем какой-то вспышки болезненной ревности, как можно было бы ожидать. У него даже мысли не мелькнуло о том, чтобы, допустим, вышвырнуть Серафима за шкирку, как котенка несчастного. Просто… это ощущалось так странно. Они жили вместе так долго, вдвоем, сформировали свой быт, прячащийся в розовых пушистиках Лали и адидасе Давида… А теперь здесь появляется третье лицо. Обычно эту фразу используют для обозначения кого-то чужого, но… Серафим не был чужим. Никогда. С одной стороны, это ощущалось, как будто подглядывать за чужим счастьем. С другой… это было их счастье. У Давида все еще оставалось очень много… в первую очередь, даже технических вопросов. И новая кровать в корзине, ага. Но если бы его заставили выбирать между тем, видеть Лали безгранично счастливой или осознанно лишить ее этого целого счастья… Ладно, выбора бы не было изначально, потому что для Давида даже вопроса бы не стояло. Если бы его спросили, чего он хочет больше — организовывать похороны лучшему другу или вместе мемасничать над совершенно тупыми шутками, его ответ тоже был бы очевидным. Ему просто, сука, все еще было неловко и… непривычно, что ли. И потому у великого и ужасного льва было страшно глупенькое выражение лица. Осознание того, что у него реально нет и намека на ревность, оказалось ошеломляющим. И… Деймур вдруг улыбается. — Пиздец ты храпишь, кстати, — невозмутимо комментирует он. И Серафим, даже явно чисто неосознанно, язык ему показывает, ворча: — Я рыдал, епт!.. У меня истерика была! Нос заложен! А потом вдруг затихает опять, несчастным щеночком смотря на Лали снизу вверх. Секундная вспышка панической атаки была весьма удачно погашена — как напоминание о ней, остались только мокрые дорожки, уже успевшие расчертить щеки. Но губы горели от поцелуя, и… Они только что целовались. Она была ебанной мечтой. У Серафима ни разу не было такого, чтобы человек тебя понимал… даже лучше, чем ты сам можешь понять. Никто и никогда не ощущался… как потерянная половинка его черной души. Он испугался. Испугался, как последняя тварь, той нежности, с которой она к нему относилась. Той нежности, которая перла из него в ответ. Испугался и того, какая связь мертвым узлом уровня пакетов из «Яндекс Лавки» завязалась между ними с первой же встречи. Лали была женой Давида. Давид был мужем Лали. Они безгранично любили друг друга, и Серафим… даже думать ни о чем подобном не мог. А сейчас казалось, что пазл наконец-то сложился полностью. Еще одна дурная слезинка скатывается по щеке. Не от боли, как было обычно — просто… от переизбытка каких-то ярких, хороших чувств, которые Кайнов даже осознать не мог. Когда ты долго-долго живешь в постоянной боли, все внутри даже чисто инстинктивно противится пониманию того, что тебя… Принимают. И любят. — Укуси, — вдруг тоже почти пищит Серафим. — Бля, бусь, пожалуйста… Блять, нет. Он сейчас проснется. Розовая сказка рассыплется, и… Давид ему пиздюлей надает. Или… Нет. Лали теплая, Лали реальная, и Лали… Лали… Лали слушается мгновенно. Снова опускается ниже — могла бы прихватить и за руку, но… те заклеены обе, да. Поэтому Лали прихватывает зубками кожу на его шее. Несильно, не больно, но небольшой след остается — как раз с другой стороны от татуировки. И на этом Лали не останавливается — спускается ещё пониже, кусая теперь и выпирающую ключицу… И потом снова к лицу его возвращается. Как поцеловала один раз — просто не могла не остановиться. И теперь принялась зацеловывать точечно вообще везде, где могла — в нос, в скулу, в губы, в бровь, кажется, даже в глаз чмокнула и сама же с этого засмеялась… — Видишь? — мурлычет она. — Это не сон. Это не видение. Я же знаю, о чем ты подумал, я же… я же тебя чувствую. И Давид не против, и… мы просто теперь… семья?.. Наконец-то да. Так, как и должно было быть с самого начала. Так, как и требовала ее душа с самого момента знакомства. Лали урчит почти, пока трется своей щекой о скулу Кайнова, потом — носиком о носик. И снова привстает, отпуская наконец скованные руки Серафима и протягивая раскрытую ладонь к Давиду: — А ты чего там? Не думаешь же, что я тебя без утреннего поцелуя оставлю?.. Забавно, что при этом Давид даже не сразу среагировал. Стадия принятия лишила его всякой быстроты реакции, и сейчас он, взрослый мужчина с большой буквы, главный решала во всех семейных вопросах, та самая стена, за которой мечтает оказаться каждая женщина… так по-мальчишечьи глупо интересуется: — А можно?.. И надо было видеть, как резво подскочила Лали, чтобы утянуть в жадный поцелуй и его. Даже вот… причмокивание такое раздалось. Как говорится, если бы могла — сожрала, но госпожа сегодня милостива, поэтому просто целовала. И у Давида внутри… затрепетало все вновь. Потому что он бы спиздел, если бы сказал, что вот их… новый статус не взволновал его, ведь… Он все еще не очень понимал, как все организовать. Это порождало неуверенность, как и то, что Лали в первую очередь Лали едва ли не облизала всего Серафима… Но потом Давид понимает. Понимает, почему Лали это сделала. У него были несколько лет счастливой семейной жизни, где он любил и был любимым, продолжая это делать до сих пор. А у Серафима была просто… бесконечная агония и боль, постоянные эмоциональные качели. Видно же, что просто… изголодался по теплу. Даже сейчас, когда Лали просто немного от него отошла, видно, что обратно тянется, смущается от этого страшно… Это внезапное осознание пробило Давида каким-то… особенным чувством. Чем-то таким вот… семейным. И он улыбается, но не успевает ничего сказать, потому что… — Правда?.. Вопрос, сорвавшийся с губ Серафима, прозвучал… с такой почти детской надеждой. Он сомневался. Переживал. Боялся. И поэтому так важно было услышать… еще одно подтверждение. — Правда, — заверяет Давид, но беспокойство Кайнова не унималось: — Я просто… мне ж твой папаша, Лаль, башку открутит. Да и… блять, я просто… проблемой быть не хочу вам… — Да какой проблемой, Сим! — аж строго хмурится Лали. — Ты бы никогда не стал проблемой. Менталка шалит? Так у нас обоих периодами тоже, и на такие случаи у нас есть отличный врач в пиздатой частной клинике. И… вообще, как может быть проблемой любимый человек?.. Она ж ещё вчера это сказать хотела. Вот прямо… о своих чувствах. Но тогда, ещё не поговорив с мужем, считала это нечестным, а сейчас… когда они уже решили, и… она может… — Я тебя люблю, Серафим, — выдыхает Лали. — И сразу оговорюсь, что… не только как друга, как ты мог заметить, надеюсь. Ну, поцелуй же это достаточно показал? Если нет, она ж ещё добавит. — И тебя я тоже люблю, — повторяет она, повернувшись и к супругу. — Я вас обоих так обожаю, что сожрать готова. И затискать. И… В дурной головушке мелькает мысль, что… и многое ещё она готова с ними сделать, особенно учитывая, что Лали до сих пор была только лишь в домашней маечке и трусиках, и как бы… но ладно. Мальчики и так явно озадачены, не хотелось их совсем смущать… Хотя саму мысль о том, что потом они смогут… взять ее вдвоем… аж на приятную дрожь пробирает. — Кто-нибудь голодный? — бодро спрашивает Лали. — Я вот точно. Хотите, я сделаю вам что-нибудь пиздатое? А вот мальчики про такое еще не думали. Мальчики… свыкались с новой действительностью. Давид в голове уже обрисовывал их быт, Серафим — переваривал… признание. Это было так… так… Он бегал от Лали, боясь нежности, боясь того, что его ответное чувство — это проблема… Ведь все казалось логичным! Лали замужем за Давидом, но сейчас она целовала его прямо на глазах мужа, говорила о любви… А Деймур его не пиздил. И точно не выглядел злым, а скорее даже… по волосам вот потрепал. Лед в груди трогается. Серафим расплывается в глупой улыбке, пряча лицо в ладонях, когда совершенно по-щенячьи скулит: — Я это… я не умею завтракать… Пошло еще со времен наркотических, а потом продолжилось. И когда он под руководством Давида и Федоса пытался таблетки пить. По утрам тошнило так, что кусок в горло не лез, и желудок словно отвергал даже попытки закинуть в него пищу. — Ну, не то что бы у тебя был выбор, — хмыкает Давид. — Лапу давай, поднимайся. Серафим с его помощью встает. После вчерашнего перфоманса его еще немного пошатывало, но в пространстве удержаться он смог. Под пластырями чуть неприятно потянуло рассеченные запястья, но Серафим все равно растерянно улыбался, пока Давид говорил: — Ща, чуть попозже вылезем, вещи твои заберем. Ну, или купим чего, если надо. Но для начала надо позавтракать. — Да попытаюсь я, емае… — ворчит Серафим. — Я… это… я… И аж задыхается. Щеки краснеют, Серафим чуть неловко бьет себя по ним, чтобы в итоге выдавить: — Лаль, я тебя пиздец люблю! Я вас обоих ебать люблю! И, под такой раскатистый львиный смех Давида, он чмокает Лали в губы и скрывается за дверью, чтобы в ванную нырнуть. Просто… умыться. В себя прийти. Ну, долбанулся об угол, конечно, но с кем не бывает… А когда Давид и Лали остаются в спальне вдвоем, он обнимает ее за талию, и… Случается момент озарения. — А Роз сегодня привезут?.. — Ой… А Лали-то про это напрочь забыла, да. Ее младшей сестре только в сентябре того года тринадцать стукнуло, но она уже мнила себя очень взрослой, а главное… была огромной фанаткой Глеба ТДД. В тринадцать, блять, да. Лали искренне не понимала, что в таком возрасте мелочь вообще в его песнях понимает, но… — Да, точно же, — спохватилась и она. — Ее отпустят к нам на все выходные. В пубертат Розалия ворвалась с ноги, блять. Уже отрастила грудь почти как у старшей сестры, уже краситься начала… особенно фанатела по помадам. Особенно — по красным. И все слушала и слушала постоянно «Три дня дождя», вечно его оправдывая за любой проступок и как будто… к Серафиму и ревнуя даже?.. Лали сейчас искренне запереживала, как бы эта маленькая бестия не триггернула чем Кайнова, блять… — Может, договориться на следующие?.. — пытается найти выход она. — Когда хотя бы все немного устаканится, ну или… Поздно. В прихожей раздается протяжный, нетерпеливый звонок в дверь. Сейчас у Роз была та фаза, когда ещё и любила волосы закручивать. Наверное, тоже на кумира, блять, насмотрелась. А ещё… да, когда Давид и Лали ей открывают, у нее на губах красная помада, и в целом она уже выглядела постарше своих лет. Свой натуральный цвет волос у Розалии был посветлее, чем у Лали, более русый, но она все равно мечтала через годик покраситься в тотал блонд… — Вы че такие странные? — интересуется девочка прямо с порога. И самое, блять, глумительное в этой ситуации то… что на Роз-то надет ТДДшный мерч. — И тебе привет, Роз, — протягивает Давид, оглядываясь на дверь ванной. Он едва заметно кивает Лали, а потом невозмутимо бросает: — Так, девочки, развлекайтесь, я ща умоюсь, и… И дверь открывается, выпуская Серафима. С кудрявых прядей капала вода — кажется, он очень старался привести себя в чувство, и в итоге стал выглядеть… как мокрый щеночек с этими своими изрезанными руками, заострившимися скулами и ярко-голубыми глазищами с мокрыми ресницами. — Лаль, я… — начинает было Кайнов, а потом осекается. — Ой. Конечно, он зацепился взглядом за мерч. Это ощущалось, словно тебя с холодной комнаты вытянули на январский мороз и сверху окатили ледяной водой. Только при этом в этом тепле ты прожил всего один вечер, а потом… прошлое снова напоминает о себе. Серафим вспоминает мгновенно. Все гадости, которые слышал в свой адрес. Все измены. Многочисленные, сука, измены. Маниакальные обвинения в том, что это он сам во всем виноват. Что это Серафим, якобы… недостаточно любил. Или там не выебал, когда Глебу очень хотелось, а сам Кайнов ощущал себя овощем. Или… не так посмотрел. Не так поговорил. Серафим всегда… был «не так». А Бог, говорят, любит троицу. Ну и вот, он бы с Лали и Давидом свою троицу и закрыл. Он пиздец как старался улыбнуться. В конце концов, это сестра Лали, Серафим додумался. Совсем малявка еще. Для нее Глеб — красивый парень, поющий грустные песни. Ты не поймешь, что такое — любить человека с БАР, пока тебя не размажет его биполяркой до состояния фарша. А когда это накладывается на то, что у тебя у самого менталка шалит… — Привет, Розалия, — на выдохе говорит Серафим, стараясь звучать как можно дружелюбнее. — Я Серафим. Наверное, знаешь. Ну конечно, блять, знает. Сам Кайнов не замечает, что тянется к обработанным Лали запястьям, пытаясь расчесать порезы сквозь пластыри. Это было просто нервное, неосознанное, потому что боль всегда возвращала в реальность. Но звук, с которым ногти шкрябали космопоры, замечает Давид, и… Он по ладони шлепнул. Несильно, но достаточно, чтобы Серафим встрепенулся, хлопая глазами. — Извини, — глупо просит Кайнов, привыкший всегда считать себя во всем виноватым. — А вы че на пороге стоите?.. — Роз только пришла, — объясняет Лали, тут же оказываясь рядом с Серафимом, чтобы крепко переплести пальцы… чтобы точно не пытался ничего себе разодрать, чтобы чувствовал, что она рядом… — У меня совсем вылетело из головы, что она на эти выходные тоже у нас… — Спасибо, сестричка, ты так меня ждала, — в своей подростковой манере бухтит Розалия, впрочем, тут же переводя очень заинтересованный взгляд на Серафима, которого так нежно мацала за ручку Лали… — Приятно познакомиться. Люблю некоторые песни. Под некоторыми… подразумевались фиты с ТДД, разумеется. Ведь Роз была из тех фанаток, что настолько верны своему кумиру, что практически не слушают никого другого — даже родную сестру и ее мужа. И вот она смотрит, смотрит, смотрит на их руки… — А что здесь происходит?.. — Ничего, во что тебе можно было бы совать свой маленький носик, — грозится Лали. — И если ты расскажешь об этом родителям, то мы с тобой очень сильно поссоримся. — Ты меня теперь за кого вообще воспринимаешь? — фыркает Роз. — За доносчицу? Хочешь себе двух мужиков, так еби двух мужиков… Особенно если это означает, что Глеб… теперь свободен?.. — Роз!.. — аж ахает Лали. Быстро же смекнула, мелочь. — Роз, выбирай выражения, — ворчит Давид. — И тебя это не касается. Факт. В какой-то мере, сама девчонка была права — Виктор Лапин открутит головы всем, когда узнает, что у них появился третий. Для него и отношения Лали с Давидом были высшей формой извращения, но появление Серафима было бы слишком. Но Давид надеялся, что именно окончательное подтверждение того, что Серафим расстался с этим мудаком, сможет заставить Розалию держать язык за зубами. Однако… — А че, малая, отношения должны только на ебле строиться? Нет, головой Серафим понимал, что мелкая еще просто ничего не понимает, и спорить с ней о выборе формулировок было бы тупо. Он вообще часто за слова цеплялся, как дурак, за что ему тоже постоянно высказывал Глеб. Но в моменте расколотый пограничным расстройством личности мозг не смог сдержаться. Потому что, сука, он считал. Про песни. Намек. С совместных фитов начиналась их с Глебом история, и когда вчера Серафим заполз в эту квартиру, пачкая все вокруг кровью и рыдая… Он сам не понял, что перешел в болезненный режим защиты. Не только себя. Лали. Давида. В первую очередь, Лали. — В отношениях еще любовь есть. Нежность. Принятие. Понимание. Защита. Забота. Ничерта не ограничивается просто еблей, — продолжает Кайнов. И… — Но твой ненаглядный, кстати, способен только трахаться, потому что никаких чувств в этом выжженной биполяркой мозгу нет. Если тебе интересно. Он абсолютно точно… абсолютно точно зря это сказал. Нельзя было спорить с сестрой Лали, нельзя было вываливать это, но исцеление не случается за один день. И сейчас Серафим… аккуратно высвобождает руку из ладони Лали, но целует ее пальчики, прося: — Я это… я чайник поставлю. И просто сваливает на кухню так поспешно, словно переполненное абьюзом прошлое сейчас гналось за ним адскими псами. — Роз, — хмуро качает головой Лали. — Ты просто… Да, девочка-подросток. Бунтующая малолетка, уверенная, что все уже понимает. И младшая сестра действительно хмурится в ответ, уже собираясь огрызнуться, мол, если бы Глеб не мог любить, он бы не писал такие песни, но… Вдруг Розалии становится даже стыдно, потому что она видит… Как тоскливо старшая сестра смотрит в сторону кухни, где только что исчез Серафим. Это все… явно задело Лали, а Роз никогда не желала делать ей больно по-настоящему. Просто заносило иногда. А теперь… Лали уже явно собирается пойти за Кайновым, беспомощно обхватить саму себя руками, саму себя обнимая, потому что… страшно же. У них все только началось… вчера. Вчера ему ещё плохо было, да настолько, что руки все себе изрезал, и на маечке Лали все еще осталась кровь… — Да все-все, — неуклюже мнется младшая Лапина. — Типа… извини. И первая, уже успев разуться, идет на кухню. Лали в своем испуге… сейчас действительно побоялась увидеть, что Серафим мог пожалеть или… поэтому на месте замерла несчастным олененочком, и пока ее приводил в чувство Давид, мягко обняв и целуя в висок, Роз настигла Кайнова первой. Он стоял на месте и абсолютно пустым взглядом смотрел на то, как светится чайник, грея воду. — Ты не думай, что я глупая, — вдруг говорит Роз. — Ну типа, знаешь… что не понимаю ничего. Может, у меня ещё и нет своего опыта, но эмпатию никто не отменял, — надо же… какие слова знает. — Почему ты здесь? Он… сделал тебе что-то плохое? Это была ебнутая история. Впервые прямо по-серьезному Серафим с Глебом расстались еще до того, как он взялся за «Мертвые цветы». Потом, когда эта исповедь боли, буквально выстраданная в самой страшной депрессии, где почти каждая песня звучала как признание в любви, хотя многие говорили о ненависти, вышла, Глеб послушал и поскакал просить прощения. Серафим простил. Сука, да как он мог не простить? А потом… — Да нет, наверное, — неожиданно легко пожимает плечами Серафим, хотя и сам не понял, что перед этим молчал целую вечность. — Просто сказал, что ему со мной все-таки скучно. А когда меня схватило паничкой и я выл, угрожая, что порежу себе горло, если он опять уйдет, он сказал, что я заебал со своим нытьем, и ушел, хлопнув дверью. Вроде к Даше. Не знаю. Не думаю, что он понял, че он сделал. Нет, наверное, Глеб все-таки умел любить. Только вот он был готов любить тогда, когда ему удобно и хорошо, когда облизывают его. Он не признавал, что тем, с кем он пытается строить отношения, тоже может быть плохо, больно и отвратительно. Он просто… сиял, блять, ссаная рок-звезда. Это сейчас Серафим мог хотя бы об этом говорить. А тогда, когда он остался в квартире один, с осколком от кружки у сонной артерии, он не мог даже дышать. Глеб даже бровью не повел. Просто ушел, как бы любезно разрешая распоряжаться своей жизнью, как Кайнову вздумается. Вчера говорил, что любит. На следующий день — «убей себя, пожалуйста, мне так похуй». Выглядит, как сцена из тупого фанфика, но… вот такой была жизнь с солистом «Три дня дождя», блять. — Показывать ниче не буду, — криво усмехается Серафим, поворачиваясь лицом к Роз. И видно, что даже от одних воспоминаний… внутри него все равно что-то трещит. — Руки, то бишь. Просто… не хочу быть в твоих глазах злодеем-бывшим, который теперь пришел облапошивать твою сестру и ее мужа. И все равно вот отшутиться пытается, как может. Она ж все-таки… ну, маленькая. Девочка еще. А ты реально ниче не поймешь, пока по тебе лично не проедется этот асфальтоукладчик в лице Глеба Викторова. — Извини, — продолжает Серафим. А у самого все взгляд невольно на выход с кухни падает. Он… он напугал Лали?.. Он ее расстроил?.. — Я не должен был на тебя триггериться. Просто… меня корежит еще, короче… А по Роз видно, что она прям… подгрузилась. Воображение у этой девочки было очень живым, и она лихо представила все то, что Серафима описал. В ее голове они с Викторовым обязательно должны однажды столкнуться, когда она станет немного постарше, и стать новыми Сидом и Нэнси, даже если со смертельным исходом таким же. Малявочка прекрасно и живо умела ещё и романтизировать всякую грязь — откуда в ней только это берется? А хуй знает. Но она точно знает, что Серафиму сейчас все равно искренне сочувствует. Ну то есть… дерьмово, что так случилось. Но ее пубертатный мозг все равно исторгает через ее рот: — Мне очень жаль, что у вас всё так вышло. Серьезно, я не вру! Но может… это просто значит, что вы друг другу не подходите?.. И это приводит ее и к первоначальному вопросу… — Но что ты делаешь здесь? Ну типа… с Лалькой и Давидом. Она там в коридоре чуть не разрыдалась, когда ты от нее отошел. Я ее такой давно не помню. Ну в смысле… чтоб не с Давидом так себя вела. Других друзей четы Деймур-то Роз повидать успела. И Русика, и Данечку, и Колю… а вот Серафима встретила впервые. И впервые ее сестра так цеплялась за кого-то… кто, ну, не ее муж. Глупое сердце в груди Серафима совершает болезненный «бум». Разумеется, он верил Лали. Безоговорочно, искренне, нежно. Он не врал, когда говорил о своих чувствах к ней, и тем более не сомневался в ней. Просто… слишком глубока была травма. Слишком его сломали прошлые отношения. И сейчас было стыдно, грязно, мерзко, но… Роз сказала, что не видела, чтобы Лали так себя вела с кем-то еще, кроме Давида. И это… Серафиму никогда не говорили, что он нужен. Что он важен. Его никогда не понимали со всей этой придурью в голове, не понимали, что ему тоже может быть плохо. В него не верили. Черт, да ему даже о любви не говорили! До вчерашнего момента. До того, как в его жизнь полноценно ворвалась Лали и ее нежная любовь. Давид со своей безграничной защитой. И тогда… Серафим в моменте аж плечи расправляет. Его потрясывает. Его будет накрывать. Ему еще будет больно. Плохо. Он еще будет ломаться. Он еще будет бесконечное количество раз просить прощения. Не все получается починить сразу. Но любовь… настоящая, искренняя любовь… Она ведь не может не совершать чудеса. — Мы теперь… — выдыхает Серафим хоть еде чуть сипло, но решительно. Он снова бросает взгляд на коридор, где остались Лали с Давидом… и продолжает, чуть повысив голос, так, чтобы они тоже слышали: — Мы теперь семья, Роз. И я пиздец как сильно люблю твою сестру. Ну, и Давида тоже, конечно, но Лали сильнее. И Розалия, конечно, намек считывает. Ну, тот, что был посвящен ее сестричке. А для себя она делает определенный помешанный вывод… Глеб окончательно свободен?.. Да, даже если ей сейчас тринадцать… ну, подождать два-три года?.. Она же фанатка. Она упорно идет к своей цели, блять. Но зато в то же время на кухню входит наконец Лали. Она, конечно же, услышала, что сказал Серафим, и… для нее не было ничего важнее. Ее долго приводил в чувство Давид в прихожей, просто помогая дышать, и сейчас, ворвавшись на кухню, Лали просто… к Серафиму прижимается. Утыкается носом ему в шею, смыкая руки за его талией… Почти всхлипывает даже. — Сим, все хорошо, — убеждает она. — Все… идеально, если честно. Никогда ещё не было идеальнее. — А ты чего… — совершенно растерянно начинает Серафим. Но все равно, первое же, что он сделал — это крепко обнял ее в ответ. — Ты чего… ты чего ревешь тогда? Он растерялся, да. Для него слезы всегда были самым ярким признаком вины, боли, того, что его ненавидят, и сейчас… Лали плакала, а говорила совсем о другом, и мозг предательски выдавал нихуевый такой сбой системы. И надо было видеть, какими жалобными глазами Серафим посмотрел на вошедшего следом Давида. А он, первым делом все равно деланно строго посмотрев на Роз, говорит что-то вроде бы и понятное, а вроде бы и не понятное абсолютно: — Это от счастья, балда. Давайте завтракать наконец. О том, что плакать иногда можно от переизбытка самых светлых чувств, Серафиму еще предстояло узнать.